Временные трудности

В этой жизни Володя мало чего боялся, разве что сторонился змей и крыс, да неприязненно поглядывал на плесень. Но как же сильно он одновременно и хотел, и не хотел что-то знать о содержимом письма — не передать словами. Всю дорогу к Диминой школе он думал о своем, периодически подпинывая носком обуви щебенку, встречавшуюся на тротуаре, прикидывая, что для возвращения к ежедневным прогулкам просто необходимо купить хотя бы с рук какой-нибудь старый кассетный плеер. А может, даже расщедриться на новый цифровой, если позволят финансы. Честно говоря, хотелось бы найти хоть какую-то работу: быть невылазным обитателем четырех стен становилось невыносимее с каждым днем. От постоянного отдыха заснуть у Давыдова не получалось. Было то жарко, то холодно; то матрас был каким-то слишком мягким, то этот же матрас ощущался как камень. И все же самый удобный, хоть и старый матрас был слишком далеко, вне досягаемости. А таблеток под боком, как назло, не оказывалось каждый вечер. Горькие и вызывающие адски быстрое привыкание пилюли стали давним пережитком прошлого, очередным воспоминанием об обожженном языке, который переставал болеть ровно тогда, когда все остальное тело погружалась в сон. Конверт, с переливающимися на солнце голограммами и аляпистыми марками, был зажат в руке Володи, оборванные края трепетали от легкого дуновения ветра, так и норовя при каждом повороте на другую улицу обронить что-нибудь из «внутренностей», которые сейчас казались Вове обычными бумажками. Володя с грустью про себя отметил, как сильно давала о себе знать неумолимо приближающаяся осень: августовское солнце, хоть и светило ярко, но грело уже не так по-летнему; небо, хоть и оставалось голубым, но немного отдавало желтизной; цветы на клумбах уже увяли и клонились к земле, чтобы через год снова появиться соцветиями алых, розовых или желтых бутонов. Каждая осень давалась Володе тяжело: было сложно наблюдать за тем, какой безжизненной становилась природа после красочных листопадов и проливных дождей. Ему казалось, что куда более славным было бы наступление апреля сразу после его дня рождения. И даже Нового года не надо! Его отсутствие он как-нибудь точно переживет. Ведь единственный Новый год, в который он был счастлив, остался далеко позади. А ноги, вязнущие в снегу! А машина, которую приходилось откапывать каждое утро после метели! А постоянно обветренная кожа, которая кровила в уголках губ от сухого ветра! Все это явно не стоило того, чтобы просто месяц-два наблюдать красочные украшения, развешанные по городу, и потом в очередную ничем не примечательную ночь загадать желание под гром фейерверков за окном. Рождество же вообще казалось даже не праздником — он, Володя, в Бога не верил, как и все выходцы из СССР; по крайней мере, так считал сам Давыдов. «Что это за праздник! Чей-то день рождения, тоже мне! Почему же тогда все вокруг не отмечают мой день рождения?» — еще после университета думалось Вове, наблюдавшему за тем, как после Нового года люди спешили с большими коробками по домам из магазинов или поездок за границу. Август всегда напоминал ему об этих мыслях: скоро он станет на год старше, но ничего кардинально в жизни не изменится; скоро опять начнут редеть лужайки с травой; скоро он снова будет коротать одинокие вечера за просмотром телепередач или за прослушиванием уже надоевших ему рассказов о себе очередного «друга», с которым они познакомятся на каком-нибудь форуме ради не самого качественного перепихона, и то если повезет. До обветшалых ворот школы номер семь по улице Батуринской Володя дошел как в тумане; и, скорее всего, прошел бы даже мимо нее куда-то дальше, в неизвестном направлении, если бы не Маша, удивленно окликнувшая мужчину, когда тот с пустым взглядом прошел мимо нее. Давыдов обернулся на оклик, эхом отразившийся от стен домов вокруг. Лицо его расплылось в натянутой широкой улыбке: — Извини, не заметил. — Пойдем скорее! — фыркнула Сидорова, неровным шагом двигаясь к нему и по-свойски подхватывая Володю под руку. — Между прочим, из-за тебя мне пришлось отпроситься с работы и сломать себе каблук! А ты даже не здороваешься. Вова почувствовал, как у него с каждой секундой розовеют уши: и правда, Маше ради его дела пришлось напрячь своего возлюбленного, чтобы тот договорился о встрече абсолютно чужого для него человека со своим коллегой- учителем немецкого, который, к тому же, уже около получаса после конца своего рабочего дня ждал их в кабинете. — На вот, — отдала Маша увесистый черный пакет с каким-то логотипом в ладонь Володи, поправляя туфлю со сломанным каблуком, одновременно пытаясь поправить юбку, предательски сползшую наверх. Давыдов недоверчиво взялся за полиэтиленовые ручки, пытаясь рассмотреть, что же лежало в пакете и так сильно тянуло вниз. — Это мне? — удивленно поморгал он. Маша фыркнула, выпрямляя спину: — Это ром для Ивана Генриховича. Саша сказал, он только так принимает. С тебя еще причитается, между прочим! Ты собрался к нему с пустыми руками идти? Володя задумался: — А кто это, Иван Генрихович? — Это тот, к кому мы сейчас идем, балбес! — Сидорова приоткрыла калитку, гордо проходя вперед, прихрамывая. И правда, Володя запамятовал: пусть и не через взятку, но хоть через какой-то небольшой жест внимания делались дела на постсоветском пространстве. И с каким же сожалением он вздохнул, думая о том, как могла сложиться его жизнь, решись все так просто в Германии! Он и не уехал бы сюда, в Харьков, дав денег за оформление на работу в какую-нибудь контору. — Иван Генрихович, — смаковал имя Давыдов. — Еврей, наверное? Сидорова фыркнула: — Ты только ему таких вопросов не задавай. Конечно же, Володя бы никогда не задал. Вот только мысль об одном еврее и тяге этого еврея к рому не давала покоя. Саша ждал их у вахты. Одетый в голубую рубашку с коротким рукавом, заботливо заправленную в брюки, под которыми в солнечный день все уже должно было запреть, мужчина с легкой сединой на висках приветливо чмокнул Машу в щеку, оглядывая свысока ее туфлю со сломанным каблуком. — Знакомься, — пролепетала счастливая Сидорова, улыбающаяся шире, чем актрисы на красной дорожке в Каннах. — Это мой Сашенька! Саш, это Володя, друг детства. Я тебе про него рассказывала. Володя неспешно протянул свободную руку, которую собеседник крепко пожал, оценивающе рассматривая самого Давыдова с ног до головы. — Между прочим, у нас принято здороваться правой, — прошепелявил Саша, кивком указывая на то, как неудобно пришлось вывернуть пальцы для приветствия. Вова решил не возражать и даже не просить поблажки, ведь правая рука его была занята пакетом и конвертом. Просто промолчал, в тишине проследовав за парочкой по школьному коридору. «Какой-то он… душный?» — про себя думал он, проходя мимо закрытых дверей столовой, замечая свое отражение в зеркале у рукомойника. Саша не выглядел молодым и пышущим здоровьем, больше походил на седого школьника-переростка: его выдавали и эта треклятая заправленная за пояс рубашка, и походка вприпрыжку, и даже то, как он тщетно пытался взять за руку Машу, когда они поднимались по лестнице на третий этаж, а он переступал через одну ступеньку, совершенно забыв про сломанную туфлю. Но Володя не был любителем совать свой нос в чужие отношения — единственное, чего бы он хотел, это никогда больше не видеть то ее состояние, в котором она пребывала пару лет назад в ту самую зимнюю ночь и еще несколько месяцев после. У деревянной двери с табличкой «кабинет иностранного языка» пришлось остановиться и отдышаться. Вова ненароком бросил взгляд на внутренний двор школы, видневшийся из окна. Начерченные когда-то белой краской линии, по которым, наверное, ставили вальс выпускников еще в июне, теперь поплыли и оставили за собой только едва виднеющиеся выгоревшие полосы. Когда-то и он, еще совсем юный Володя, танцевал вальс с Любой на таком же внутреннем дворе своей школы близ речного вокзала в Москве. Он неуклюже наступал ей на черные туфельки с закругленным носом почти на каждой репетиции, а она, все такая же полная и большегрудая, хохотала от головокружения, после убегая к шайке подружек обсуждать, где подешевле да без талона купить белый фартук, который закрыл бы на черном школьном платье небольшую дыру, прожженную «Беломорканалом» ее ухажера, забиравшего ее еще с самого начала 10 класса на своей черной «Волге». Ох, и доставалось же ей тогда от матери! Каждое утро Люба, подсаживающаяся к Володе, трепалась: то о том, как он возил ее в «Метрополь», то однажды где-то раздобыл билеты на постановку в «Большом театре», пусть и на галёрке. А как же жить тогда, не зная о Юре, было приятно и свободно! Хотя… «Зная о Юре жить все же было гораздо лучше», — сам себе дал установку Вова, прежде чем Маша снова окликнула его: — Чего задумался?! Володя отмахнулся, мол, «ничего страшного», глубоко вдохнул и занес руку, чтобы постучаться в дверь, как вдруг сама дверь распахнулась и из щели появилась кучерявая светлая голова: — Вы заходить будете? — рявкнул обладатель той самой головы, облокотившись на наличник и окидывая взглядом всю компанию. Когда Маша говорила об «учителе-еврее Иване Генриховиче, который согласился подождать их после работы за бутылку рома», Давыдов воображал себе старого дедка с пейсами, не встававшего из-за стола по причине или больных коленей, или большого пуза; ну хотя бы… Сашу? Но уж явно не молодого юношу, едва ли не ровесника Димы, как могло показаться издалека — возраст все же выдавала глубокая морщина между бровями. Володя протянул вперед пакет с алкоголем, на что учитель лишь скрестил руки на груди и с прищуром посмотрел на него, устремив строгий взгляд карих глаз прямо в глаза собеседника: — Вы хотите дать мне взятку прямо в коридоре? Давыдов дернулся и спешно прошел в кабинет мимо преподавателя, ловя себя на мысли о как будто бы нереальности всего происходящего. — Мы, наверное, пойдем, — коротко бросила Маша в спину Давыдову, прежде чем Иван Генрихович захлопнул дверь и провернул ключ в замке, так и оставаясь стоять у косяка, облокачиваясь на него теперь спиной: — Показывайте, что у вас там. Володя на ватных ногах едва дошел на первой парты, чтобы разложить там содержимое конверта, оставив пакет с логотипом, как он уже рассмотрел, «BMW». Он и сам не понимал, почему его руки так дрожат, едва ли не сминая бумаги под пристальным взглядом карих глаз. Но разбираться времени уже не было, как уже и не было обратного пути из этого кабинета. Когда Давыдов закончил и снова поднял голову на учителя, тот стоял уже сбоку от парты, рассматривая издалека документы: — Это вам не ко мне, — пожал коротко плечами Иван Генрихович, рассматривая смазанные печати. — А в немецкое посольство. Вова нахмурился: — Зачем? — Ну как же, — махнул светлой шевелюрой преподаватель, усаживаясь на соседний стул. — Вот это — трудовой договор, а также приглашение и справка какая-то. Полный пакет для визита в посольство. Володя оторопел, рассматривая бумаги: — Но я же ничего не подписывал, какой договор… Иван протянул руку к одной из бумаг, а после еще к одной, и еще одной, пока не нашел, видимо, последнюю: — Вы нет. А тот, кто вас нанимает — да, — тонким пальцем учитель указал на самый низ страницы. — Ох, еще и задним числом, ай-яй-яй, не одобряю. Преподаватель откинулся на спинку стула и смотрел на бумаги, изредка медленно переводя взгляд на испуганного Володю, словно оценивая его: — Показать, где подписать? — усмехнулся Иван Генрихович, вникая в текст. — Ого, так вы еще и музыкант! Не сильно похожи на музыканта. Давыдов удивленно хмыкнул: — Я не музыкант. — А по документам — музыкант, — преподаватель улыбнулся от уха до уха. — Вы сейчас наговорили на хорошую такую депортацию лет на десять, если только вам по ошибке не прислали чужие документы. Вова едва сдержал истерический смешок. — Что же вы смеетесь, Владимир Львович, — заговорщически продолжил Иван. От одного только упоминания своего имени Володя вздрогнул: — Откуда?.. — Где вы видели трудовой договор без имени? — оборвал Давыдова учитель, тыча пальцем в одну из верхних строк. — Уж свое-то имя можно было разглядеть, даже если ничего не понятно. Иван оказался каким-то неприятным и приятным одновременно. Вроде как и легкий-непринужденный, а вроде как и очень сложный в общении человек… Немного напоминавший Юру, как будто бы. Так, издалека. Только взгляд у него как будто был более пронзительный, чем у Конева. — Могу еще чем-то помочь? — поинтересовался юноша, снова скрещивая руки на груди. — Где надо подписать? — коротко спросил Володя. — И… Можно ли у вас одолжить ручку? Иван усмехнулся и встал, отходя к своему столу. — Словите? — с долей насмешки произнес он, замахиваясь стержнем. — А у меня есть выбор? — выставил ладони вперед Давыдов, чувствуя, как впервые за день тревога покинула его, освободив вакантное место для радости. Иван все же предпочел спуститься и ручку отдать лично в руки: — А вы мне нравитесь. Прозвучало как гром среди ясного неба для Володи, снова почувствовавшего напряжение. Он не был расстроен или агрессивен, нет, просто немного, совсем на капельку, показалось, что это сказано было как-то слегка… двусмысленно? Подписи там, куда указывал Иван, были проставлены быстро, а документы аккуратной стопкой сложены обратно в конверт. — Большое спасибо, — безучастно бросил Володя, направляясь к двери. — И выписку со счета не забудь, — хмыкнул в спину удалявшегося мужчины учитель. Вова недоверчиво обернулся, подумав, что он что-то забыл. Но ведь стол был пуст! И под стол он тоже заглядывал — ничего не забыл: — Что? — Говорю, Владимир Львович, в посольство выписка нужна, — подмигнул он, не вставая из-за парты. Володя с пониманием кивнул и поспешил дернуть дверную ручку, которая, видимо, предательски заела, совсем не поддаваясь. — Ключ поверни, — все так же вальяжно сидя за столом командовал Иван Генрихович. Давыдов поспешил удалиться. Предательски выдававшие напряжение и смущение пунцовые его уши горели огнем. «Спасибо, что хотя бы только уши». *** Что теперь делать с этой информацией и документами — одному Богу известно. И вот как раз в таких случаях в Бога Володя верить и начинал. Чаепитие с мамой было коротким, общение — натянутым оттого, что мысли в голове путались и просились наружу. Давыдов едва ли силой не заставлял себя сжимать челюсти, чтобы случайно ни о чем не проговориться. Уйти пришлось рано, не побыв и часа. Зато в гостинице за ноутбуком просидеть пришлось в раздумьях до трех часов утра. Человек под ником «YuriKo» числился онлайн все это время, поначалу это никак не тревожило. Вова, еще утром не собиравшийся больше никуда ездить в ближайшие пару лет и скептически настроенный даже на короткий визит зимой, сейчас прочитал кучу тем, форумов, отзывов о том, как оформить трудовую визу, что с ней можно будет делать и как скоро ее можно получить здесь, в Харькове, или хотя бы в Киеве, да хоть даже в Минске или в Москве; только одно заботило — быстрее. А вот разговор с Юрой, все же, состояться должен был. Откладывать его, наверное, уже нельзя, хоть и с последнего прошло почти три недели. А может и ровно три недели. Даже чуть больше, чем три недели. Володя кликнул на иконку в самом низу экрана, разворачивая окно «Аськи» и уверенно нажал на диалог с Юрой. На этом уверенность его кончилась. С одной стороны, Юра ведь был виноват в ссоре? Был. С другой стороны, Юра совершил поступок? Совершил. Давыдов несколько раз писал длинные сообщения и удалял. Снова писал — и снова удалял. И так раз за разом, пока зеленая точка возле иконки контакта «YuriKo» не погасла. Володя решил отложить это на завтра. Утро вечера мудренее.