Временные трудности

В напряжении и подкатывающем к горлу страхе дни тянулись как жвачка между пальцами у ребенка, который с интересом рассматривал отпечатки зубов на почти разваливающейся каучуковой основе с остатками былого вкуса. Володя плохо спал — снился Юра. В разных ипостасях: во вторник прошлой недели он весь сон играл «Колыбельную» раз за разом; в ночь с четверга на пятницу он что-то увлеченно рассказывал, расхаживая по своей кухне дома в частном секторе близ Берлина; а сегодня, например, снился прямо под их ивой, облокотившийся на мощный полувековой ствол спиной и увлеченно читающий книгу. Во снах он был спокойнее, чем при их последнем разговоре: то раскачивал ногой из стороны в сторону, посмеиваясь и перелистывая страницы, то с прищуром оглядывался на него, Володю, наблюдавшего со стороны, жмурясь от лучей солнца, пробивающихся сквозь густую крону. И от этого становилось так невыносимо. Каждое пробуждение будоражило двумя волнами отчаяния: первой было созерцание Юры без возможности прикоснуться к нему, а второй — осознание, что даже той иллюзорной ниточки, связывающей их хотя бы во сне, больше нет. Так и сидел растерянный Вова на кровати, пока не осознавая, что это была всего лишь очень реалистичная игра его воображения. И уж очень часто он начал надеяться на то, что однажды каким-нибудь ничем не приметным утром он снова проснется у себя дома еще студентом, который когда-то по случайности проспал вожатский автобус и не доехал до той самой «Ласточки». Не встретил озорного паренька с рыжевато-русыми вихрами и шилом в заднице. Хоть и сам понимал, что такого уже никогда не случится. Проклинал ли Володя хоть когда-нибудь тот самый июньский день, в который встретил Юру? Юру, принесшего с мимолетным удовольствием и пылкими чувствами еще кучу долгосрочных проблем и комплексов в придачу? Наверное, нет. Он и сам-то точно уже не помнил. Август выдался дождливым, по крайней мере его начало. Чтобы не смущать мать, Володя решил какое-то время перекантоваться в гостинице в центре города, сказав ей, что просто уезжает по делам. Дела заключались только в созерцании скучных телепередач и завесы ливня за окнами полулюкса на третьем этаже. Иногда в памяти всплывало желание снова углубиться в изучение «КАДа», но, когда дело дошло до объемных фигур, на фоне плохого настроения и эмоционального напряжения начинали пульсировать лоб и виски. Да и уже, как будто бы, было незачем что-то учиться делать. Нужно было думать, куда вкладываться дальше или хотя бы искать какое-нибудь дело, способное занять неугомонную голову. Дела, кстати, иногда находились: приезжала Маша, то и дело так и норовившая вытянуть Володю в периоды просветления погоды куда-нибудь на прогулку под презрительные косые взгляды молоденьких девочек со стойки ресепшен. — Юра не звонил? — в один из таких визитов как будто бы просто к слову спросил Давыдов, вдыхая полной грудью свежий аромат асфальта после неуемного дождя. Маша закатила глаза: — Нет. Ты спрашиваешь об этом уже третий раз за сегодня. За полчаса ничего не поменялось. Я бы на твоем месте не думала об этом вообще после вашего последнего разговора. Вова думал и взвешивал все «за» и «против» относительно позиции Сидоровой. Может быть, она действительно была права в какой-то степени, но щемящее и такое тяжелое чувство в груди не только все никак не отпускало, но еще и подначивало каждый вечер заглядывать в закрепленную вкладку «Аськи» чтобы просто понимать, онлайн ли Юра. Иногда был, и тогда сердце сразу отпускало — значит, с ним все хорошо. Иногда не был — тогда грусть накатывала новым порывом и подначивала написать хоть что-то, а потом отговориться, мол, «случайно, не тебе». Сколько раз Володя себя останавливал от этой затеи, уповая на то, что это как-то по-детски — сосчитать было трудно. — О чем задумался? — Маша, неторопливым шагом снующая под боком, озадаченно окликнула товарища, вырывая из омута его собственных мыслей. Давыдов вздрогнул: — Так… О мелочах. Женщина тяжело вздохнула: — Об одной немецкой мелочи? Знаю я… эту мелочь. *** Внезапно навалившееся чувство одиночества удручало своим гнетом - компания Маши не спасала. После насыщенной европейской жизни с ежедневными приключениями всего несколько недель дома потребовалось для того, чтобы резко осознать: настоящих друзей у Володи осталось раз, два и обчелся. Но в череде постоянно меняющихся эмоций даже Маша начинала раздражать одним своим звонком. Хотелось просто поболеть одному и одновременно сходить куда-нибудь оторваться. Или хотя бы просто переговорить с кем-нибудь из бывших подчиненных. Но каждый раз что-то непременно останавливало от того, чтобы порыться в телефонной книге и найти хотя бы одно смутно знакомое имя, с обладателем которого можно было бы провести вечер в приятной компании. Это «что-то» всегда было объяснимым: хотелось поговорить только с одним конкретным человеком, не разделяя переживания с кем-то другим, чужим, тем, кто может и выслушает, но понять не сможет. Володя, может, и не думал бы о Юре так долго и так много; не угнетал себя постоянным внутренним конфликтом из разряда «а что же я сделал не так?»; не спал бы так беспокойно; не пытался искать хотя бы малейшего повода написать или позвонить; но так, как Юра, вспыльчивый и впавший в депрессию Юра, никто слушать и понимать не умел: не умел принять чужие проблемы за свои и пытаться их решать; не умел видеть вещи, которые Володя так тщательно скрывал от посторонних. Никто другой не сумел бы быть первой взаимной любовью, укромно теплившейся в сердце все двадцать с лишним лет. Не о такой любви мечтал Володя тогда, в далекой юности. Однако получил он то, что дала сама судьба, а спорить с ней уже было бесполезно. *** Дожди нескончаемым потоком барабанили по окнам каждую ночь, и Володя про себя благодарил их: вслушиваясь в размеренный стук разбивающихся о стекло капель, он напоминал себе, что раз слышит — значит живой. Хотелось бы прямо сейчас поболтать с Ангелой о том, насколько сильно жизнь стала не то чтобы неинтересной… А такой, очень странной. Невкусной, что ли? Но вряд ли Ангела обрадуется такому позднему звонку. *** От вороха мыслей, роившихся в голове подобно маленьким пчелам, чей улей разрушен, заснуть снова получилось на какие-то короткие мгновения, которые продлились бы чуть дольше, если бы один телефонный звонок не заставил Давыдова нервно подскочить с постели и направиться к розетке в другом конце номера. Он был настолько зол, глядя на раннее время, указанное на электронных часах на тумбочке, потому что его и без того хлипкий и беспокойный сон постоянно разрушала только Маша. Он без взгляда на тусклый пиксельный экран уже был уверен, что это она — позвонила чтобы снова побесить. А бесило Вову все: и разговоры о Саше; и разговоры об интрижке Димы; и разговоры о том, что Юру, «эдакого козла», как она выражалась, хорошо бы бросить; и расспросы о том, что лучше бы надеть на свидание туда-то и туда-то; и треп по поводу сплетниц на ее работе, коих было несчетное количество; и вообще любые ее темы разговоров, с которыми она приставала к мужчине каждый божий день, словно поговорить ей больше было не с кем. Нервным движением руки Володя вырвал круглый штекер зарядного устройства из гнезда, не глядя нажимая на зеленую кнопку слева: — Маша, что ты на этот раз хочешь обсудить?! — сонно и хрипло, но все так же серьезно и неумолимо выпалил мужчина, отмечая про себя, что не стоило спать с открытым окном в ночной буран. — Если тебе снова нужна помощь с выбором туфель к той зеленой юбке, я тебе повторю, что я гей, а не метросексуал!.. Из трубки послышалось легкое покашливание, а затем вкрадчивый ответ: — Володенька, тут тебе письмо пришло… Изумленный Вова прищурился и глянул на номер на экране. Оказалось, что звонила вовсе не Маша. Звонила мать. Щеки Давыдова запылали: — Прости, мама, я не увидел, что это ты. — Ничего страшного, — как ни в чем не бывало продолжила женщина. — Просто мне его не отдают, сказали, что с пометкой «лично в руки». Если ты в городе, может, сможешь заехать на почту и забрать? Сказали, что нужен твой паспорт и подпись, чтобы забрать. — Спроси хотя бы от кого? — изогнул бровь Володя, перебирая все возможные варианты. Женщину стало плохо слышно: послышалось шуршание в трубке, словно она бросила ее на стол, сменившееся отдаленными тихими разговорами на заднем фоне. Володя терпеливо ждал, усаживаясь на край постели, пока мама снова не заговорила прямо в микрофон. — Сказали только, что Владимиру Львовичу, больше ничего не сказали. Говорят, не на русском написано, а в руки давать не положено. Давыдов выдохнул: — Спасибо, мам. Я заберу на почте, да как раз смогу заехать к тебе на чай. Он не видел мать на данный момент, но готов был поклясться, что услышал, как она улыбается: — Хорошо, сынок, я буду ждать. И на миллион процентов был уверен, что она едва не заплакала, когда положила трубку. Слишком уж сильно она скучает хоть по какому-то напоминанию о его, Вовином, отце. *** Конверт, который выдали на почте строго под подпись, выделялся из стопки писем, белыми столбиками сложенными уголок к уголку: он был ни то синий, ни то зеленый, непонятный по размеру, с примятыми уголками, оттого и дожидался адресата одиноко наверху одной из кучек — формат был какой-то не такой, не помещавшийся нормально ни в один из столбиков по размеру. — Что-нибудь еще? — любезно поинтересовалась кассир, заинтересованно поглядывая на пустой безымянный палец Володи. — Нет, спасибо, — коротко ответил Давыдов, даже не замечая неприкрытого интереса девушки, глядя только на имя адресата на конверте. Но в рукописной, кривой и косой, немецкой заметке об отправителе в левом верхнем углу ничего о Юре не было; даже его адреса, уже выученного наизусть, не было. Володя перестал слышать все происходящее вокруг. Ватные ноги сами вели его к выходу, ладони дрожали, а голова разрывалась от жгучего желания разорвать конверт прямо сейчас и узнать, что же там внутри. Писем он давно не получал: даже на работе чаще только рассматривал деловые бумаги и подписывал размашистым почерком накладные и проекты. Письма от иногородних партнеров были редкостью, да и упакованы всегда были в химозно-белую плотную бумагу. Не во что-то гладкое и зеленое, едва ли не с водяными знаками, чтобы содержимое не просвечивалось ни под каким углом. Перед глазами плыли воспоминания о маленьких треугольничках из тетрадных советских листов, тонких, едва ли не рассыпающихся в труху после полугода от того, что просто полежали на полке. Когда-то в таких треугольниках была вся его, Володина, жизнь, а потом остаток всей жизни прошел в ожидании хотя бы одного, ответного, пусть даже полупустого или с одним словом внутри треугольника. Но распаковка письма, хоть и не помеченного Юрой, но стопроцентно имеющего отношение к нему, не дала ничего: внутри были лишь какие-то бумажки с печатями, которые Володя разложил на коленях и лавочке в ближайшем парке, краем одной из бумаг задевая круглую большую каплю в щели древесных ламелей, отчего край ее разбух и так и норовил оторваться, а круглая большая печать в уголке медленно поползла синей дымкой по низу листа. Но от того, что бумаги с какими-то неизвестными ему длинными словами, которые он тщетно больше часа пытался разобрать, теперь были разложены, легче не стало. Пришлось звонить Маше, хоть и делать сегодня этого не хотелось. Пальцы сами потянулись в карман за телефоном и сами же набрали предпоследний контакт в списке входящих звонков, а губы, тоже сами, как тогда показалось Володе, без ненужных вступлений и даже приветствий, на короткое «Алло» Сидоровой пролепетали: — У твоего Димы есть в школе учитель немецкого языка? Повисло молчание, сопровождающееся звуками копошения с той стороны. — Ты знаешь, я… эм… никогда не спрашивала. Но я могу ему позвонить… Или Саше. У тебя что-то срочное? — Я не знаю, — растерянно выпалил Давыдов, вставая с корточек, все так же заинтересованно разглядывая стопку бумаг на лавочке. Маша рассмеялась: — Как это — «не знаю»? Не знаешь, срочно это или нет? Володя промолчал. — Я спрошу и перезвоню тебе, — торопливо проговорила женщина, вешая трубку, оставляя Вову один на один с гудками, под гул которых так неудобно было собирать норовившие слететь с сиденья листы с документами. Всё же, был в письмах какой-то шарм… Но вряд ли ради шарма Юра стал бы что-то печатать и заверять печатями, которые красили пальцы, одежду и даже оставляли следы на конверте с обратной стороны. Да и вообще, может, это даже не Юра прислал, а пришел какой-нибудь штраф.