Временные трудности

*** В ночь с тридцатого июня на первое июля Володя наконец-то смог уснуть впервые за долгое время без тревожности и защемлений в груди. Только вот уснул он на уже привычной кровати, на своей подушке, выключив привычный ему ночник над головой и, что самое главное, не без помощи фармакологических средств. Во Фридриксхафен они не поехали и не полетели. И очередной, казалось бы, их с Юрой праздник они просто как будто бы пропустили мимо, даже не отпраздновав. Более того, еще и поругавшись. *** На улице все так же стояла невыносимая жара: пейзажи перед глазами будто бы плавились и расплывались, приобретали несуществующие изгибы, и совсем недавно поднимавшаяся по «Дискавери» тема о глобальном потеплении уже не казалось такой уж абсурдной. Только зайдя домой после визита в аэропорт, Володя, всю дорогу улыбавшийся от уха до уха несмотря на то, что вспотел он с головы до пят, обомлел. Дверь в кладовку оказалась открыта и самой первой встретила Давыдова после недолгого визита в аэропорт. Вся лестница была устлана какими-то листами бумаги: ноты вперемешку с документами с редкими вкраплениями обломков CD-дисков, будто бы с остервенением сломанных пополам. Напуганный, что их ограбили пока Юра спал, Володя ломанулся наверх. Распахнутая дверь в музыкальный кабинет, который казался Давыдову таким уютным и ухоженным во время первого визита в Германию, являла перед ним немыслимую картину: словно озверевший Юра сбрасывал со стеллажей все: досталось и фотографиям, висящим на стенах, теперь уже валяющихся на полу с побитыми рамками, и кактусу - импульсивной покупке Юры в магазине с мелочью под предлогом «впитывает плохую энергию», и даже музыкальной сопрано трубе, лежащей раструбом вниз на всем этом ворохе. Легче, наверное, было бы перечислить чего не было в этой куче хлама. Но кабинет заметно опустел. Юра стоял возле пианино, собирая в объемную корзину для белья все с пола, пока Володя совсем не понимал что происходит вокруг. - Что ты делаешь? - только и смог он выдавить из себя, глядя на бардак вокруг и подходя к Юре со спины, пытаясь удержать его от порыва взять голой рукой обломок фарфоровой кружки с пола. В нос ударил запах алкоголя. Какого-то алкоголя, но совсем не похожего на ром. Скорее он напоминал Володе запах дешевой водки, аромат которой врезался в память еще со времен детских лет: будто от отца после праздников всегда пахло точно так же. Но Юра начал выкручивать плечи в разные стороны, пытаясь помешать его сдерживать. - Я больше никогда не буду заниматься музыкой! - вскрикнул он, вырываясь из объятий и поворачиваясь к Давыдову раскрасневшимся лицом. Володя тяжело вздохнул, но плечи Юры не отпустил, лишь позволил ему свободной развернуться и встать лицом к лицу. Только сейчас Давыдов заметил тонкие полосы морщин на лбу и под носом возлюбленного. Он и сам периодически ловил себя на мысли, что не молодеет, но Юра будто бы постарел на глазах. Осунулся, похудел, будто даже потерял вкус к жизни. И некогда горящие глаза того мальчишки из отряда Иры Петровны, которые были неизменными все двадцать лет, которые выдали в повзрослевшем мужчине того самого хулигана Юру Конева, потухли. В зрачках будто больше не было отблесков, а внешние уголки век заметно опустились. *** Как назло, в такой сложный для Юры момент, Володе действительно пришлось уехать. Давыдов питал надежды на то, что они все же смогут полететь в отпуск, но крупная сделка по покупке фирмы в Харькове не ждала. И билеты, которые с таким азартом и рвением Володя хотел вручить Юре, пришлось вернуть. И хорошо, что еще до того, как они были подарены. «Наверное, Юра бы совсем расстроился», - про себя думал мужчина, регистрируясь на рейс. Уехать пришлось срочно, настолько срочно, что не ожидал даже сам Володя. 28 числа Юра проснулся рано, причем настолько рано, что будто бы планировал снова войти в режим, если бы не одно «но» - разбудил его настойчивый звук из кабинета, где остался стоять только компьютер и поцарапанное в порыве гнева пианино. Конев тихо проследовал в полупустую комнату и, заметив, что пишут на самом деле не ему, а Володе, спустился в спальню и потеребил партнера за плечо. Володя подорвался как ошпаренный с постели и удивленно посмотрел на Юру, будто не ожидал увидеть его более бодрым, нежели он. - Я не хотел смотреть, но случайно увидел, что тебе пишет твой тот… - замялся Конев, укладываясь под одеяло. - Коллега. Неприятный осадок от ситуации остался у обоих мужчин внутри, они оба были недовольны вцелом тем, что о нем необходимо было вспоминать. Но Давыдов, понимая, что это может быть архиважно, если уж Брагинский пишет раньше 10 утра, нехотя проследовал в кабинет, чувствуя, как вспотел за ночь и стал до ужаса липким. И уже в течение двух часов Володя был в аэропорту, с грустью глядя на два билета, исчезающие за прилавком в руках девушки, будто бы вместе с ними за стойку уползала и его надежда на ремиссию Юры. Два новых билета на завтрашнее утро и день и часть остатка за отмененные быстро скрылась в портмоне Володи, пока он сам быстро зашагал по направлению к выходу. *** Летел Володя по непривычному ему пути: билеты до Минска уже были выкуплены, и пришлось мотать небольшой круг через Франкфурт-на-Майне, чтобы там пересесть на прямой рейс до Киева. Глядя в окно на непривычно крупный в его, Володи, понимании город с небоскребами и новостройками, похожими на новые кварталы в Москве, которые только начинались строиться в его бандитские девяностые. Похожими на те, которые проектировал и планировал возводить отец. «Отец ведь не был плохим человеком», - думал Володя, спускаясь по трапу, осматриваясь на часы. Внутри его до сих пор терзали смутные сомнения по поводу правильности его выбора в совершении сделки, которые, на самом деле, поселились в нем еще с отъездом в Германию. До пересадки было два часа. Томительных два часа очередей и давки к стойке регистрации, жары в зоне ожидания и оров людей и их детей. «Он точно так же возил меня на море, когда я был маленький», - Давыдов покосился на девочку, сидящую на коленях у высокого бородатого мужчины средних лет, увлеченно рассказывающую, видимо, про свою новую плюшевую игрушку. - «И так же катал меня на спине и на коленях. Он всю жизнь хотел, чтобы я был счастлив, просто разными методами». Вот только счастье, наверное, заключалось не в том, куда родители возили на отдых и даже не в катании на спине, плечах или коленях. Отец просто любил не так, как хотелось бы, и это просто нужно было принять. Было ли это приятно или неприятно Володе - это имело мало значения. И сейчас исправить все: просить прощения или заставлять его извиняться на коленях за столько потерянных лет, благодарить за финансовую подушку или хотя бы заручиться поддержкой от отца уже было нельзя. Его уже не было, и, наверное, это к лучшему, хоть и звучит это слишком громко и пафосно, даже для Давыдова. В раздумьях прошла посадка, весь полет, и даже величественность Киева, казавшимся уже таким миниатюрным, если сравнивать с Франкфуртом-на-Майне, еле-еле смогла отвлечь мужчину от неприятных и липких мыслей, неприятно терзающих и сдавливающих все в груди. *** Сделка прошла и залог был получен. В руках у Володи был тот самый чемодан с наличными, который казался ему лишь клишированным атрибутом фильмов про ментов из девяностых. Пережитком прошлого, в том числе тем, что напоминало об отце. - Вот и вся твоя жизнь, отец, - хмыкнул себе под нос Володя, усаживаясь в такси, направляясь к матери в «Ласточкино гнездо». - Десятью процентами здесь и остальными будет на расчетном счету через полгода. Неожиданно громким Давыдову показался гудок телефона в кармане. YuriKo ограничился лишь скупым: «Все ок? Ты долетел?». На эти полдня Володя, хоть это и было грустно признавать, совершенно забыл о Юре и его проблемах. В голове крутились мысли о чем угодно: о фирме, о кредите, об отце и матери, но только вот места для Конева там не было. Оно и понятно - уж слишком много всего и сразу навалилось на нехрупкие, но уставшие плечи Давыдова. С некоторой грустью для себя Володя заключил, что Юра, являвшийся центром его Вселенной последние несколько месяцев, наверное, может и подождать. И как нельзя кстати навстречу машине, подъезжающей к такому знакомому и одновременно уже чужому дому, вышли мама и радостно за ней вылетела Герда. Три часа, которые выделил на поездку к родным мужчина, пролетели одним махом. Мама похорошела: лицо ее стало свежее и будто бы подтянулось, а едва ли не ежедневные посиделки и разговоры с Татьяной дали свои плоды: на кухне красовалась новая пароварка, которую «рекламировали по телевизору, и мы с Танюшей решили попробовать»; в спальне висела картина, смутно знакомая Володе, подписанная снизу фамилией Татьяны, и, как заключил мужчина, авторства ее мужа; на лестнице поселились живые цветы аляпистых кашпо. А блестящее словно новое фортепиано стояло все там же, нетронутое, слегка припавшее пылью. Единственным отличием стала деревянная небольшая рамка с общей фотографией мамы и его самого, Володи, сделанная за пару дней перед отъездом на пленочный фотоаппарат при помощи соседки мамы из ее прошлой квартиры. Давыдов потер подбородок с отросшей щетиной, мысленно пытаясь вспомнить свое отражение в зеркале. Он видел себя каждый день и не замечал, как уже начал стареть. Под глазами всего за пару месяцев залегли морщины, которых раньше не было, скулы стали более очерченными, словно точеными, а лоб и нос будто немного вытянулись. Наверное, постоянный стресс давал о себе знать. Герда от радости везде таскалась за Володей хвостом, будто бы надеялась, что он останется навсегда или хотя бы на пару дней. - Я заберу ее, - Володя заключил, помешивая чай, хотя точно не помнил, клал ли в него сахар. - Когда буду уверен, что переехал уже окончательно. Женщина удивленно взметнула брови вверх: - У вас что-то произошло, Вов? Все хорошо? Мать была слишком мудра, чтобы не задавать лишних вопросов после отрешенного Володиного «все нормально», но по всему ее виду было понятно, что она знает - все совсем не так. И Давыдов был ей премного благодарен за отсутствие лишней нервотрепки. *** В банк назначено было на восемь часов вечера, почти перед самым закрытием. Прихватив из дома пару книг и не забыв чемодан с залогом, Володя выдвинулся в сторону города на своей машине: мама пообещала забрать ее из аэропорта завтра после вылета, чтобы мужчине было удобнее и дешевле решать свои дела, а у нее, в свою очередь, был лишний повод выехать куда-то и развеяться. Жара попускала, больше не удушала запахами полевых трав и плавящегося асфальта, а когда Володя вышел из приемной со слегка опустевшим чемоданом и квитанцией о закрытии кредита, совсем утихла, и погода сменилась на легкий теплый ветерок. Дышать стало легче во всех смыслах. Володя не любил быть должным, и речь шла не только в деньгах. Он не имел привычки давать обещания, которые не сможет выполнить; еще в юношестве не имел долгов даже по учебе; даже в отношениях с Игорем старался компенсировать такие желанные тогда рецепты тем, что платил за ужин или отель. И сколько раз Володя перед сном размышлял, что зря взял этот кредит и корил себя за поспешные решения посчитать было сложно. Более того, он бы, скорее всего, совсем не думал об этом, если бы реакция Юры была другой: если бы он обрадовался или хотя бы играл на нем чаще. А в итоге вышло, что деньги были потрачены впустую. Но теперь денег, хотя бы на первое время жизни за границей, у Володи будет много. Даже с учетом того, что работу Юра потерял. Вообще, если говорить честно, они никогда не обсуждали накопления и балансы счетов друг друга - им достаточно было понимания, что есть на что совместно жить. Они не мерились своими активами, хотя оба понимали, что, несмотря на уровень европейских зарплат, денег у Володи было больше. Может, не наличными, но с учетом фирмы - сто процентов. «Юра!», - опомнился Давыдов, спешно доставая телефон из кармана, усаживаясь в машину, вспоминая, что на сообщение так и не ответил. Дрожащими от непонятно чего руками Володя открыл ICQ, спешно набирая «Да, долетел, извини, забыл ответить. Уже все закончил. Завтра прилетаю к 9:30, рейс Минский, как обычно». И, скинув телефон на пассажирское сидение, мужчина завел мотор, слыша тихий рык и вибрацию прямо под собой от того, что давно никто автомобиль не заводил. Юра ответил, что было удивительно, почти сразу: «Бывает», - и грустный смайлик в конце. И следом прилетело еще одно сообщение: «Тебя встретить?» «Можно, я с небольшим грузом, один побоюсь ехать», - с ухмылкой напечатал Володя, косясь на чемодан с деньгами. «Все прошло удачно? Есть повод отметить?», - поинтересовался Конев. Володя неожиданно резко нахмурился, думая, что ответить. «Нет, это не повод», «нет, ты обещал мне бросить», «нет, нет и еще раз нет» - все эти сообщения мужчина печатал друг за другом и стирал даже не отправив. Он думал, что сказать. Более деликатное. «Завтра узнаешь, так что пока отмечать рано», - все же решился написать Володя, уже выезжая с парковки, вдогонку отправляя: «Между прочим, у нас сегодня годовищина» - и смайлик, показывающий язык. В это время Юра, находящийся за тысячу километров от Украины, улыбнулся впервые за долгое время, почувствовав отдаленные отголоски того самого вечера и ночи в виде покалываний и тяжести внизу живота: «Я бы и забыл», - честно признался он, даже слегка оживившись, предвкушая завтрашнюю встречу, хотя, казалось бы, не прошло даже суток с момента их разлуки. Юра, если честно, и сам не был в восторге от обстановки вокруг: постоянно ныло в груди от осознания ненужности и беспомощности; руки начинали дрожать по любому поводу; а еще полюбилось спать или валяться в кровати, играя в тамагочи на телефоне. Маленький пиксельный то ли кот, то ли кролик был иллюзией нужности и важности для самого Конева. На что Володя, видя эту картину, лишь тихо вздыхал, будто бы пытаясь передать ему мысленный сигнал о том, что он, Давыдов, между прочим тоже здесь и нуждается в Юре не меньше интерактивного друга. Володя медленно, с чувством окрыления внутри от такого непринужденного, как раньше, диалога, выехал с парковки около банка, направляясь в сторону аэропорта. Остался у мужчины один лишь незакрытый гештальт: он хотел увидеться и поговорить с Машей, которая, как назло, уехала с Димкой в Крым на море. «Кто же предупреждает о таких вещах не заранее!👿» - писала она утром. Но невозможность встретиться с Машей была одной из самых мелких проблем, которые почти не волновали сейчас Давыдова. Его, скорее, волновали другие вещи, которые от усталости уже тоже постепенно уходили на второй план, будто бы оставаясь позади, в городе, а машина неумолимо мчалась вперед. «Может, мне бы и не стоило никуда лететь?» - резко прозвучало в мыслях у Володи, и вдруг неожиданно в голове стало так пусто, что новомодная песня, крутившаяся по радио, эхом отдавалась в его теле. Он знал, что не мог оставить Юру. Любил ли Володя его? Определенно. Был ли готов на безрассудные поступки? Еще бы! А вот… отвечал ли взаимностью Юра? Это был сложный для Давыдова вопрос. Он не знал ответа, потому что уже больше, чем полгода, Конев угасал на его глазах. Была ли причина в нем, в Володе, творческого кризиса или лени Юры? Может, ему было просто неудобно сказать о том, что так и есть? Как гром среди ясного неба навалился спутанный и спонтанный клок мыслей на голову Вовы. Он по инерции взял талон платного паркинга и заглушил мотор, по инерции взял небольшую сумку с вещами из дома и чемодан, стараясь тщетно спросить себя уже в десятый раз «что же я забыл?» Но другие мысли, кроме как размышления о неправильности его действий, в голову совсем не шли. На улице уже была иссиня-черная глубокая летняя ночь, еще больше вгонявшая в непонятки и тоску вплоть до самого вылета. Уже видя исчезающие огни аэродрома где-то вдалеке внизу, он, наконец, смог расслабиться и унять внутри себя липкое чувство обиды и недосказанности. Недосказанности со стороны Юры или же со своей - Володя точно сказать не мог. Рейс из Минска прошел как в тумане - к этому моменту сон одолел мужчину, и последнее, что он помнил - поход в «Дьюти фри» за бутылкой воды, огромную плитку подарочного шоколада, купленную для Юры и явно впечатлившую даже сонного Давыдова своим весом в килограмм и толщиной со среднюю книгу. После того, как Володя пристегнулся в салоне самолета, сон окончательно одолел его. А по прилету Юра ждал его на том же месте около эскалатора, как и всегда. Худой и осунувшийся, но будто бы с тенью улыбки на впалом остром лице.