Временные трудности

Начало июля выдалось жарким и запомнилось Володе как будто бы слишком липким. Хотя дело было даже не в приторности запахов липового цвета, раскинувшегося недалеко по бокам аллеи, и не в начале сезона сбора меда, которым тянуло, казалось бы, со всех сторон, хотя маленькую пасеку держал лишь Кристоф - веселый мужичок-сосед лет шестидесяти, постоянно здоровающийся с Давыдовым через забор и часто забирающий к себе на выходные совсем еще маленькую светловолосую девочку Йоханну - внучку. Липкими, скорее, были отношения. Да и не то чтобы липкими в буквальном смысле - правильнее сказать, что они были как будто бы созависимыми. Лип Юра, а влипшим чувствовал себя Володя. После сорвавшейся поездки, о планировании которой Конев даже не узнал, Юра будто бы начал выходить из транса и пытался найти себе дело: даже садился за клавиши в полупустом и пыльном кабинете, но как-то пальцы будто совсем растеряли былые навыки. Но Юра не сдавался, и в какой-то момент, пока Володя еще спал, притащил откуда-то домой холст и краски с потертыми крышками, будто уже пользованные и смутно-знакомые - такие Володя видел в штаб-квартире прайда. На немой и так и неозвученный вопрос Володи, увидевшего Юрку сидящего за столом, он почти сразу ответил: - Я решил, что чтобы вдохновляться нужно не смотреть картины, - он приподнял голову. - Их нужно писать! Аппетит же приходит во время еды, так? Но рисовать картины Коневу не удавалось. Более того, с каждым новым листом или холстом он все больше становился антагонистом поговорки «талантливый человек талантлив во всем». Хотя Юра, скорее, был не талантлив - он работал над собой и своими навыками два десятка, а то и больше, лет подряд - при таком стаже было бы тяжело не заиметь хотя бы музыкальный слух или пару произведений в репертуар. Помимо рисования в достаточно маленький промежуток времени Юру начали интересовать готовка и лепка из папье-маше, но опять же, получалось только идеально вымазать полы и поверхности так, чтобы невозможно было не вляпаться, подходя к эпицентру хаоса (в лице Конева) ближе, чем на метр. Результаты усилий не радовали - фигурки плыли или рассыпались, а еда иной раз была непонятной на вкус и цвет от большого количества ингредиентов, намешанных в одну кучу. - Может, начнешь с простого? - заключил Володя, заглядывая за плечо Юре, увлеченно укладывающему листы лазаньи в форму для духовки. - А что может быть проще? Яичница? - хмыкнул музыкант, потягиваясь к замешанному соусу в небольшой кастрюле. Под крышкой на плите томилось варево достаточно схожее с бешамелем, но в которое зачем-то был добавлен то ли шпинат, то ли мелко порубленный сельдерей - Володя не сильно разбирался в травах. Но все равно аромат был достаточно приятный и теплый, хоть и от одного только упоминания о теплоте из-за аномальной жары на улице Давыдову уже становилось плохо. Он слегка нагнулся вперед, как будто бы на секунду потерял равновесие и удержаться за что-то иное, кроме боков Юры, не смог. Объятия стали редкостью в их… семье? Володя даже не знал, как же все-таки правильно называть их взаимоотношения, особенно с учетом того, что жили они вместе, уже даже не делили счета и не обсуждали, кто будет платить в магазине за продукты. Все получалось как-то само собой, да и Володя не особо-то любил обсуждать тему денег, особенно когда дело касалось их круговорота в отношениях между двумя любящими людьми. Да и не только: в Харькове осталось не меньше 10 человек (и это только тех, что смог вспомнить сам Володя!), которые остались должны ему - кто-то совсем мелочь, о которой даже стыдновато напоминать, а кто-то, если мужчине не изменяла память, около 500 долларов, причем молчал этот «кто-то» о долге уже достаточно долгое время. Так вот, объятия стали уже чем-то сродни желанной конфеты для ребенка: они были редкими, но до дрожи приятными, и, так же, как и конфеты, «выдавались» дозированно. И, что самое главное, на «дозу» и частоту Володя ну никак повлиять не мог. Он порой и ощущал себя самым беспомощным ребенком, который не понимает, что происходит вокруг и не чувствует себя безопасно, особенно по ночам, когда остается в кровати один на один со своими мыслями. Володя настолько боялся себя, что уже даже перетащил небольшой пузатый телевизор в спальню и периодически, в приступах лютой бессонницы, включал канал с мультиками, обрывками понимая о чем говорят персонажи на до сих пор чужом для него языке. - Если ты сейчас меня не отпустишь, то все застынет, и лазаньи не будет, - хихикнул Юра, уложив одну из ладоней сверху на руку Володи, обхватившую его за проблески талии на похудевшем боку. - Переживу, - Давыдов носом уткнулся в волосы возлюбленного, и сердце его екнуло: хоть и спали они в одной кровати, но последний раз стояли так близко и так нежно сплетались в объятиях, хоть и спиной к груди, настолько давно, что Вова и вспомнить-то не мог. Нет, все же отличия от ребенка у него были колоссальными: он не верил в чудеса и сказки. Он знал, что вечно не сможет длиться этот сладкий и тягучий момент, когда Юрина шея покрылась мурашками, а его, Володи, рука сильнее вжалась в ткань футболки. И от этого таких нежных и чувственных объятий хотелось порой все реже и реже. Потому что каждое такое вожделенное взаимодействие имеет свой конец, обжигающий что-то внутри хуже любой кислоты или слишком горячего чая. Температура воздуха не сбавляла обороты и по сей день, хоть и прошла уже первая декада июля, но стоять рядом у пышущей жаром плиты и нагретой духовки в объятиях было до того Володе приятно, что подкашивались ноги. Его теплая рука легко выскользнула из-под ладони Юры и в одно мгновение забралась под его футболку, кончиками пальцев поглаживая бледную кожу, усыпанную мурашками. Изящная рука с тонкими длинными пальцами медленно потянулась к духовке, выкручивая мощность на минимум, а сам обладатель ладони, не без напора от рук Володи, обернулся торсом и лицом к нему, даже не до конца осознавая, в какой момент их губы слились в нежном и таком желанном Володей поцелуе. Их языки сплетались, пока руки Юры так нежно ложились на щеки Давыдова, отчаянно притягивая его к себе еще ближе, пытаясь утонуть в нем настолько, что они едва ли не стукнулись зубами. Пролетело, как казалось Володе, всего одно мгновение, прежде чем они оказались у двери в кухню, а потом и на диване в гостиной, и до конца даже сам Давыдов не понимал: туда больше ведет он или Юра, чьи обычно холодные, но сейчас разгоряченные руки скользили по его взмокшей спине, каким то образом оказавшейся без майки. После почти месяца без даже самых легких ласк и «в одной спальне просто по соседству», такое поведение Конева было просто неожиданным. Он, может, и не проявлял столько инициативы, сколько раньше, но единичные элементы одежды Володи, уже покоящиеся где-то около двери, никак не коррелировали с состоянием Юры в последнее время. От напряжения в голове и шортах на Володю обрушивались фейерверки: дышать было трудно, а заставить себя открыть глаза и осознать все происходящее - еще тяжелее. И дело даже не в самом смысле происходящего - Давыдов ожидал, что сказка прервется в любой момент, но она все продолжалась, и, может, если он только откроет глаза, окажется, что все это очередной сладкий сон. Или Юра с его нежными касаниями и поцелуями просто растает, испарится, словно его здесь, возле этого дивана с самым отвратительным в мире наощупь колючим покрывалом, никогда и не было. Володя точно не знал даже сидел он или лежал - настолько потерялся в пространстве - и даже если бы кто-то сейчас сказал ему, что он завис в воздухе вниз головой, то Давыдов бы, определенно, поверил. В горле пересохло, тусклый свет лампочки из кухни казался неимоверно ярким через кожу век, а поцелуи, которые Володя наощупь оставлял на коже Юры: на шее, груди, плечах - будто бы отзывались на его языке солоновато-сахарным вкусом его кожи. - Стой, стой! - тонкая рука неожиданно вплелась в волосы Давыдова ровными длинными пальцами, будто бы оттаскивая его от себя, пока Вова отчаянно пытался скинуть ладонь с себя или пересилить ее. - Володя, блядь, остановись! Худший кошмар Володи как будто бы сбылся. Он медленно приподнял голову и разлепил глаза: оказалось, что они полулежали на диване вдвоем, причем колено Давыдова было в слишком опасной близости от паха Юры, а губы уже были около пупка. Вокруг были разбросаны их вещи, пульт, до этого спокойно лежащий на покрывале, разлетелся на полу отдельно на крышку, само устройство и батарейки, да что уж - и покрывало улетело половиной на пол. Очки, в порыве страсти сброшенные куда-то, лежали линзами вниз на ворсе темно-бордового ковра. Юрина грудь то высоко вздымалась от одышки вверх, то медленно опускалась обратно, волосы его были неряшливо растрепаны и прядями торчали в разные стороны, словно 20 лет назад, нет, даже больше! Он опять чудился Володиному нездоровому, как тот сам считал, воображению тем самым Юркой из прошлого. Он был так похож, и так желанен больше двадцати лет, что сердце щемило от того, что вот он: живой, настоящий Юра. Вот только в глазах у него снова ютилась слишком уж неприятная и всепоглощающая пустота. Уголки глаз опустились, а блеск, еще совсем недавно появившийся вновь, потух. - Что случилось? - тихо спросил Володя, наклоняя голову вбок и кончиками пальцев касаясь все еще усыпанной мурашками кожи Юры на бедре. - Я сделал что-то не так? Юра прикрыл глаза и вздохнул: - Мне просто стало нехорошо, - честно признался он. - Я… наверное, пока не готов. «К чему ты не готов? К тому, что уже столько раз было?», - билась мысль в виски раздраженного и возбужденного Володи, пока тот пытался найти, что сказать, как вдруг неожиданно для себя выпалил: - Я устал быть тебе соседом! - вспыхнул он моментально, приподнимая голову. Тема для разговора была так себе, но достаточно хороша для того, что было придумано за пару секунд размышления на опьяненную похотью голову. Очевидно, на этом утверждении стоило бы остановиться, учитывая поползшие вниз брови Юры. Но Володя не смог сдержаться, не понимая, что потом будет об этом горько жалеть: - Может, мне и не стоило прилетать обратно две недели назад? Зачем? Если тебе так замечательно жилось бы: ты бы спал с кем хотел и бухал сколько хотел! Со мной, очевидно, спать ты уже давно не хочешь. Володя привстал, а Юра вытащил свои ноги, придавленные телом Давыдова, из-под него и спустил с дивана, всматриваясь будто в пустоту: - А тебе только это и нужно, правда? - съязвил он, рассматривая узоры на шторах в окне. - Я должен был догадаться еще тогда, когда узнал про Игоря, которого ты увел из семьи, чтобы он тебя просто имел периодически. Как животное. Слова Юры ударили как будто бы ниже пояса, хоть и самому Коневу, очевидно, было слишком больно об этом говорить: руки его сжались в кулаки, ноздри широко раздувались, пока раздраженный Володя поднимался с дивана, натягивая на себя поднятую с пола около входа в дом футболку: - Будет тебе известно, ты сам отвернул Игоря от меня еще тогда, когда он приезжал в офис. - Так вот почему тебе так хреново, - Юра нервно рассмеялся и поднялся с дивана, пристально наблюдая за телодвижениями Давыдова. - Ах да, плюс я же вытащил тебя из твоей зависимости от той наркоты, которую этот подонок тебе выписывал, чтобы ты никуда от него не делся. Володя оглянулся на Конева - злого и потерянного одновременно - надеясь, что это лишь очередной кошмар, от которого он сейчас унесется в реальность, стоит только проснуться. Но до сна здесь было далеко. А до фатальной ошибки - рукой подать. Собственно, Володя и «подал»: - Зато я не пробухал свою работу. Юра затих. В голове у обоих мужчин роились непослушные мысли. Накинув на себя футболку и шорты, Конев молча ушел наверх, бросив вдогонку: - Ты прав. Тебе не стоило приезжать ни сейчас, ни вообще. Ты должен был остаться светлым воспоминанием, - будто бы всхлипнул он, скрываясь за лестничным пролетом. - А стал вторым отцом, который выел мне весь мозг. Со стороны кухни повеяло гарью: сливочный соус для лазаньи, стоявший все это время на медленном огне, выкипел, и теперь половина его выплеснулась наружу на открытый газ, заливая конфорку. Володя сел ждать окончания кошмарного сна, который в итоге не прекратился ни через час, ни через два, ни к полуночи. «Неужели наяву?» - думалось Давыдову, пока он смотрел на затемненное ночным небом окно. *** Даже через сутки кошмар не прекратился. Скорее ухудшился: Юра закрылся в своем кабинете и не выходил оттуда почти целые сутки. За прошедшую ночь Володя же ощутил всю прелесть бессонницы: он крутился словно юла, перекладывал подушку на холодную сторону по 100 раз на полчаса и даже смотрел телевизор - все было не то. Было слишком жарко снаружи и холодно внутри; руки будто колотило от льда, охватившего всего Давыдова. Знал ли он, что поступил неправильно? Конечно же знал. Нашел ли он в себе силы извиниться, зная, что Юре-то совсем не нужны его извинения? Конечно же не нашел. Володя не знал, с чем же постучаться в дверь кабинета к Юре? С разговором о том, что он сглупил и был неправ? Он пошлет его. С просьбой выйти и поесть? Он пошлет его. С требованием забрать из шкафа чемодан и уехать в Харьков? Возможно, он пошлет его. Будет ли третий вариант правильным для всех? Наверное. Володя думал почти весь день бесцельно смотря то в окно, то в стену, то в выключенный телевизор. И уже после заката, услышав шаги Юры по направлению в туалет, медленно вышел из спальни и побрел за ним, ухватив за локоть на пороге уборной: - Наверное, мне стоит вернуться к себе домой. Юра сначала хмуро, а после недоуменно посмотрел на Володю. На его лице виднелась легкая тень сомнения вкупе с еще глубже залегшими синяками под глазами. Но после короткой паузы он неожиданно выдал: - Наверное, да. Так будет лучше нам обоим.