Временные трудности

Если бы от желаний Володи зависело хотя бы что-то за пределами Юриного дома, то он бы первым делом думал о тишине по средам. Недели проносились за неделями, и неизменным оставалось лишь одно - каждый божий вторник Давыдов ложился спать, уже заранее зная, что в 7:30 утра будет накрывать голову подушкой, которая мало чем помогала, скорее просто давала ощущение своеобразного «щита» от всего мира. *** Первый раз столкновение с турецким фургончиком, намертво забитым жареными курами и казанами с крупами, Володю не столько удивило, сколько напугало: хоть он и бывал в Германии почти никогда до этого, но четко мог понять, что голоса беседуют вряд ли на немецком. На что Юра только отмахнулся, увидев испуг на лице Давыдова: - Ох, это турки. Они ездят по разным частям города и торгуют всякой своей национальной едой. Володя нахмурился и выглянул в окно с подозрением, уперевшись взглядом в красный купол палатки: - Они всегда стоят прямо под твоими окнами? - Нет, зимой чуть дальше, потому что я сгребаю снег с заезда на обочину, - Конев выглянул в окно вслед за Володей, приобняв его за плечо. - Но я на них не злюсь, иногда их песни звучат настолько интересно, что я вдохновляюсь на что-то новое. Давыдов вздохнул и хотел было возразить, что можно же просто попросить отъехать подальше, но словно оказался понят без слов. - Тем более, это место - общая территория. Они здесь беженцы, они - меньшинство, их нужно уважать. Как минимум, по закону. Да и спорить с ними уже заведомо провальная идея. *** Как по будильнику, утро среды началось опять с гула голосов и казавшейся Володе странной, будто гипнотической, музыки. Удушающий запах гриля вкупе с жарой на улице стоял в горле и мешал нормально дышать, а, кроме того, еще и заставлял голодный желудок урчать. Слюна во рту тяжело сглатывалась, и недовольный Давыдов перевернулся в сторону Юры, чтобы высказать свое, как любил говорить Конев, «ценное недовольство». Но Юры рядом не было. Это было частой практикой: он мог ложиться в восемь вечера и спокойно вставать к 4 часам утра, чтобы покурить на кухне в тишине, подумать о своем или что-то почитать. Как и напротив, случались дни, в которые Конев не мог уснуть до зари и говорил, что недостаточно устал для постели. Но почему-то Юры не было ни в кухне, ни в ванной, куда Володя первым делом направился из кровати, и даже не было его видно и в некошеной траве двора из окна. Зато было отлично слышно, как хлопнула входная дверь, когда Давыдов уже поднимался к двери кабинета, планируя постучаться. В обеих руках взмокший Конев держал коричневый большой пакет, а рядом, в опасной близости, зажимал между большим и указательным пальцами тлеющий бычок: - Я принес нам завтрак, - гордо заявил он, прямо в кроссовках шагая по направлению к кухонному столу. - И пищевое отравление. Володя изогнул бровь, спускаясь с лестницы в непонимании происходящего: - И тебе доброе утро. Плохое зрение в последнее время, то ли от акклиматизации, то ли от нервов, давало слабину чуть сильнее обычного: еще полгода назад подходившие Давыдову очки уже были не самым верным помощником. Например, если раньше в них мужчина спокойно мог разглядеть аляпистые картинные сюжеты на кухне и в коридоре, то сейчас видел лишь цветастые пятна с ровными очертаниями только по краям - рамками или облупленными багетами. - И что там у тебя? - прищурился Володя, морща нос, чтобы издалека разглядеть кучу пакетов, которые Юра поддевал ножом, чтобы развязать узелки. - То, на что я уже давно облизываюсь, - Юра кивнул на стул рядом с собой, сбросив окурок в банку из-под кофе, приспособленную под пепельницу. Запах душистого перца ударил в нос Давыдова, на что тот инстинктивно потянулся к глазам, чтобы утереть проступившую слезу: - Что за ядреную херню ты принес? - Курица гриль, - довольно заявил Конев, орудуя ножом над замасленной тушкой, пытаясь отковырять твердую кожуру. - Что ты делаешь? - удивился Володя, усаживаясь рядом. - Неужели ты решил питаться правильно и знаешь, что кожура - это самое вредное? - Нет, я знаю тебя, - расхохотался Юра, срезая «хвостик», на котором только и держалась оранжево-медовая корка. - Ты такое не будешь. А я только ради этого и купил. Володя, пытающийся дышать ртом, чтобы не сойти с ума от крепких специй, нагнулся над бумажным кульком: - А это что такое? - мужчина выудил обычный пластиковый пакет (вряд ли пищевой, как ему показалось) с белой жижей. - Это их какой-то новый соус, - Юра отправил в рот варварски оторванный кусок запеченой куриной кожи. - Больше похоже на кончу, - гоготнул Володя, с недоверием развязывая петлю на пакете и засовывая нос в него и делая глубокий вдох, полный ожидания аромата. Как мужчина поймет потом, это было ошибкой. От одного запаха живот его скрутило, голова разболелась, а желудок изъявил резкое желание выплеснуть содержимое наружу. - А пахнет еще хуже, - со слезами на глазах Володя отвернул голову, заливаясь хохотом и завязывая на пакете крепкий узел. Юра закатил глаза, прожевывая очередной кусок: - Не придуривайся, что не имеешь никакого влечения к конче. Давыдов зажал пальцами нос, чтобы хоть как-то унять рвотные позывы: - Просто я уже забыл, что это такое, - с издевкой пролепетал он, после пытаясь откашляться и оправиться от, возможно, немного обидной фразы. - В плане, ты сам понюхай. Что это вообще такое. Конев нахмурился и опустил голову около пакета: - Ты знаешь, я бы с радостью, но ты так завязал, что я боюсь еще раз открывать это. Казалось, будто обидная реплика либо не была услышана, либо просто не совсем была им допонята. - Мне сказали, что это что-то среднее между сметаной и майонезом с зеленью, - Юра пальцем надавил на полиэтилен, глядя, как смешно вздулся пузырь на другой стороне пакета. - Вроде, это греческое. - Я не был в Греции, но теперь вообще не планирую туда ехать, - Давыдов отодвинулся от стола настолько, насколько позволял массивный стул. - Как вообще может быть что-то среднее между майонезом и сметаной? Ты вообще знаешь, из чего делается сметана и майонез? Это два несовместимых продукта. Конев пожал плечами, по-дикарски облизывая пальцы после жирной куриной кожи. Не вязался этот жест с его утонченной творческой натурой и возрастом. Володя словил себя на мысли, что именно такие простые бытовые мелочи выдают в нем, в Юрии Коневе, композиторе и дирижере «во временном отпуске», того юного мальчишку-сорванца, который лузгал семечки на скамейке за пищеблоком, отлынивая от дежурства по столовой и ныкал сигареты в самых неожиданных местах. В душе он оставался тем же мальчуганом, которому, наверняка, не хватает хорошечного пинка для того, чтобы он взялся за работу. - Я никогда не интересовался, из чего делают майонез, - Юра пожал плечами после недолгой паузы раздумий. - Я знаю только «Провансаль» и «Московский», больше ничего такого. Никогда не задавался этим вопросом, - удивленно произнес он с набитым ртом, в котором минутой ранее уместилась острая костлявая часть от крыла. Давыдов опасливо нагнулся над тушкой: - Дай мне вилку, знаток кулинарного мастерства. Юра удивился: - Это же птица, ее едят руками, - удивленно произнес он, вытаскивая остатки костей пальцем из-под губы. Немецкие замашки касаемо еды, порой, поражали Давыдова: начиная от трапез при помощи рук самых, по его мнению, марких продуктов, заканчивая местным деликатесом - сырым свиным фаршем с луком и перцем в булке. От многих местных продуктов желудочно-кишечный тракт скручивало, и аптечка, к которой Володя в Харькове особо не притрагивался, использовалась чаще обычного. Но, все же поразмыслив и привыкнув к едкому запаху восточных пряностей, Давыдов все же отщипнул себе немного мяса. - Почему ты просто не отнесешь этот соус обратно? - как бы между делом уточнил он, отмечая, что маринад у куры действительно был вкусным, а само мясо, на удивление, очень нежным. - Я не люблю иметь дел с турками, - Юра отломал себе целое крыло. - Я, конечно, упертый, но переспорить их не смогу. И тебе не советую даже заходить в их квартал. - Квартал? - Вова призадумался, пытаясь вспомнить хотя бы мало-мальски что-нибудь схожее в городе. - Я не… - Мы не ходили туда, - на полуслове оборвал мужчину Юра. - Туда вообще заходить не стоит. - Туда - это куда? - прищурился Володя. - Я же не смогу узнать куда мне не стоит заходить, если сам не буду знать, что это конкретно это место. Конев вздохнул. *** Юра и сам не подозревал об этом, когда практически ничего не знающим подростком приехал сюда в первый раз. На языковых курсах, стоило его семье только переехать, Коневу довелось познакомиться с темнявым юношей лет 18 или 20, который представился ему как Хамид. Подробности их знакомства были не слишком уж приятными: они половиной группы вышли покурить в перерыв, и Хамид что было силы, не обратив внимания на Юру, харкнул ему прямо на ботинок, после чего и завязалась напряженная и немного ненавязчивая беседа на повышенных тонах, которая впоследствии была улажена на ноте недостаточного знания общего языка для разговора. Хамид был веселым и озорным: он постоянно таскал с на занятия пиво, которое по вкусу, как отмечал Юра, на пиво-то и не было похоже, больше напоминало прокисшее домашнее вино. Сначала они выходили вместе под предлогом курева, а после вцелом перекочевали на соседние места. Юра находил это занимательным: человек, который ничего не понимал в его родном языке, мог общаться с ним; с Хамидом вообще было весело и полезно практиковать немецкий за банкой «дешевого пойла»(как его небезосновательно называл Конев) или же просто прогуливаясь до ближайшей остановки от института Гёте. Хамид мало говорил о своей семье, и практически все, что Юре удалось узнать, что они мигрировали из Турции около полугода назад большой семьей: помимо родителей и, собственно, самого Хамида, с ним переехали еще две его сестры и четыре младших брата. Но дружба их продлилась совершенно недолго - сначала Хамид ссылался на работу и часто пропускал занятия, а после и вообще перестал на них ходить. Любопытному Коневу стало настолько интересно, что же случилось с его «братом по несчастью», что он выведал у преподавателя адрес Хамида, которым ранее никогда не интересовался, твердо решив хотя бы просто встретиться и поговорить. Улица, к которой пришлось ехать, по ощущениям, не меньше часа, встретила тогдашнего парня недобро: запахом застоявшейся мочи и тухлятины, вперемешку с ароматами турецких специй из соседней палатки с кебабом. Юра долго блуждал в поисках дома с таким номером, как записал, но почему-то 104 строения так и не находил, слоняясь между двухэтажными красными домами с развевающимися бельевыми веревками на балконах. От постоянного ора вокруг барабанные перепонки гудели уже через десять минут, а глаза болели от вывесок цвета «вырви глаз» и всевыедающей вони. Конев не спорил, что осень на территории бывшего ГДР кардинально отличалась от привычной ему слякоти и пробирающего ветра в Украине, но увидеть в середине ноября бегающих в коротких майках детей он не был готов. Как и не совсем представлял себе, как можно жить в едва ли прикрытом подвале с узким окошком наравне со сливной канализацией, откуда то и дело выглядывали головы мужчин и женщин с самокрутками, зажатыми в зубах или пальцах. Между делом уже смеркалось, а темнело в Германии практически мгновенно, так казалось Юре: стадии сумерек словно и не бывало в этих краях. Забрести в неосвещенный фонарями переулок было нетрудно: труднее было найти хотя бы какую-то дорогу, на которой был бы хотя бы один проблеск света. Вот только даже уже привычных глазам мигающих вывесок не было видно, и это слегка настораживало. Дальше Конев вообще помнил мало, особенно на теперешние времена: эту часть жизни, это мгновение, его память предпочла загладить и просто никогда к нему не возвращаться. Последнее, что четко помнил Юра: его хватают за плечо и буквально сдергивают с запястья часы - подарок родителей на окончание школы. Застежка миланской петли плотно впилась в смуглую с остатками загара после летнего отдыха в Вестфалии кожу, выдергивая пару волосков, отчего Конев вскрикнул, оборачиваясь, чтобы что-то возразить, как вдруг перед его глазами проблеснуло что-то острое, больше похожее на осколок от бутылки. И каково же было его удивление, когда он встретился взглядом со знакомыми карими глазами, отчего мурашки покрыли всю спину парня. Хамид опустил руку с самодельным «оружием», словно сбитый с толку, пока Юра, напрочь забывший о часах, да и вообще о любых материальных ценностях, сиганул дальше по переулку. Бегать Конев, откровенно говоря, не любил : с его стажем курения в 4-5 лет это было простительно. Но и он не помнил себя бегущим настолько стремительно, словно от этого зависела его жизнь. Когда вдалеке он завидел остановку, едва ли не упал, поскользнувшись на обломке чего-то: в темноте было не разобрать. Как и не разобрать сколько вообще он успел пробежать: километр, два или все десять. Дрожь в коленях не унялась ни когда Юра совершенно точно оказался среди немцев или хотя бы европейцев, ни в автобусе, ни даже ночью, когда он, голодный желудком и сытый морально, дрожал под одеялом так, как будто бы в комнате не было 28 градусов. С тех пор Хамид не появлялся ни в одном из тех мест, где они тусовались: ни на курсах, ни в баре напротив, ни в читальном зале института. По крайней мере, пока Юра не перестал обращать на это внимание и ходить хотя бы какой-то мало-мальской компанией в количестве минимум трех человек. И даже когда куратор настоятельно попросила позвонить ему и «по-дружески узнать как дела», Юра наотрез отказался. А часы в итоге купил себе новые; с карманных денег, которые на проезд выделял ему отец. *** День закончился для мужчин настолько же стремительно, как и начался: сытые желудки дали о себе знать к полудню, когда глаза начали слипаться, а руки и ноги становились ватными от количества съеденных калорий. Решив не испытывать судьбу и нервы, Юра решил попробовать постелить где-нибудь подальше от звуков торговой палатки: перенес обе подушки на кожаный диван в кабинете, укладываясь без футболки и похлопывая по остаткам места рядом с собой, призывно кивая Володе. - Может, тебе стоит подвинуться? - рассмеялся он, пытаясь хотя бы сидя разместиться на отведенных ему двадцати-тридцати сантиметрах. Конев нехотя повернулся на бок, освобождая чуть больше пространства у края, куда смог примоститься Давыдов, потираясь вспотевшими в шортах бедрами об обивку и издавая характерный звук, едва не доводящий обоих мужчин до истерики от смеха: - Напоминаешь моего деда, - едва смог выговорить Юра, широко улыбаясь, пока Володя лежал красным, как рак, едва сдерживая смех. - Он тоже пердел и кряхтел, когда залезал на кровать. - Кто бы говорил, - фыркнул Давыдов, закидывая одну ногу поверх ног музыканта, укладываясь поудобнее головой. Конев протянул: - Теперь и мне тоже жарко. Володя приподнял голову, как назло укладываясь чуть ниже, горячо дыша в шею Юры, отчего тот слегка поднапрягся, чувствуя, как покрылась испариной поясницей: - Не приставай ко мне, - он оставил легкий поцелуй на лбу Вовы, отодвигаясь от него. - Боюсь, что курица пойдет через верх.