Временные трудности

Любил ли Володя выяснять отношения? Явно нет. Не потому что не хотел отстаивать свою позицию. Скорее, банально не умел сиюминутно подбирать аргументы. Так, например, однажды в детстве за разбитые очки хулиган из параллели Пашка Козлов так наказан и не был. Честно говоря, даже сам младшеклассник Вова Давыдов из 3 «А» класса не совсем понял, что произошло. Он то ли шел с книжкой, то ли с тетрадкой - точно не помнил - как вдруг Паша, крупнее его раза в два и выше на голову, то ли случайно, то ли намеренно, точно сказать уже нельзя, толкнул его плечом. Дужки пластмассовых очков, держащиеся на ушах и без того на честном слове, соскочили, и сам Володя, не удержавшись на ногах, шлепнулся прямо на пятую точку посреди школьного коридора. Под звенящее в унисон со звонком на урок гоготание хулиганов из 3 «В» класса Давыдов шарился ладонями по деревянному лакированному полу, еще даже не совсем осознавая, что такое «быть униженным», но абсолютно точно ощущая это на себе. Липкое и неприятное состояние, в совокупности с четким ощущением взгляда минимум 10 пар глаз, угнетало, доводило до слез, которые получалось сдерживать только частым морганием. - Вовочка, - как будто бы из завесы гула какофонии звуков прозвучал писклявый девчачий голосок, а через секунду толстая черная оправа от очков оказалась в руках Володи, затуманенным близорукостью взглядом озирающегося по сторонам. Любаша, полная девочка с двумя золотистыми косичками, смешно топорщащимися по бокам покатых плечиков, оказалась сидящей напротив него. Правда, сам Вова не сразу понял, почему четко видит ее только левым глазом. Правая линза оказалась выбитой, и только ее осколки опасно торчали в самом низу выемки крепления. От осознания того, что придется рассказать об этом родителям, которые отдали, наверное, кучу денег когда были за границей, на его очки, пусть и неудобно сидящие и не совсем подходящие к лицу, плакать захотелось еще сильнее. В уголках глаз уже начинали собираться маленькие капельки, готовые в этот же момент побежать вниз, останавливала только Люба, пристально наблюдавшая за ним. Толпа мальчишек, как оказалось, уже рассосалась, протоптавшись по зеленой обложке его то ли учебника, то ли тетрадки, которую девочка вытирала сероватым от постоянных стирок в кипятке рукавом некогда белой сорочки: - А еще будущие пионеры, называется! - бормотала она. - Расскажу Елене Михайловне! Она найдет на них управу! Любочка, дочка инженера и поварихи, недавно переехавших из Твери, кстати, всегда нравилась Володе. Они даже сидели вместе до второго класса на галерке, пока по зрению Давыдову не назначили первую парту среднего ряда. - Спасибо, - тихо всхлипывал мальчик, вставая на ноги и отряхивая запылившиеся от грязного пола брюки. Только вот подойти ни к Елене Михайловне, ни к родителям, чтобы честно признаться в том, что он не виноват, а виноват хулиган Пашка, не хватило не столько смелости, сколько совести. «Будут считать меня ябедой», - про себя рассуждал Володя по пути домой, чувствуя, как в жестком ранце за спиной подпрыгивают при ходьбе книги и тетради с заполненными каллиграфическим почерком страницами. Пришел домой тогда Давыдов с замечанием в дневнике, написанным яркой красной ручкой: «Опоздал на урок». И дома же, и без этого опечаленный, получил от отца и за разбитую оптику, и за грязные на заднице штаны, и за заметку на полях, рядом с написанными в одну строку номерами заданий на дом. На строгий и единственный вопрос отца «что случилось?» ответил коротко, ясно и без дрожи в голосе: - Подрался. Тогда же первый раз и обманул родителей. Частично понравилось. Только вот усвоил он, третьеклассник Вова Давыдов, урок более ценный, чем вранье: терпение решает больше, нежели кулаки и крики. И хоть и пришлось ходить с замотанным скотчем стеклом в очках еще пару месяцев, Пашка, который остался безнаказанным, больше к Володе не лез. Наверное, не получил ожидаемой реакции в виде «девчачьих» крокодильих слез и ответных тумаков. *** Так и сейчас уже взрослый Володя стоял и чувствовал, как обтекает с ног до головы словесным дерьмом, которым по телефону поливал его Юра. Может быть, действия Володи и игру в «обидки» на протяжении всей недели нельзя было назвать громкими словами «мужской поступок», но кто, как не он, точно знал, что в любом случае поступил более верно и правильно относительно всех тех высказываний, что Конев еще около 10 минут непрерывно выкрикивал ему в телефон. Маша, сидящая на столом молча, как мышь, еще не совсем разбиралась в телефоне: она хотела «погреть уши» и включить громкую связь, но банально не нашла куда нажимать, чтобы поставить громкую связь. Хотя, честно говоря, и без громкой связи все было прекрасно слышно - настолько сильно орал Юра на другом конце провода. По правде говоря, половину ругательств из-за смешения в речи музыканта двух языков, она не понимала, хоть и когда-то учила немецкий язык в школе; но женщина точно знала, что ничего хорошего там сказано не было. Володя молчал и пристально слушал. Он-то все прекрасно понимал. Почти все: и смысл сказанного, и мотивы; все, кроме того, почему не замечал такой темной стороны Юры, кричавшего, вероятно, больше от бессилия, чем от злости. Никогда не умевшего контролировать свои эмоции настолько долго, как нужно, Юры. «Нет, я не должен его оправдывать», - сам себе говорил Давыдов, вцепившись пальцами в свое колено, с каждой секундой сжимая кисть до белизны костяшек. - Если у тебя не все в порядке с головой, ты можешь продолжать над собой издеваться, - Конев уже порядком осипшим голосом продолжал выругиваться, едва ли видел, что сейчас делал Володя, но явно заставил его одернуть руку, словно ошпаренную кипятком. Подгадал с моментом. «Гад», - про себя выругался Вова, обхватывая освободившейся ладонью запястье другой руки, опираясь на стол локтями. Щеки пылали - перед Машей было стыдно. - Если у тебя настолько сильно чешутся яйца просто уехать, то об этом можно было бы сказать сразу? - доносилось из динамиков. - И ты нисколько не изменился, Володя, понимаешь! Тебе всегда было все равно на близких, тебе важно только мнение окружающих, правда? Бедный мальчик Володя боится осуждения? Сидорова тоже сидела едва ли не багровая от кончиков ушей до пят, а щеки сравнялись по цвету с оттенком ее сделанной под крокодилью кожу дешевой пунцовой сумочки, купленной на базаре еще в начале двухтысячных. - Так вот, Володя, ты не центр Вселенной! Весь мир не крутится только вокруг тебя! Тебе не мешало бы сходить к психиатру. Можешь как раз опять сойтись с бывшим! Как там его? Игорёк? Отличная пара тебе, не находишь? Ах да, он же женат, а ты уважаешь общественное мнение! Ну и ладно, ради него-то можно? За окном медленно начинало смеркаться. Вова все так же молчал. Он был готов пожертвовать чем угодно, восхвалять всех Богов мира, неустанно молиться каждый час… Да что там! Каждый день и до конца своих дней! Лишь бы мама и соседка Нина Дмитриевна с участка на обратной стороне дороги не вернулись рано и не застали такой неприятный разговор. - С ним и поспать, и переспать можно, так ведь? Тебя же только это заботит? - голос Юры, видимо, порядком выдохшегося, звучал уже не так громко, и был едва различим в шуме помех. Губы его издавали цоканье - скорее всего, Конев неустанно курил, задыхаясь то ли от извергаемой им желчи, то ли от едкого дыма толстых и плотно набитых самокруток, табак из которых так и норовил вывалиться багровыми хлопьями, периодически застревающими в щербинах массивного дубового стола в кабинете, где когда-то постоянно была слышна лившаяся непрерывными потоками, как вечно полноводная Амазонка, музыка. И вот, когда за полчаса первый раз повисла тишина, Володя, жаждущий и выругаться, и одновременно пожалеть Юрку, снова представляя его все тем же подростком, мелким хулиганом, склонявшим Давыдова к плохим, едва ли не преступным тогда, вещам, взял себя в руки и тихо спросил: - У тебя все? Звонок или прервался, или Конев положил трубку. Выяснить это уже вряд ли получилось бы. Маша сидела выжидающе и напряженно: ладони ее вспотели, на шее затряслись жилки. Она молчала, но как же была заметна гримаса на ее лице; гримаса стремления узнать абсолютно все, что произошло, обсудить, поговорить. Хотя бы просто вообще осмыслить такой тон от ее давнего друга в сторону… другого давнего друга? - Ты обещал, - коротко произнесла женщина, закидывая ногу на ногу. - Я жду объяснений. - Это долго, - отмахнулся Володя. - Между прочим, из-за тебя я уже никуда сегодня не тороплюсь, - фыркнула Сидорова. - Так что во всех подробностях, дружок. *** Володя знал, что разговор с Машей вряд ли поможет; уж слишком, наверное, разнились их взгляды на жизнь и на отношения. Да еще и чувствительную, мягкую после таких «выступлений» со стороны Юры психику Володи пошатнуть оказалось проще простого. - Тебе сорок лет! - то и дело вскрикивала Сидорова, меряя кухню шагами, больше похожими на маятник. Она ходила от стене к стене, задевая бедром то гарнитур, то холодильник, словно от стресса перестала чувствовать свои габариты. - Тридцать девять, - фыркнул Давыдов в ответ, наблюдая за подолом юбки подруги, колыхающейся от каждого шага, пестрящей ярким узором то ли вензелей, то ли вьющихся цветов. - Это не меняет того, что ты ведешь себя как восьмиклассница, когда ее мальчик поцеловал другую девочку, - наставнически произнесла она. - Одумайся, пожалуйста! Что это за фокусы с молчанием? Даже Дима ведет себя умнее! Хочешь расстаться - так и скажи ему! Володя потер усталые глаза: - Не готов. - Ты всегда не готов! - повысила тон женщина. - Когда ты уже хоть к чему-то будешь готов? Ты вообще умеешь принимать решения сам, а не через других? - Не смей на меня орать! - охваченный пламенем гнева изнутри Вова ударил кулаками по столу, буквально вскакивая. Маша резко обернулась. Ком в горле не давал ей нормально сглотнуть, а в уголках глаз собрались мелкие капли слез, висящие на накрашенных старой и уже много раз разбавленной тушью черных ресницах. И, хоть Володя прекрасно знал много подробностей из ее жизни,не мог сдержать своего бушующего нрава, прекрасно осознавая, что будет жалеть. *** Он отчетливо помнил, как однажды Маша бежала к нему в дом через весь город едва ли не полуголая; в середине марта, вся в слезах и свежих желтоватых синяках. Те синяки тогда легко было отличить - желтые пятна на посиневших от морозной вьюги ногах прекрасно контрастировали и виднелись из-под ночнушки. Сидорова, всегда ходившая с каменным (и преимущественно недовольным) лицом, выла белугой, пытаясь стянуть с околевших и опухших ступней кроссовки с загнутыми внутрь задниками, надетыми в спешке, словно тапки, еще даже не перейдя порог входной двери. Володя никогда не видел ее такой: сжавшейся в комок, бьющейся в истерике, осевшей на входном коврике едва ли в лифчике под ночной рубашкой. Он бросился ей помогать: пытался поднять на руки или хотя бы поставить на ноги, чтобы дойти до кухни, но Маша стала какой-то неимоверно тяжелой, сама рывками рвалась к полу. Дом, находившийся еще на стадии ремонта, был грязным и неухоженным: с разбросанными по всей прихожей материалами и инструментами; с крошкой, откалывающейся от только недавно штукатуренного потолка. И, хоть и смутно помня события шестилетней давности, Вова точно помнит, как Сидорова даже не вставая просто на коленях поползла к его ноге и обхватила до боли, в истерике вонзая обломанные ногти в его кожу: - Дима, - все, что она могла сказать, пытаясь заглотить хоть немного воздуха в перерывах от рыданий. - Дима… О… Остался там. Настенные часы показывали что-то около 3 часов утра: от всего спектра эмоций и непонимания кружилась голова: - Тише, - Давыдов присел на корточки, приобнимая женщину за плечи. - Где там, что случилось? - Я испугалась, - высморкалась Сидорова в свой же рукав ночнушки, утирая им слезы. - И я оставила Диму с этим извергом… Легкая передышка далась ей с трудом, и оборвалась на грани следующей истерики: - Я плохая ма-а-ать! - выла она, поджимая губы и уткнувшись в носом в шею Давыдова, бредя то ли от жара в помещении, то ли от часа пешей прогулки по снежной улице нагишом. - Володенька, давай его заберем, пожалуйста, - только и говорила она, снова цепляясь ногтями за кожу Вовы, только уже на руках. - Володя, ты не понимаешь, он меня бы убил, если бы я не убежала, и его убьет, Володя!.. Слезы женщины, ревущей, словно девочка, потерявшая любимую куклу, ручьями скатывались по плечам и ключицам на майку Давыдова, все еще до конца ничего не понимающего, но безотрадно заключившего Машу в объятиях. На самом деле, когда Володя спустя столько лет после смены в «Ласточке» впервые встретил Сидорову и ее то ли мужа, то ли сожителя (так и неудобно было спросить все эти годы, да и повода не было), ему их пара не понравилась. Вернее, не понравился тот самый «изверг», как его называла Маша, и дело было даже не во внешности или стиле его одежды, которую он, к слову, подбирать-то и не умел. Тогда Вова не мог точно объяснить, что именно ему не нравится, но точно убедился в том, что «чуйка» не подвела, именно в ту самую ночь, когда он с избитой Машей на заднем сидении своей машины, обивку сидений которой после «поездки» придется отмывать от крови и мокроты, приехал к той самой пятиэтажке, где Сидорова снимала квартиру, и отхватил пару ударов в живот и голову, пытаясь забрать напуганного и сонного десятилетнего ребенка из запертой с обратной стороны ванной, после нахваливая его в машине за сообразительность: десятилетний мальчик, помимо закрытой щеколды, придвинул насколько мог к двери, открывающейся внутрь, старую советскую стиральную машинку «Малышку». - Да ты силач, - пытался унять дрожь в руках Давыдов, смутно видя, что происходит на дороге подбитым глазом. Он знал, что ребенку поддержка была нужна больше, чем ему. Особенно в эту минуту. Получивший смачный удар в пах сожитель, или муж, так до сих пор и неизвестно, обматерил его и ребенка, выходящих из квартиры, и еще долго кричал из окна второго этажа, что Маша туда больше не вернется. По крайней мере, так рассказал Маше после сна на заднем ряду сидений во время «спасательной операции» сам Володя, умалчивая о том, как он грозился поджечь квартиру и «отрезать ей руки ее блядские». Так и развелись они, как только он в колонию уехал. Маша пришла на суд из больницы, куда уехала с воспалением легких сразу из милицейского участка после снятия побоев на почти два месяца, оставив Диму сначала на Володю, а потом уже на свою мать, когда решилась ей позвонить с постового телефона в Хмельницкий и рассказать, что же все-таки случилось. Была ли у ссоры причина, Володя так и не выяснил. Как и не выяснил, был ли этот теперь уже уголовник отцом Димы. Как-то спросить повода не было. *** - Нет, это ты не смей на меня орать! - подхватила криком Сидорова, тайно, как ей думалось, сжимая ладонь в кулак за спиной, словно готовясь к чему-то, что пережить повторно она не готова. Почему тайно? Володя очень явно видел в отражении потемневшего окна очертания ее руки, отчего хотя бы немного пришел в себя. Крохотная и блестящая в свете желтой люстры слеза оставила на скуле Маши тонкий след от потекшего тонального крема, который явно стоило бы смыть еще часом ранее, после интенсивной пробежки до такси и от такси до дома Давыдова. Женщина больше ничего не сказала, только демонстративно махнула рукой, буквально сметая телефон со столешницы в сумку, и быстрым уверенным шагом направилась ко входной двери, на пороге столкнувшись с матерью Володи, коротко бросая ей с крыльца: - Извините, что в обуви прошлась по вашему ковру! И скрылась на ближайшем перекрестке. - Какие невежливые у тебя гости, Володенька, - пожала плечами женщина, отставляя с десяток разномастных пестрящих пакетов в сторону. *** Маша С.: «Я не обижаюсь на тебя.» Маша С.: «просто мне немного обидно обидно» Володя буквально вынырнул из легкой дрёмы, которая настигла его только к 6 часам утра. Всю ночь он думал о Юре. Не мог сказать точно, о чем думал, но так ничего придумать и не смог. И о том, что, возможно, Маша в его жизни снова появится не так скоро. Но она появилась. Маша С.: «В каких бы контрах мы с тобой не были, мне Юра написал. Сказал, что с тобой говорить больше не хочет и попросил сказать твой точный адрес для почты.» Маша С.: «Может вещи выслать хочет? просто мне он ничего не сказал что зачем и почему»