неизвестный

      Скинув пакетик с травкой на стол, Лиза убрала на место стул, на котором только что стояла. Бабушка редко заходила на кухню, - ей банально тяжело было это делать из-за возраста, - поэтому всё, что той нельзя было видеть, лежало на верхних полках навесных кухонных шкафов. Там много чего хранилось в своё время, но теперь это можно было спокойно доставать оттуда.       Теперь некому случайно увидеть что-то нежелательное.       Девушка не понимала, что ждёт её в ближайшем будущем. Что будет с квартирой? На какие деньги хоронить бабушку?… Радовало лишь то, что умерла она после недавнего совершеннолетия внучки, а не раньше - разборки с опекой проводить совсем не хотелось.       Свернув подготовленный листок бумаги в трубочку, Лиза приоткрыла его и аккуратно засыпала измельчённую траву, а после подогнула края, не давая сбежать ни одной пылинке. Она не впервые делала это - были инциденты и до этого. Было понятно, что нормально слезть с тяжёлых не получится, поэтому эпизоды чересчур сильного желания чем-нибудь закинуться было решено перекрывать лёгкими наркотиками. И тот факт, что по сути она просто меняет наркотик на наркотик, Лизу не заботил.       Она хотела верить в лучшее.       Поджегши самокрутку, девушка села на стул и сделала затяжку, пытаясь расслабиться. Специфический дым наполнил лёгкие.       Минус травы в том, что эффект от неё нужно ждать больше часа, в отличие от доводящего до эйфории за десять минут мефедрона. Но мефедрона рядом не было - была трава.       Девушка усмехнулась, обессиленно запрокинув голову.       «У вас ведь есть компания? Ваня говорил мне об этом… Можно я стану её частью?… Из-за употребления у меня совсем не осталось друзей, а о вас он отзывался крайне хорошо».       Он сам хоть понимает, насколько жалко это звучит?       Сжавшись в калачик, девушка продолжала курить, слепо надеясь на быстрый эффект. Впервые попробовать марихуану ей дал Пушкин. Он не знал и не знает до сих пор, что тогда это был совершенно не первый опыт употребления для Лизы. Уже тогда она баловалась веществами, наивно надеясь, что ни к чему плохому это не приведёт. У меня всё под контролем, я смогу бросить.       Но чем дальше - тем сильнее путаешься в нитях зависимости. Она связывает конечности и разъедает мозг, заставляя внутренний голос кричать и кричать о необходимости очередной дозы.       И каждый раз Лиза вновь остаётся у разбитого корыта.       Хочется сбежать отсюда. Сбежать от зависимости, от этих серых домов и одинаковых дворов, ото всех знакомых ей людей. Девушка, если подумать, никогда не хотела ни с кем из них общаться. Она всегда ждала подвох, нож в спину, и ей никогда не было комфортно в компании. Тревога незаметно подкрадывалась, хватала Лизу своими липкими руками и громко шептала требование уходить.       И когда-нибудь, хочется верить, она обязательно сбежит ото всех.       Но зачем же ждать это неизвестное «когда-нибудь», если сбежать можно прямо сейчас? Можно пробраться на крышу одного из ближайших домов и спрыгнуть вниз, уйдя из всего этого цирка. Или употребить столько тяжёлого, чтоб умереть только в ожидании эйфории. Или вскрыть себе вены вот тем большим ножом, который лежит у раковины…       Но нет. Пока рано. Девушку ещё не настолько потрепала жизнь, чтоб так радикально от неё сбегать.

***

      На улице уже светло. Светло, но очень серо. А чего ещё можно было ожидать? В конце ноября всегда так. Совсем скоро зима. Она, накидав на землю снега, чуть-чуть разбавит серое белым, и редко появляющееся солнце будет кидать свои лучи сугробы, а те - ярко блистеть от этого.       Коля, открыв шторы, отошёл от окна, нахмурился. Непроизвольно закусив губу, он вновь и вновь прокручивал в голове сон, приснившийся ему этой ночью.       Он видел чёрного с головы до ног котёнка, который в этом сне являлся его домашним питомцем. Гоголь не помнил, как этот котёнок появился у него дома, но точно знал - именно он принёс его сюда. Котёнок был очень ласковым, всё время лез под руку, ожидая поглаживаний, но при этом не был слишком навязчивым. И Коля с удовольствием гладил его, перебирая пальцами мягкую шёрстку.       Но вдруг котёнок повёл его куда-то, прыгнул на подоконник и встал на задние лапки, взглядом указывая на ручку. Коля сразу понял, чего то хотел, и аккуратно открыл створку, запуская поток свежего воздуха. Малыш потянулся, вытянув передние лапки вперёд, и юноша вновь стал гладить его.       А затем котёнок спрыгнул и полетел с восьмого этажа на холодный асфальт.       Паника подкралась к горлу Гоголя, стало тяжело дышать, а картинка перед глазами стала мутнеть и темнеть. Но юноша на поводу у своих чувств побежал прочь из квартиры. Летя по лестнице, он врезался в кого-то пухлого светловолосого мужчину с банкой пива в руках. Тот погрозил ему кулаком и крикнул вдогонку какую-то угрозу вроде «закопаю!», но подросток не обратил на это внимания и поспешил дальше.       Оказавшись на улице в простой одежде, без куртки и шапки, Коля побежал к месту, на которое выходили его окна - там лежало чьё-то тело. Только будучи возле него парень понял - это Федино тело.       Федя лежал в какой-то неестественно скрюченной позе, весь в крови и грязи, но выглядел также приятно, как всегда. Посмотрев на подошедшего, брюнет улыбнулся, пытаясь привстать.       — Не двигайся, — скомандовал Гоголь. Из-за того, что всё это происходило во сне, он уже и забыл, что на месте Феди должен был лежать чёрный котёнок. — Наверняка у тебя что-то сломано - только хуже сделаешь.       — Извини, — попросил Достоевский, но не прекратил попыток подняться. В итоге он просто сел, внимательно и тепло глядя на блондина.       — Зачем ты это сделал? — аккуратно задал вопрос Коля, присев на колени рядышком с одноклассником. — Что случилось?       — Наверное, я просто хотел привлечь твоё внимание, — честно сказал тот, улыбаясь как ни в чём не бывало.       — Таким образом?! — от неожиданности Гоголь аж прикрикнул, но затем постарался успокоиться. — Знаешь, это был самый худший способ.       — Ладно, — парень посмотрел с хитринкой, сощурился, — больше так не буду.       Коля не стал дальше ничего говорить. Какие вообще слова нужны, когда творится такое?… Блондин просто обнял друга, стараясь не прижимать его слишком сильно к себе - боялся причинить боль своими действиями. Федя тоже обнял, оказавшись таким образом слишком близко. Брюнет почему-то усмехнулся, и его тёплое дыхание мазнуло по голой коже на Колиной шее, неожиданно вызвав таким образом приятные мурашки.       Гоголь не двигался. Он замер, ожидая, что же будет дальше. Юноша уже не видел ни грязных следов, ни крови на теле Достоевского - вот как работают сны. Они стирают всё ненужное, оставляя лишь главное.       Федя продолжал утыкаться в чужую шею, а затем, когда Коля был максимально не готов к этому, легонько поцеловал его под ухом.       Хотя когда можно быть готовым к тому, что твой друг оставит поцелуй на этом месте?…       Почему-то блондин не мог отстраниться. Он продолжал получать такие поцелуи от своего друга, вздрагивать от них. Дыхание сбилось, руки сжались в кулаки, но затем разжались и сами стали гладить спину Достоевского, прижимать брюнета поближе.       Федя не спешил останавливаться. Он и дальше целовал шею, плечи и постепенно поднимался выше, одаривал своими касаниями подбородок, щёки и оказался совсем близко к губам.       Гоголь весь сжался, закрыл глаза, ожидая этот поцелуй, но Достоевский ничего не делал, поддразнивая. Секунды тянулись и тянулись, и блондин был уже не в силах терпеть. Он сам поцеловал Федю в губы. Нежно и аккуратно, неумело - как мог, - он целовал Федины губы и ловил его поцелуи в ответ. Мир давно сузился до них одних, всё отошло на задний план.       Оставались только Федя и его тёплое дыхание, его прикосновения и поцелуи.       Коля вновь и вновь прокручивал в голове приснившееся и понимал - ему это понравилось. Ему понравилось целоваться с Федей. Ему понравилось таять под такими интимными поцелуями.       Гоголь вздрогнул.       Он коснулся пальцами шеи и попытался вновь почувствовать это, дотронулся губ, провёл по ним, по щеке, по покрасневшему от мыслей уху, представил перед собой Достоевского и, кажется, понял что-то важное.       Развивая эту мысль дальше и дальше, он не мог понять, что думает обо всём этом. Наверное, теперь связывать все эти сны с подростковым всплеском гормонов немного… не корректно. Оказывается, дело было в нечто большем, и это нечто большее постепенно открывало свою завесу и показывало себя всё явнее, открывалось с новых сторон и медленно и тихо, незаметно топило в себе Колю.       Но он всё понял. Он наконец почувствовал это.       Думать о влюблённости в целом было как-то стыдновато. А о такой - тем более. Но парень продолжал складывать дважды два и находил в своём поведении и мыслях всё больше откровения. Сейчас ему уже казалось, словно не так давно он был слепым котёнком и не видел очевидного. Коля уже какое-то время всё это чувствовал, но не осознавал, чем именно это было.       Гоголь вновь дотронулся до своих губ. Он никогда не был настолько открыт, чтобы взять и поцеловать кого-то даже во сне. Вспоминалась та ночь, когда Коля впервые почувствовал Федины губы. Тогда инициативу проявил Достоевский. И сейчас тоже он начал первым, но его целью, кажется, было поддразнивание.       И он додразнился - даже после пробуждения Коле хотелось повторить.       Принимать себя другим было слишком легко. Юноша почему-то очень быстро смирился с тем, какой он. Возможно, он и раньше догадывался о чём-то подобном?