Временные трудности

Уже утром, когда солнце окончательно встало, Володя понял, что сегодня дышится легче, и глянул на гигрометр в углу спальни по пути в туалет. «Чудо» советской инженерной мысли, пользование которым, наряду с барометром, висевшим рядом чисто для красоты, Вова освоил буквально без году неделя как, показывало 28 градусов и почти нулевую влажность. «Сегодня самолет точно улетает», - Давыдов нацепил на нос очки, лежащие на комоде, спускаясь вниз, чтобы еще раз взглянуть на собранные чемоданы, взвесить все «за» и «против». Закрытый кожаный именной ежедневник Володи лежал на кухонном столе рядом с почти полной пепельницей и уже явно пропах сигаретным дымом настолько, что брать в руки его сегодня не хотелось. Но и не понадобилось. Полусонный Вова набрал в стакан холодной воды, первыми глотками ополаскивая рот, а уже остатками утоляя жажду. За незашторенным окном призывно блестел капот угловатого «Мерседеса» с лупоглазыми фарами. Он настолько увлек Володю своим видом, что тот совсем выпустил из виду тот момент, когда на лестнице появилась полуголая фигура Конева, скрестившая руки на груди. На секунду, в которую мужчины встретились взглядами, показалось, что диалогов вчерашней, вернее, сегодняшней, ночи будто не было. И никому из них не хотелось бы признавать, что, возможно, вчерашняя ссора должна продолжиться в этот момент. Повисло неловкое недосказанное молчание. - Поедешь в аэропорт улетать или сдавать билеты? - заспанным и севшим от курева голосом осторожно поинтересовался Юра, чувствуя себя так, будто шагает по тонкому льду. - Не поеду, - с облегчением выдохнул Володя. Ссориться продолжать не придется. - На бензин потрачу больше. *** Стена, исписанная граффити, возвышалась громадой над стоящей шумной толпой, то переговаривающейся, то резко умолкающей под эгидой наемного экскурсовода. - Вот здесь, - начал Юра. - Проходила граница между Восточной и Западной частями Берлина. Володя внимательно рассматривал нагруженные друг на друга бетонные плиты через очки. Издали казалось, что стена, вернее, ее остатки, похожи на ограждение какого-то «блатного» автобана для машин «скорой помощи» и полицаев: не такая уж она, Берлинская стена, была высокая, да и совершенно не страшная - не настолько лихая, как описывали ее в учебниках истории. - А перелезть не пробовали? - поинтересовался Давыдов, представляя, что чисто теоретически можно было бы приставить к стене стремянку. Конев хохотнул. Эту тему в учебниках истории нового времени он точно помнил, и только после переезда осознал на любительской экскурсии от друзей-музыкантов, что брехали ему в СССР на уроках истории нещадно, в том числе и про ту самую пресловутую Берлинскую стену, явно преуменьшая ее масштабы. - С обратной стороны, - Юра двинулся через толпу туристов, ухватив Володю за запястье. - Была еще одна стена, она сейчас разрушена плотностью. А между ними - несколько метров минного поля. И семьи, которые жили в разных частях города, оказались друг от друга оторваны на много лет. Рядом со стеной красовался постамент с примерным планом того, где, если сравнивать с современными территориями, пролегала стена. Никогда и ни на одном уроке истории не говорилось о людях, рядовых жителях города, которые годами ходили через эту условную «границу» на работу, а в один день утром на своем пути встретили просто стену из каменных блоков, а там, где пока ее не возвели - конвой. Зато на каждой странице пожелтевшего и засаленного прошлым владельцем учебника было хоть одно, маленькое, но напоминание, что немцы, все, как один, плохие; это «очерненный» и «поверженный» народ, который никогда не сможет отмыться от своего позора. «Им воздалось по заслугам». Правда, спустя почти два десятка лет после войны, когда выросло уже новое, никогда не видевшее ужасов войны и ни в чем не повинное поколение. - Австрийцы раздавали листовки, в которых писали, что ни в коем случае нельзя приезжать к ним, потому что есть шанс случайно перейти на другую, западную, сторону через их территорию, - Юра усмехнулся, рассматривая аляпистые картинки, поверху исписанные не менее красочными разноцветными буквами и лозунгами. - И так улучшали свой туризм. В глаза Володи бросилась одна из фраз: до тошноты заученная, звучавшая все его детство изо всех щелей и написанная едва ли не на каждом заборе. Потерявшая смысл еще 15 лет назад. Давыдов заприметил ее совершенно неожиданно: просто вертел головой, пытаясь усмотреть за спинами целой делегации туристов что-то интересное: памятник или биллборд с исторической справкой. «Мир. Труд. Май». Красные и с потеками от большого количества нанесенной неопытным «художником» («от слова „худо“», как приметил Володя) краски буквы были замечательной аллегорией. Выглядело так, словно написаны были некогда возводимые в культ три слова свежей ярко-алой и еще пышущей жаром кровью. Правда, мелкая приписка «хуй», сделанная черным маркером снизу, прямо под словом «май», веселила и отвлекала от грустных ностальгических мыслей некогда советского (а ныне свободного) человека. Конев, заметив задумавшегося Володю, одернул его за руку: - Пойдем, а то не увидишь главную достопримечательность. Давыдов встрепенулся и обернулся. Растрепанный Юра в оранжевых лучах вечернего июльского солнца выглядел слишком воодушевленным. Может, на контрасте с последними месяцами. А может и просто чувствовал, что способен и правда рассказать что-то важное и интересное, то, в чем разбирается так, как рыба - в плавании. Любой из этих предлогов Володю устраивал. Мужчины шли и держали друг друга за руки. Юра шагал впереди, «расслаивая» толпу, в то время, как Давыдов послушно плелся за ним мимо сменяющихся один за другим рисунков. За столько лет после падения Берлинской стены остаток монумента стал своеобразной галереей под открытым небом. Были отрезки, безобразно испорченные и сто раз перекрашенные аматерами, больше похожие на лист бумаги, что лежит обычно в канцелярских магазинах для того, чтобы проверять работоспособность ручек; а были и участки выкупленные, как посчитал Володя, под определенную картину или посвященные деятельности уличных художников - там граффити тоже были, но лишь по бокам от основного изображения. Едва ли не произведения искусства, нарисованные с талантом (или хотя бы с большим упорством), чередовались с шаржами, неумело выведенными силуэтами животных или просто пластами текста на незнакомых языках. - Пришли, - Юра протолкнулся через группу студентов, зевающих под лекцию экскурсовода. Перед Володей, уже перенасыщенным эмоциями и красками, возникла наяву та самая картинка из «Интернета», которую Давыдов много раз наблюдал, когда искал достопримечательности, которые хотел бы посетить в Берлине еще до Нового, 2007, года. Два бесстыдно целующихся мужчины, в одном из которых легко можно было узнать Брежнева, застыли в моменте между фразой, разбитой на две - верхнюю и нижнюю - строки: «Господи! Помоги мне выжить среди этой смертной любви». Алые буквы напоминали про тот самый «труд-май». Только не растекались, как на той части стены, от которой Юра с Володей шли, а были качественно выведены не краской из баллончика, а акрилом и прорисованы кистью, хоть и не каллиграфическим, зато понятным почерком. - А еще говорят, что в СССР пидорасни не было, - шепотом произнес Давыдов. Но шепот оказался, видимо, слишком громким. Два туриста, стоящих в очереди, чтобы сфотографироваться с памятником изобразительного искусства, хмуро обернулись к Володе, но, заметив их переплетенные с Юрой пальцы, отвернулись обратно, переглянувшись между собой, едва не покрутив пальцем у виска. - Поменьше выражайся, - Конев прокашлялся, будто хотел прочистить горло. - Тут, куда не ткни, найдешь хотя бы одного русскоговорящего в радиусе 10 метров. Володя кивнул. Картина вызывала у него восторг. Вернее, не само изображение, игра реалистичных мазков и перспективы, а отдающаяся осознанием и глубоким пониманием в сердце фраза, венчавшая его. - …Это одна из работ, которую поверху покрыли защитным лаком или чем-то таким, - где-то отдаленно продолжал свой экскурс Юра. - Потому что минимум раз в сезон какому-нибудь полудурку захочется что-то написать или нарисовать на этой части стены. В подтверждение своих слов Конев указал рукой на странные белые квадраты по бокам от «Братского поцелуя», явно выделяющиеся на фоне серости пыльной стены: - То, что калякают поверх защитного покрытия, оттирают. А по бокам не парятся - и просто закрашивают. «Интересно, а любовь «смертная» из-за того, что умирают люди или чувства?» - думалось Володе. - «Если когда-нибудь набью себе татуировку, то точно с этой фразой!». *** - Твоя ладья должна бить, - кивнул Юра на черную фигурку с пикой на верхушке. - И тебе шах и мат. Володя закатил глаза. - Мог бы и поддаться, все-таки, я последний раз играл на турнире между факультетами еще тогда, когда про тебя не знал. Конев лишь мило улыбнулся, расставляя свои фигуры в два ряда заново: - Ну, гроссмейстером ты явно не был. - Зато зачет по физкультуре получил, - горделиво парировал Давыдов, сгребая белые фигуры в ладонь с доски. - Как-никак, тоже считалось спортом. Старые и запыленные резные и когда-то явно дорогие дубовые шахматы обнаружились в кладовке, когда Володя искал место, куда можно примостить чемодан с зимними вещами, решив, что разбирать их до осени не имеет большого смысла. Деревянная увесистая коробка с гулким стуком шлепнулась с верхней полки этажерки, когда Вова случайно задел колесом хлипкую ее ножку, - и лакированные, изрядно потертые фигуры рассыпались по полу; часть даже улетела в прихожую. А Юра, сновавший между гостиной и кухней в поисках пропавшей зажигалки вдруг замер, рассматривая россыпь на коврике. - Ого! Это же отец их привез с симпозиума в Екатеринбурге! - музыкант присел на корточки, вертя изогнутого коня между тонкими пальцами, на свету пытаясь высмотреть царапины. Володя мог ошибаться, но голос Юры все же предательски дрогнул. Об отце он редко говорил, да и Давыдов точно не знал, жив ли он. Скорее всего, проблема непринятия родителями его ориентации стояла уже не так остро, как если бы Коневу было двадцать, но все равно тревожила его время от времени. Володя даже поднапрягся, наблюдая за макушкой безмолвного Юры, пока тот осматривал мелкие фигурки. И ком, подступивший к горлу Давыдова, стоявший словно кость поперек трахеи, ушел и перестал ощущаться лишь через пару минут, когда Конев все же подал голос и приподнял лицо, заглядываясь на Володю: - Давай сыграем пару раз. Парой раз игра не ограничилась. Сначала Вова тщетно пытался вспомнить чем и как ходить: на какие фигуры смотреть и делать акцент; как выстраивать тактику игры; обходить «финты» соперника. Потом Конев обратил внимание на поле для нардов с обратной стороны доски-коробки и решил попробовать разобраться в правилах по мануалу, вложенному внутрь коробки. В оконцове, решив разгрузиться, мужчины сыграли несколько партий в шашки резными фигурами и все же перешли к тому, для чего изначально сели за стол: к шахматам. За игрой мужчины не заметили, как пролетел остаток дня и наступила глубокая ночь. - Пешка ходит через клетку только когда двигается первый раз, а потом только на клетку вперед и назад, - уточнил Юра, наблюдая за тем, как Володя пытается уберечь фигуру от удара. - И что теперь? - почесал затылок Давыдов, вернув фигуру на предыдущее место. - Ты можешь пожертвовать одну из пешек, чтобы сбить мою королеву, - указал Конев на то, как планирует пойти. - И тогда к королю подойти будет проще. Вова кивнул, оставив в покое пешку, и переключился на своего короля, обдумывая, с какой стороны его стоит защищать. В итоге выставил почти на самый центр слона, сбивая одну из пешек Юры, после чего он с хохотом сбил его фигуру конем. - Ты!.. - ахнул от азарта Володя. - Ты же должен был ходить королевой! - Я же не знал, что ты через все поле решишь так неочевидно шагнуть, - Конев потер усталые веки, широко улыбаясь, пока Давыдов откинулся на спинку стула, запрокинув голову: - В следующий раз я играю белыми, мне с ними больше везет! - Да пожалуйста, - Юра потянулся за своим стаканом воды. Володя, хоть и в моменте недовольный своими проигрышами, весь ликовал внутри - Юра улыбался. Улыбался долго и, казалось бы, но хоть на время игры отвлекся от всех своих проблем. Глаза музыканта в свете тусклой люстры горели так, как горели когда-то давно при виде большого рояля в музыкальном магазине, даже ярче и сильнее. И на секунду Вова даже призадумался: «может, так Юрочка отдохнет и снова вдохновится?». И любое, даже самое разгромное поражение, стоило того, чтобы увидеть отблеск радости на любимом лице со впавшими скулами и заостренным подбородком. *** Следующим утром Давыдов притащил домой большую коробку, обтянутую в плотную пленку с твердыми спайками по краям, о которые так и чесалось порезать пальцы. Конев вопросительно и укоризненно посмотрел на Володю из-за обеденного стола, медленно помешивая кофе в чашке: - Я так понимаю, тебя в кровати не было по особо важной причине. Стянув пятками кроссовки, широко улыбающийся Вова засеменил в сторону кухни. - Доедай свой завтрак, - он вывалил на стол большую коробку с оригинальной американской «Монополией». - И будем играть.