Временные трудности

Разговор не клеился и наутро. Володя, восседавший на кровати с взъерошенными от беспокойной дремы волосами, утирал глаза, освобождая веки от мелких комочков затвердевшего гноя: очередные новые контактные линзы казалось просто не подошли, а может и вовсе вчера были надеты грязными руками. С постоянными конъюнктивитами, мучившими с особой частотой, он уже даже не боролся, не покупал никаких капель — как правило, организм справлялся сам. На коленях, прикрытых тонким одеялом, стоял ноутбук, на который Давыдов кидал выжидающие взгляды, уже около часа предвкушая, не появится ли заветная зеленая точка онлайна рядом с иконкой Юры. Она не появлялась. «Что говорить ему? Просто поблагодарить? Или позвонить, словно ничего и не было? А может вообще стоит молча приехать?» — мучился роем мыслей Володя, перебирая все возможные варианты. То ли от недосыпа, то ли от постоянного напряжения, голова его разболелась, а по ночам и вовсе мучили головокружения — каждый поход в туалет давался ему с трудом, и Вова, даже сам того не замечая, мог простоять около десяти минут, оперевшись о стену немеющей рукой и наблюдая за мерцающими разноцветными мурашками перед глазами. Давыдов с сожалением осознавал, что в данную минуту Юра хоть и не находился в сети, но скорее всего он без раздумий ответит ему в ближайшее время после сообщения или звонка, чего нельзя сказать о Володе, которому банально не хватает смелости сделать первый шаг; прямо как когда-то в далекой юности. Спустя годы ничего не изменилось, и вот он снова сидит один на один со своей проблемой, даже нет, не одной единственной, а целым ворохом. А Юра все так же в сети с самого утра не был. И даже ближе к 12 не появился. *** В банке справку выдали быстро, правда, на счет все же немного денег пришлось закинуть: еще в свой прошлый визит планируя, что сюда он больше не вернется, Володя сдуру забрал всю сумму наличными, ничего не оставив ни на депозитах, ни на вкладах. Головная боль не отпускала даже после принятой таблетки: сжимала виски, пульсировала на затылке, стягивала лоб — и это было совсем некстати. Замученный шумом в ушах Давыдов мало обращал внимания на окружающий мир, но все же с сожалением окинул взглядом банк, наспех выходя из парадных дверей. Казалось бы, еще пару месяцев назад он с радостью выходил из тех же дверей и стоял на том же месте с закрытым кредитом и теплившейся в сердце надеждой, что вот теперь-то он будет счастлив, заживет хорошо, ведь судьба воздала ему по заслугам за все его страдания. Но спустя время, стоя здесь снова он уже и сам-то не понимал, что ему делать. В первую очередь, с головной болью. Во вторую — с документами. *** Как оказалось, мало того, что посольство находилось в другом городе, до которого еще пришлось ехать, так по прибытии Володю заставили проходить досмотр, на котором попросили вывернуть все карманы, оставить телефон на вахте и даже снять обувь, а впоследствии еще и выяснилось, что нужно было записаться заранее, о чем неприветливо сообщила пожилая женщина на входе. Но как же он мог записаться туда заранее, если даже еще вчера днем ничего такого не планировал! — Но я ведь… — начал было возражать Давыдов. — Пойдете по живой очереди, — промямлила секретарь, выписывая ему на мелкой бумажке талон с прочерком в графе «время». — Если успеете, значит успеете. От жары и головной боли, не отступавшей весь день даже после плотного обеда, метания между порывами написать Юре любовную поэму или короткое «я не приеду», хотелось побыстрее уехать из этого места, оказаться в кровати и бездумно смотреть в потолок. Гул голосов очереди в просторном холле был слышен уже у самого входа, и Вове ничего не оставалось делать, кроме как тихо спросить у женщины в самом хвосте очереди: — Вы последняя? Молодая девушка обернулась: — Вообще-то не последняя, а крайняя, — выпалила она, оборачиваясь, но, завидев бледность лица Володи и его усталый, слегка угрюмый вид, осеклась, — Да, я последняя. Давыдов кивнул и, решив, что, возможно, просто не выстоит на ногах в ожидании своей очереди настолько долго, решил пойти на маленькую хитрость: — Я отойду на пару минут, хорошо? Если что, скажите, пожалуйста, что я за вами. Девушка кивнула и отвернулась, словно больше говорить им было не о чем. Давыдов предпочел переместиться за угол на металлические стулья, рядами стоявшие вдоль серой неровно прокрашенной стены. Такие стены он часто видел в Германии — они были шершавые, покрашенные в какой-нибудь неяркий цвет одним или максимум двумя слоями; если провести по такой стене ладонью, легко можно было бы заработать глубокую царапину. Зато сколько раз Юра у себя дома уже красил такие стены, со временем желтеющие от сигаретного дыма, посчитать было сложно: скорее всего, раз в полгода. Такая отделка была не слишком уж красивой, скорее никакой. Но все же плюс у нее был — ее легко можно было обновить, купив всего лишь маленькое ведерко с краской и откопав старую кисточку в чулане. За сменяющими одна другую мыслями Володя совсем не заметил, как рядом с девушкой, за которой он занял очередь, появилась, словно из неоткуда, новая фигура, и обладатель ее, видимо, заслышав, что место уже занято, встал чуть поодаль. То был молодой мужчина и выглядел он смутно знакомым: парень с растрепанной шевелюрой был одет в уж слишком вызывающе порванные на коленях темно-синие джинсы; словно веером размахивая ярко-зеленой толстой папкой с документами, он так и притягивал к себе внимание, скрестив руки на груди и буквально буравя взглядом очередь, будто каждый из тех, кто пришел раньше него, должен был уступить свое место. Мыслей было много, оттого и человек, своим внешним видом привлекавший к себе Володино внимание пару мгновений назад, стал не таким уж и интересным. Сейчас он думал о том, что, по-хорошему, Юра и сам мог бы ему позвонить. Во-первых, хотелось узнать о его намерениях. Во-вторых, Коневу все же стоит извиниться за грубость. В-третьих, он мог бы и поинтересоваться, как у Давыдова дела. И в-четвертых, конечно же необязательно, но очень желательно просто сказать Володе, что он его все еще ждет. Юра мог бы даже приехать, что уж там говорить, он ведь, скорее всего, все так же ничем не занимается! Только курит на и без того душной кухне и каждый день вот-вот собирается сесть за инструмент, но постоянно откладывает этот момент на завтра. А даже если и садится, то ничего нового и, по мнению самого Юры, стоящего написать у него не получается. Это ли тот самый кризис среднего возраста, о котором ему рассказывал Игорь? Володя и сам не знал. И как помочь Юре тоже не знал. А уж как помочь себе — и подавно. Очередь продвигалась вперед медленно, словно плыла против течения бурной реки: люди ругались, толпились как мартышки и орали друг на друга, как коршуны. Давыдов не мог не радоваться тому, что успел хотя бы на пару минут присесть вдалеке, наблюдая за нескончаемым балаганом из-за угла, а не участвовать в нем. Не выдерживая тяжесть скопившегося за прошедший день физического и эмоционального напряжения, Володя как в тумане сгорбил спину, уперся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. И то ли действие очередной таблетки дало о себе знать, то ли наступило долгожданное расслабление, но голова его просветлела. Мысли о Юре снова заметались в голове, но они уже не были так полны негатива и безнадежности. Давыдова накрыло приятное осознание, что Юра, пусть и творит глупые поступки, но все же ждет его и не теряет надежду на лучшее; делает хотя бы что-то, чтобы, вероятнее всего, снова заключить в объятия родного человека, поговорить по душам или просто молча поиграть в шахматы. И он едва ли не прозевал свою очередь, окутанный дымкой блаженства рассуждений о том, что скоро он снова окажется там, с Юркой, где его, пусть по-своему, не так, как пишут в книгах или снимают в глупых сериалах, крутившихся на телевидении, пусть с обидами, но главное — любят. Лишь только когда девушка, озиралась по сторонам, махнула ему рукой из-за угла, Володя пришел в себя и уже с новыми силами потопал в очередь. До конца подачи документов было еще полчаса — так прикинул он сам, нигде в помещении не увидевший ни одних часов. Сознание медленно, но верно возвращалось из сжимающей голову в тиски мигрени в обычное состояние, вновь обретая способность воспринимать время без искажений. В руке лежал все тот же изрядно потрепанный конверт, в который был положен чудом не забытый утром паспорт. Толпа людей здорово сместилась, всеобщий хаос и мельтешение превратились в ровную и как будто бы компактную шеренгу: никто не толкался, не дышал друг другу в спину и не кричал — Давыдов крайне обрадовался этому, вставая за поторопившей его женщиной, как вдруг почувствовал чье-то прикосновение на плече. — Я так и знал, что встречу вас здесь, Владимир Львович. Володя медленно обернулся. Той самой знакомой фигурой в оборванных джинсах и с салатовой папкой в руках оказался его недавний знакомый — учитель немецкого, Иван Генрихович, в эту секунду решительно не убирающий ладонь с его плеча. Наблюдать его в таком виде: не в официально-деловой рубашке, еще тогда, при их первой встрече, прикрывающей татуировку (честно говоря, больше похожую на черную мазню) на предплечье, без каменного с тенью надменности выражения лица — было настолько странно, что Вова порядком растерялся. От того мужчины, с которым он познакомился вчера, не осталось почти и следа, его выдавала только одна неизменная поза: руки, скрещенные на груди. — Вы что, за мной следили? — допустил шальную мысль Володя, прищуриваясь и едва ли не с усилием смахивая ладонь «нового знакомого». Иван тихо рассмеялся, запустив руку в волосы, поправляя кудри: — Вы слишком много о себе думаете, — возразил он, косясь на свою папку. — Тоже еду, по делам. Но не музыкальным, как вы, по личным, семейным. Однако, честно признаться, утром я допустил мысль о нашей с вами встрече. Обладатель пронзительных карих глаз подмигнул Володе, а после слегка подтолкнул его вперед: — Ты следующий, — усмехнулся Иван, кивая на дверь приемной. — Не хочу из-за вас, Владимир Львович, сегодня уехать обратно, так и не дождавшись своей очереди. *** Они любезно попрощались в холле, а сам Володя, погорячившийся с решением ехать на электричке, мол, так быстрее, изрядно повеселел от осознания, что его документы приняли без лишних вопросов и решил вызвать такси, чтобы выиграть время для написания большого и длинного сообщения Юре с благодарностью и, возможно, еще успеть сегодня пообщаться с ним по «Скайпу» — сердце от его поступка все же растаяло, как у влюбленного подростка. Увлеченный мыслями о своем и идущий медленным шагом в сторону парковки Давыдов похлопывал себя по карманам в поисках телефона, только лишь на полпути вспомнив, что оставил его на входе в посольство. Делать было нечего: пришлось уже более торопливым шагом возвращаться обратно, сталкиваясь в дверях едва ли не лоб в лоб с Иваном. — Вас не учили, что сначала людей выпускают, Владимир Львович? — изогнул бровь парень, настойчиво вглядываясь в лицо Володи и заслоняя собой дверной проем, едва ли сдерживая смешок. — Да ладно, я шучу. Парень подвинулся с места и уступил дорогу Вове, с дрожащими руками протиснувшегося в здание. Давыдов старался идти к вахте медленно, надеясь избежать еще одной встречи. С него на сегодня хватило и встреч, и головных болей, и событий — от всего произошедшего разум снова начинал мутнеть. Одно лишь радовало — дома он точно наберется сил и напишет Юрке, по которому соскучился настолько, что уже сходит с ума и видит его в каждом встречном. Но, как назло, Иван Генрихович не торопился уходить, а словно ждал его с «потеряшкой» на улице: — Вы плететесь как черепаха. — Вы могли бы меня не ждать, — фыркнул Володя, поднимая голову и засматриваясь на секунду дольше, чем следовало бы, в карие глаза собеседника. В свете заходящего вечернего солнца глаза эти, вчера казавшиеся едва ли не черными, сейчас отливали цветом отполированного чистейшего янтаря, так и манившего без конца смотреть на него, наслаждаться его красотой, но не трогать руками. Повисла неловкая пауза. — Я бы хотел предложить вам выпить вместе, раз уж нам по пути, — не разрывая зрительного контакта, тихо сказал Иван, даже не тронувшись с места. Игра в гляделки порядком затянулась. Ладони Володи вспотели, пока парень без доли смущения продолжил: — Думаю, нам есть что обсудить. Визы, Германия… А Давыдов, старательно пытающийся не проиграть в игру, которую сам себе придумал, настолько увлекся, что даже и сам не понял, как ответил: — Было бы славно. — Можешь звать меня Ваня, Владимир Львович, — усмехнулся блондин, снова поправляющий развивающуюся на ветру шевелюру. Давыдов, наконец, моргнул: — Можно просто Володя. *** В такси ехали молча, каждый думал о своем. Порядком уставший Володя задремал, уткнувшись носом в стекло, но дрема эта продлилась недолго. Он и сам не совсем понял, что конкретно привиделось ему в коротком обрывистом сне, но сердце от этого сначала словно сжалось, а после затрепетало где-то в горле, отчего Давыдов проснулся, замечая себя на заднем сидении машины, уже петляющей по улицам Харькова. Ваня заметил, что Володя очнулся лишь спустя пару минут, случайно обернувшись, чтобы в кармане открыть телефон: — Ты, наверное, устал. Всю ночь с кем-нибудь резвился? Ошарашенный услышанным и порядком смущенный Володя, не ожидавший такого каверзного и нескромного вопроса, закашлялся, подавившись своей слюной, слыша, как недовольно выдохнул водитель на переднем сидении. — Ты вообще соображаешь, какой бред несешь? — шикнул он, а после успокоился, поправляя воротник. — Просто не выспался. Иван понимающе и с насмешкой, читавшейся на его губах, кивнул и спросил: — Куда пойдем? Володя лишь пожал плечами. Ваня призадумался, опустив голову. Закрученная прядь с челки упала ему на лоб, отбрасывая смешно мельтешащую тень на нос. Вообще, со всем его характером, манерами и строгостью никак не сочеталась неухоженная копна светло-русых волос, так небрежно обрамлявшая лицо, словно нимб. И слова его, сквозь пелену раздумий Володи, звучали как что-то неземное: — Возле моего дома есть неплохой спортбар. Можем выпить пива и посмотреть матч. Давыдов кивнул, глядя будто сквозь собеседника, который невозмутимо продолжил, ловя на себе расфокусированный взгляд: — Хотя я, честно говоря, не особый любитель пива. Володя, хоть и не расслышавший большей части сказанного ему, кивнул. Из его головы совсем пропала мысль о том, что он должен был написать Юре. Вернее, сменилась на мысль о том, что было бы здорово, если бы Юра, наконец, заявил о себе сам и попросил прощения. *** Матч шел активно: играли «Бавария» и «Боруссия», и Володя, уже изрядно подвыпивший, снова поймал себя на мысли, что все, даже мелкие знаки судьбы неизбежно ведут его в Германию. Оттого и улыбка на лице расползалась все шире и шире. Выяснилось, что Иван не слишком уж любил смотреть спортивные каналы, но оказался довольно нескромным болельщиком, и если в самом начале они спокойно сидели за столом и смотрели ход игры, то сейчас еще пару часов назад строгий и слегка надменный парень во всю прыгал и скандировал кричалки с другими посетителями, празднуя очередной забитый гол. Как оказалось, отец двадцатисемилетнего Вани — немец. Об этом он рассказал еще за первой кружкой светлого нефильтрованного пива, вкус которого Володя, кстати, так и не понял. За второй кружкой он узнал, что мать растила Ваню одна, и сейчас, когда он уже закончил училище, самой главной мечтой уже не юного, но бодрого и свободолюбивого Ивана Генриховича, стала та самая заветная Германия, ради которой с отцом раз в месяц приходилось общаться, хоть и дистанционно. За третьей кружкой Володя узнал, что отчисляли Ваню целых три раза — два за академическую задолженность по философии, а еще один — за то, что он нагрубил кому-то из «шишек» в бандитские девяностые. «Честно говоря, легко отделался», — думалось Давыдову, пока он наблюдал, как беззаботно пляшет и кричит песни Ваня, обнимаясь с мужиками в кругу болельщиков. Он, порой, и сам вспоминал свои девяностые: как скрывался ото всех подряд, едва доучился в университете, потерял всё и всех — старых друзей, знакомых, адреса, телефоны. Как потерял свой дом. Как потерял Юру. В горле застрял ком, который Володя поспешил запить остатками пива из кружки, на что Ваня, именно в эту секунду обернувшийся, чтобы найти глазами нового друга и позвать его в веселую компанию болельщиков, вырвался из слаженного круга и плюхнулся на стул рядом с Вовой: — Ты чего пьешь один?! — стараясь перекричать очередной вопль «гол», с легкой запинкой и окосевшими глазами спросил Иван, потягиваясь нервно к своему стакану. — Блядство, все из-за тебя пропустил! Володя улыбнулся, потирая глаз с давно пересохшей на нем линзой: — Да так, о своем думаю. Ваня одним легким глотком осушил свой бокал, который еще секунду назад был наполовину полон, а после промямлил: — Пиво это отвратительно. Никогда не понимал его вкус. Давыдов утвердительно и резво кивнул, словно кто-то просто один в один озвучил его мысль. — А вот тот ром, что ты принес вчера, намного лучше, — признался блондин, продвигаясь ближе к лицу Володи, чтобы тот точно мог расслышать его среди шума и гама. — Пошли лучше его накатим и вернемся? Опьяневший Вова снова кивнул, хоть и снова в расфокусе смотрел сквозь людей, думая о своем. А отпираться начал уже на улице, когда, как оказалось, наступила полноценная ночь, и они вдвоем, поддерживая друг друга под руку, едва не упали на лестнице, поскользнувшись, как позднее понял Володя, на чьей-то блевотине. — Я вообще не пью, — оправдывался Вова, перед глазами которого еще чуть-чуть, да поплывут деревья на аллее. — Я вижу, — утвердительно кивнул Ваня, указывая дорогу к своему дому. — Я же говорил, живу тут… Недалеко живу, короче. Вова, несмотря на заплетающиеся ноги и язык, впервые за несколько месяцев почувствовал себя живым. Он давно не ощущал такой легкости, несмотря на то, что тащил на себе сейчас, по его ощущениям, все семьдесят килограммов икающего живого веса, едва плетущегося по пешеходному переходу и посылающего воздушные поцелуи всем мимо проезжающим машинам, а водители уступали им дорогу и нервно ждали, пока они еле-еле дойдут до своего тротуара. И такой он, этот Ваня, был настоящий, что даже противным быть перестал. Он был не притворным, а таким, какой есть. Он не стеснялся себя и того, что он пьян, и даже не постеснялся произнести то, что вмиг отрезвило Володю, когда они решили передохнуть на лавочке рядом с автобусной остановкой: — А мне ведь Сашка все рассказал. Ты же из этих… Из наших! Вова впал в ступор. Хмель ушел куда-то на второй план, в ушах зазвенело. Казалось, что мигрень в ближайшие десять минут ему точно обеспечена: — Что? — Ну его эта… как ее… Машка, девушка Сашки… — запинаясь от икоты проговорил он. — Она ему рассказала, а потом он мне. Сказал мне перед твоим приходом, что ты такой неприятный тип, раз таким занимаешься. Эх, знал бы он, что я тоже такой… Наверное, вся школа бы уже знала. Звон в ушах нарастал, а на плечи словно уронили камень. Давыдов даже не стал задавать лишних вопросов — ему и без этого все было ясно. С Машей он поговорит на эту тему позже. Сейчас его беспокоила лишь одна проблема: Ивана нужно было отвести домой до того момента, пока он не забудет адрес квартиры. Но он сам, на удивление, встрепенулся и уставился на Вову: — Ты ничего такого не подумай, я просто когда выпью… Сам понимаешь, становлюсь уж очень разговорчивым. Я тебя не осуждаю и никому ничего не скажу! Выглядело достаточно искренне, но все же неприятный осадок на душе у Володи остался. Три пролета лестницы казались вечными, пока они, вдвоем шатаясь, добирались на нужный этаж старой «хрущёвки». Стоило только один раз присесть, чтобы расшнуровать кроссовки, как в голову с новой силой дал алкоголь. Но плохо Володе не было — скорее было очень хорошо. Поэтому он, не задумываясь, согласился пропустить стаканчик рома. Сидя на кухне, Володя медленно потягивал коричневую терпко-горькую жижу из стакана, наблюдая за тем, как Ваня утащил стул ближе к окну и поджег сигарету, оглядываясь на Вову с вопросительной мордашкой: — Будешь? Вова не глядя покачал головой. Ром обжигал рот и горло, а после целого глотка еще полминуты дышать было невозможно. И как только Юра мог это пить… «Блядь, Юра!» — неожиданно вспомнил Володя, поднимая голову, чтобы спросить о времени, а застал картину, снова будоражащую воображение. Ваня сидел, откинувшись на спинку стула, выдыхал дым тонкой и плоской струйкой в окно, словно беззвучно свистел. Ветерок из открытой форточки развивал русые в свете тусклой лампочки кудри, а грудь поднималась и опускалась, монотонно запуская в легкие дым и так же легко позволяя его выпустить. Тонкие пальцы вальяжно сжимали сигарету с оторванным фильтром. Володя словно видел Юрку. Уже того самого, взрослого Юрку, по которому так скучал. Он пьяно моргал, пытаясь отогнать от себя эту мысль, но каждый раз, открывая глаза, видел то такого приторного, осторожного и молодого Ваню, то такого близкого сердцу и любимого Юру, и даже сам не понимал, как такое возможно. «Но ведь как Юрка может быть родным, если он так обидел? Если он совершенно не ценит, не пишет и не звонит уже три недели», — пронеслась в голове спонтанная и странная мысль, словно чертенок, по поверьям сидящий у человека на левом плече, вложил ее в голову Володи. А ведь и впрямь. Ну и что, что он наверняка хочет его видеть? Ведь Вова и сам бы не был прочь видеть рядом с собой удобного человека, на которого можно и вину спихнуть, и все обязанности. И… — Чего опять задумался? — Иван придвинул стул снова к столу, ухватываясь цепкими пальцами за свой стакан. В воздухе повис запах жженого табака, относя мысли Володи на кухню уже ставшего стать родным дома в пригороде Берлина. Володя и сам мало осознавал свои действия: то ли ром дал в голову, унося остатки здравого смысла за собой, то ли обида и злость прошибла его, а чувства разыгрались. Последнее, что отчетливо помнил Володя — это как он сидит за столом. В следующую секунду его губы накрывают податливые и мягкие губы Вани, а рука привычно цепляется за крупные кудри, оттягивая их, чтобы Вова смог поцелуями перебраться на шею. Неизвестно как оказывавшийся на коленях Володи парень издал тихий и едва различимый стон, пальцами цепляясь за край его мятой футболки, стягивая ее через голову, готовый разорвать в случае, если та не поддастся. Но футболка поддавалась так же легко, как и его самого, Вани, джинсы расстегивались — буквально на глазах. Ладони Володи, горячие и большие, легли на оголенную спину, словно предмет его обожания здесь и сейчас мог бы куда-то улететь, убежать, испариться. А губы двигались в такт губам охотно отвечающего на поцелуй Вани, так и пытавшегося напористо просунуть язык ему в рот; занимавшегося, по остаткам мнения Давыдова, ребячеством. Володя так и не уловил, в какой момент произошел этот самый «мэтч» и не понял, как они оказались на полу, пыльном и явно требующем уборки. Но все это было так ему безразлично в тот момент, что он просто отдался ситуации, ощущая, как на его груди остаются жаркие влажные следы от поцелуев. Напряжение в штанах сейчас казалось намного более весомой проблемой, чем хрустевший под его спиной песок и отбитый твердым приземлением на пол копчик. Он решил подумать обо всем завтра.