Временные трудности

- Ты должен вылететь в пятницу, чтобы пересечь границу не позже субботы, - нахмуренно читал письмо вслух, до этого наискосок пробежавшись глазами по содержанию, Юра. - Иначе тебе запретят въезд на территорию Германии на 5 лет. По правде говоря, Володя, получавший визу в посольстве по гостевому приглашению, упустил этот момент. Он, уставший от сбора тысячи ненужных бумажек и счастливый от осознания того, что летит в один конец к Юре - такому любимому и желанному после стольких лет разлуке Юре - совершенно не услышал условий, о которых его предупреждали: о том, что виза на год не дает ему права находиться год в Германии, а всего лишь гарантирует 90 дней в календарный год. Тогда, взволнованный и зацикленный на совершенно других вещах и мыслях, он даже не вникал в понятие «календарный год», хотя и про какое-то непонятное число он тоже забыл сразу же, как услышал от консула. - И что потом? - напряженно и подавленно спросил Давыдов, рассматривая все такого же хмурого музыканта. - И потом по этой же визе ты сможешь приехать только в январе. - Интересные дела, - буркнул Вова, рассматривая вклеенный штамп в паспорте, потирая пальцем порядком пошарпанную на нем фотографию. - Я же могу просто получить другую визу? - Только когда кончится эта, - хмыкнул Юра, усаживаясь рядом. - После аннулирования старой могут и не дать разрешение. Потенциальных выходов Володя не видел. - Только если ты получишь другой тип визы, - указал Конев тонким длинным пальцем на цифры внизу наклейки. - Это код туризма. А тебе нужна рабочая или учебная. Давыдов чертыхнулся: - Что, учиться пойду? Вроде как, уже конец июля, я уже не успею сдать экзамены. - Тогда только работа, - пожал плечами музыкант. *** Попытки найти хоть что-то даже не совсем подходящее, просто для документов, затянулись на несколько дней беспрерывного метания по Берлину из одного района и офиса в другой. Где-то возникли проблемы с языком, где-то с самой работой, предполагавшей наличие навыков. Да и менталитет сыграл свое: только для документов, даже за взятку (к которым Володя настолько привык, что был настроен позитивно, ведь думал, что все решится деньгами), никто устраивать никуда не хотел. С архитектурным бюро, на которое были надежды, не сложилось в первый же день - сотрудник хоть и требовался, но опыта у Давыдова было, по словам руководителя, «недостаточно», и даже Кристоф ничем помочь не мог. Володя, уже четвертый день подряд ютившийся то на пассажирском сидении, то сам ведущий автомобиль, рассматривал на окном сменяющиеся ландшафты, с улыбкой отмечая, что увидел в эти дни больше города, чем за все свое время пребывания в Германии, и даже начал запоминать некоторые маршруты. Если бы тогда у Вовы спросили, как он ощущал себя все эти долгих четыре дня, он бы с пребольшим удовольствием ответил «мразно». Ему полюбилось это слово, мельком увиденное в какой-то книге давно или недавно - он и сам точно сказать не мог. Но лучшего определения для его состояния было не сыскать. Казалось, что хуже уже было некуда. *** Оказалось, хуже было куда. Хуже было вечером перед вылетом ехать за билетами, чтобы узнать, что мест на завтрашний рейс нет. Еще хуже было собирать вещи в спешке, ведь изначально Володя надеялся на самолет, вылетающий в 4 часа следующего дня, а оказалось, что единственный оставшийся вариант - автобус до Варшавы, который выезжает ночью. Осложнялось все тем, что Давыдову, как оказалось, мало было покинуть именно Германию - нужно было выехать за пределы Евросоюза. В отчаянии думая об этом вопросе и уже готовый ехать своим ходом на машине до Бреста или Минска Вова перелистывал дрожащими руками справочник, уточняя, есть ли возможность хотя бы как-то выехать, чтобы не нарушать закон и иметь возможность, хоть и нескоро, вернуться обратно. Полупустой некогда чемодан, с которым Володя переезжал в Берлин, скрипел от натуги, с которой двое мужчин пытались его застегнуть, чтобы уместить все необходимые новые и старые вещи. - Не помню, чтобы я тащил столько много, - ругаясь произнес Володя, потирая палец, на котором уже отпечаталось кольцо от бегунка, - ненужного барахла. Юра рассмеялся, подогнув ноги под себя и рассматривая порядком опустевшие от старых хрустальных и деревянных фигурок полки в гостиной: - Не забывай, половина из этого уйдет твоей маме на обустройство быта. И правда, большая часть чемодана была забита «совершенно ненужной ерундой», которую жалко было выбросить как память. *** Вцелом сбор вещей не был самым приятным мероприятием, в котором доводилось Коневу принимать участие. Извечная привычка хранить все не на своих местах, называя это «творческим беспорядком», усложняла задачу с поиском нескольких предметов подряд в разы. Так, например, если местоположение одной из мазей, найденной в морозильной камере, назначенной Володе от ожогов еще в Харькове, еще можно было описать логически; то почему переходники для европейских розеток от китайской техники были заброшены на самую верхушку пыльного шкафа, который использовался как склад грязного белья, - абсолютно точно нет. Ровно по тому же принципу страховка обнаружилась в ящике кухонного стола, футляр для очков - в ванной, но не абы где, а в шкафу с бытовой химией. Более того, один из коллков от давно стоящей в углу со старыми инструментами скрипки, тоже был обнаружен там. - Я как раз искал его, - удивленно крутил в пальцах находку Юра. - Правда, года три назад, когда мы еще репетировали у меня дома. Давыдов хмуро смотрел на него: - То, что вещи лежат не на своих местах до такой степени, что ты по несколько лет их не можешь найти, это ненормально. - Тебе ли говорить мне, что нормально, а что ненормально, - с уклоном в насмешку произнес музыкант, пряча кусок музыкального инструмента в карман. Володя бы очень хотел удивленно воскликнуть что-то из разряда «о чем ты говоришь!», но позволить себе этого не мог. Он знал, о чем Юра говорит. Он сам по ошибке забыл (настолько торопился) передвинуть новомодный кран из положения с самой горячей подачей воды в обычное, и предпочел ничего не отвечать на вопрос Конева, когда тот следом за ним ушел чистить зубы. Володя в очередной раз был благодарен, что Юра не задавал лишних вопросов. Юра не задавал лишних вопросов, потому что был увлечен своими мыслями и не хотел агрессировать или срываться. Он испытывал слишком смешанные чувства: то ли грустил, что Володя уезжает, то ли радовался, что теперь никто не будет поучать его, «душнить» по мелочам, таким как курение, и приставать по вечерам. Был в замешательстве от того, как сложится его быт дальше. Они друг друга поняли. - Тебе стоило бы навести порядок, - единственное, что произнес Володя после долгой паузы, в которую пытался унять свою униженную гордость, стиснув кулаки за спиной. - Навести порядок? - все же не выдержал Конев и осмотрелся по сторонам, в одну секунду занося руку, а в другую сбрасывая на пол одну из хрустальных фигурок длинношеего лебедя с комода. Хрусталь бился славно, как ему показалось: мелодичнее и звонче, чем стекло. Но и мелкие осколки разлетались дальше, застревая в волосах на ногах или же неглубоко буравя кожу. Володя промолчал. - Считается, что я навел порядок? - вопросительно уставился на него музыкант, сбрасывая остатки памяти о родителях и о былой советской роскоши с остатками изящных птиц. Володя прищурился, но предпочел промолчать, стоически наблюдая за нарастающей бурей. Ни один его ответ после таких «провокаций» никогда не кончался ничем хорошим, кроме скандала - об этом ему когда-то намекнула Ангела, давая пищу для размышлений. В итоге Юра остыл сам, когда случайно пошатнулся и наступил на битый хрусталь, одергивая ногу. Это был, как считал Давыдов, лучший исход из всех. Пытаясь достать мелкую кремниевую пылинку из пятки, мужчины сошлись на том, что таким коллекционным вещам можно дать новую жизнь: раздать соседям, друзьям, или же просто выставить коробку с ними около дома, чтобы каждый прохожий забрал домой то, что хотел. Так и родилась идея отвезти большую часть маме Володи, обожавшую такие мелочи, чтобы она что-то выбрала для себя и расположила в новом доме. Обустроилась. *** Слезного прощания так и не вышло. То ли под предлогом работы, то ли потому что куда-то было надо - Володя и сам точно не понял - Юра довез его до автовокзала и лишь ущипнул за колено, чмокнул в щечку на прощание. «Скудновато», - думалось Давыдову, пока он искал нужную платформу, катил за собой дребезжащий чемодан, искал нужный автобус среди россыпи желтых и зеленых бирок и тысяч бирок путевых листов на лобовых стеклах. Увлеченный раздумьями, он и не заметил, как тронулся рейсовый автобус, кресло которого обняло Володю, стоило только сесть в него; как незаметно сменился пейзаж ночного города на темноту трассы; как быстро сон захватил мужчину в свой плен, не отпуская до самой Варшавы. В голове кружились картинки, слишком реальные, чтобы называть их снами: вот он, Володя, с совсем еще юным Юрой разговаривает перед самым отъездом из «Ласточки», подарившей им друг друга; а вот они сидят на кухне, решая, кому в этот раз придется тянуть бочонки из темно-синего мешка; и кто в этот раз будет играть белыми фигурами, потому что лото надоело; а вот Юра, злой настолько, что на лбу пульсирует вена, в одной руке сжимает сигарету, а другой сжигает только что написанную им мелодию, запечатленную в единственном экземпляре, горящим в его руках; и вот случайно под его звериные глаза попадается несколько купюр, уже через пару минут томившихся на полу в форме пепла. Слишком он был противоречивый, этот Юра. И сны о нем, хоть и были картинками из прошлого, то заставляли стиснуть зубы от неприязни, то едва ли не всплакнуть от умиления или щемящего чувства в груди. Любви? «Не знаю», - сам себе ответил Давыдов сквозь дрему. Почти целые сутки в пути показались мгновением: пока неприветливый и душноватый Минск не встретил Давыдова взглядом двух советских часовых башен, ввергая в еще большую растерянность. Граница и контрольный пункт измотали окончательно: нужно было купить билет в Харьков и явно было бы славно поспать. Писать Юре не хотелось. «Может, и не нужно», - думалось Вове.