Временные трудности

Пьяная и озабоченная голова Володи была откинута назад, пока лицо расплывалось в широкой блаженной улыбке, а с губ срывались частые и горячие вздохи. На самом деле он был напряженным в сексуальном плане уже достаточно долго: это стало одной из причин, почему скорее хотелось уехать из дома, где теперь жила его мать, и сподвигло предложить ей отправиться на шоппинг, как бы смешно это не звучало. Легкая разрядка в ду̀ше в Германии раз за пару дней почти никогда не спасала — лишь делала немного легче. Зато дрочка под порно в гостинице заходила на ура. Еще в первый же день переезда в свой тихий и уединенный номер Володя едва ли не довел себя до изнеможения, кончив около четырех или пяти раз за целый день: под конец ему даже пришлось слегка придушить себя, чтобы скупая вязкая капля семени все же неспешно вытекла наружу, оставаясь висеть на головке. И если с самого начала Давыдова устроило первое попавшееся превью, то тогда, уже глубокой ночью, для поиска подходящего видео пришлось постараться: все было не то и не так. В студийном зарубежном порно все актеры были какими-то слишком приторными, а их эмоции- наигранными; а хорошее, не пиксельное, домашнее найти оказалось сложнее, чем ожидалось. Он искал разное: и снятое тайком, в котором как будто бы один из партнеров совершенно не знал про съемки; и даже жесткое, с плетками, портупеями и ошейниками, которое пришлось выключить еще на первой минуте, ведь от созерцания таких кадров запылали жаром уши; и даже с ролевыми играми. Но нашел лишь одно-единственное видео, что подходило хотя бы для того, чтобы освободить голову от ненужных мыслей и, наконец, спустить; в нем пассив, даже пусть и со спины, был похож на Юру кучерявой макушкой и широкими плечами. Но и этот ролик Вова с отвращением закрыл, как только пришел в себя от выжавшего из него все силы оргазма, задаваясь лишь одним вопросом перед первым за несколько месяцев сладким и крепким сном: «фу, зачем я такое смотрю?». Отгоняя от себя лишние мысли, он закрыл вкладку в режиме «инкогнито», отставляя ноутбук на пол. С тех пор каждый его день одиночества в четырех стенах сопровождался хотя бы одним оргазмом, но чаще двумя — утренним и вечерним. Как по расписанию. Он даже не задумывался об этом, просто снимал напряжение, изредка в процессе размышляя, как здорово было бы делать это с кем-то, похожим на того самого кучерявого актера-любителя из видео, к просмотру которого он возвращался еще не один раз. Володя как будто бы догадывался, что у него появился фетиш на всех, кто был хотя бы мало-мальски похож на Юру. Вот и сейчас от одного лишь прикосновения длинных пальцев через тонкую ткань трусов, которые все еще зачем-то были на нем, он уже был готов кончить, но вдруг почувствовал, как мочки его уха касаются влажными губами и услышал приторный, горячий шепот Вани: — Я еще вчера знал, что так и будет, — с легкой ухмылкой произнес парень. Ладонь его сжала крепкий налитый кровью член, протиснувшись под резинкой белья. Как вдруг Володя издал протяжный стон, рьяно толкнувшись в кольцо из пальцев, и кончил, не продержавшись и двух секунд. Мужчина, вслед за оргазмом, мигом отрезвел; сам даже не понял почему: то ли от судороги в ноге, то ли от недовольного вздоха собеседника, который уселся рядом с ним, скрестив руки на груди в своем коронном жесте, то ли от прохлады линолеума, охладившего его пыл. — И это все? — Ваня, пьяно качнув головой из стороны в сторону, грустно вздохнул. — Я-то думал, ты прямо половой гигант. Влажное пятно на хлопковом трикотаже белья медленно расползалось и отрезвляло быстрее, чем ноющее и пульсирующее от спазма мышц бедро. Но больше всего ныло сердце от осознания, на что еще пару минут назад он был готов. Оно трепетало где-то в горле, удушающе и подло, отчего руки и ноги пробивало крупной дрожью, а говорить и вовсе стало непосильно, но Володя все же с трудом смог просипеть: — Мне нужно к себе, — он с усилием заставил себя сесть, потирая глаза. — Можно я приму у тебя душ? Ваня фыркнул, но отказывать в просьбе не стал, вставая с пола и отряхивая колени: — Полотенце у меня только одно, оно висит на крючке. Как будешь уходить — дверь захлопни. А я спать. После чего, пошатываясь из стороны в сторону, словно она принадлежала дешевой китайской игрушке, кучерявая макушка скрылась за углом выхода из кухни. Голова все так же кружилась и гудела, копчик болел, а от осознания обиды на самого себя хотелось плакать. Он едва ли не изменил Юре, а может и изменил — это с какой стороны посмотреть. С одной стороны, они ведь с Юркой никогда не обсуждали, в отношениях ли; с другой стороны — была ссора, да и разъехались они не на самой позитивной ноте. «Да и проникновения никакого не было! Что же здесь считать-то за измену? Совсем ведь ничего не случилось», — успокаивал себя Вова, собирая в охапку вещи, разбросанные по полу. Свои, не свои — было плевать. Он решил разобраться во всем чуть попозже, а пока хотя бы найти ванную. Поиск нужной комнаты труда не составил: прямо у входа в кухню обнаружились две однотипные белые двери из прессованного картона: почти такие же, как когда-то утверждал Володя в новостройках. За одной из дверей обнаружился туалет, но Давыдов, по уже привитой ему Германией привычке, решил отлить сразу во время приема душа. Он и сам не понял, как скоро обнаружил себя сидящим под горячими струями воды, с силой барабанившими по затылку, плечам и спине. Вова не глядя выкрутил на максимум кран с горячей водой и полностью, едва не оторвав ушастую головку смесителя от дрожи в руках, перекрыл холодную. Смесь наслаждения и жгучей боли дурманила голову, перехватывала дух и очищала тело от тревоги. Только вот терзающие душу мысли никуда не исчезали. Володя едва ли не скулил от такой привычной ему, но все еще острой боли, размышляя о том, что вот он, взрослый, которым когда-то давно мечтал стать, на которого возлагал большие надежды, сидит в чужой ванне в полностью размокшем от воды белье, чувствуя себя одиноким и таким грязным, но совсем не от песка, налипшего на вспотевшую от минутного возбуждения кожу. Руками Давыдов обхватил плечи, глубоко впившись ногтями в покровы, а носом уткнулся в согнутые колени. Ногти, уже раздиравшие разгоряченную и податливую кожу, проследовали ниже, по плечам и предплечьям, не умаляя нажима, словно Володя надеялся, что так сможет снять с себя слой грязи, в которой погряз в эту ночь. Алые вспухшие полосы, обдаваемые кипятком из душевой лейки над головой мужчины, горели огнем, и Вова чувствовал, словно от этой боли у него сходит весь слой эпителия, а вместе с нем и чувства, что настигли его на кухне, оттого в агонии с удвоенной силой начал сдирать кожу на шее, где остатками приятной истомы теплились места, на которые совсем недавно ложились мягкие напористые поцелуи. От упавшего давления, количества выпитого алкоголя, так и просившегося наружу, и отвращения к себе Володю начало воротить, что побудило его перегнуться через бортик ванны, отодвинув шторку с рисунками мелких цветочков, жадно вдыхая свежий воздух снаружи и невольно закашливаясь. Легкие словно расправились и снова обрели способность дышать, на глазах выступили слезы и тут же потекли по щекам, как у ребенка, который подавился куском еды и из последних сил едва смог откашляться. Перелив, до этого зажатый спиной Вовы, с громким хлюпаньем втянул в себя набравшуюся выше его уровня воду, и усталые трубы загудели. В тон им от изнеможения и немощности застонал и Володя. Вылезти из ванны на ватных и расцарапанных ногах оказалось тем еще приключением: сначала нужно было как-то по стеночке подняться, и Давыдову думалось, что если он продолжит заниматься в «КАДе», то непременно нужно придумать какой-нибудь поручень, обязательный для любой лежачей ванны. На счастье, с другой стороны оказалась раковина, о которую, хоть и с опаской, но можно было опереться и выползти наружу, чтобы сразу осесть на разогретый от пара кафель с собравшимися в швах мелкими струйками конденсата. Сидя на полу мужчина осматривался, видя под тусклым светом дешевой лампочки изъяны во всем: в оббитом уголке чугунной эмалированной чаши ванной, стоявшей здесь, видимо, еще с советских годов; в криво-косо положенной плитке; в черных писагах на двери. Как будто бы все говорило ему, что здесь ошибка на ошибке. И его нахождение здесь — тоже ошибка. Едва дотянувшись до смесителя и выключив кран, продолжавший разгонять счетчик горячей воды, Вова запрокинул голову, чтобы не видеть собственных распаренных, ободранных и красных, как вареные раки, рук. Все было не так. Он совершил большую ошибку, о которой сразу же пожалел. *** По пути домой белье пришлось выбросить в ближайшую урну, а самому ютиться в брюках без трусов. Ощущение задувающего во все причинные места утреннего ветерка было каким-то шаловливым и раззадоривающим, но вот только Володе было не до смеха. Телефон, как назло, сел, а таксофона рядом не оказалось — только тот, что за закрытыми дверьми магазина, работавшего с 10; даже без часов Вова знал, что сейчас далеко не 10. И даже не 8. Даст Бог, 5 утра. Так что по пути в сторону гостиницы Володя решил попробовать взять такси «от борта», если повезет, а если нет — придется идти пешком. Как он и ожидал- ему не повезло и пришлось идти пешком, долго и далеко. Под утренние перезвоны птичьих криков и стрекот сверчков и кузнечиков; под гул своих мыслей в голове — каждый шаг в голове Давыдова рождалась новая, хуже предыдущей. Что же скажет Юра, если узнает? А узнает ли вообще? В целом, если держать свой рот на замке, то, может, и не узнает, правда ведь? Но Володя уже воображал, если сейчас, когда Юрки нет рядом, сердце его так сильно колотится и разрывается от боли, то что же станет с ним, когда он вернется? Как он будет смотреть в искренние, влюбленные карие глаза, пусть и не идеального, но такого родного человека, зная, что променял их на какие-то другие, пустые, похожие на блестящую стекляшку? И как он объяснит, что искал в этом янтарном омуте совсем другого человека? Совсем не волновало, что утром подумает Иван. Большую значимость сейчас имело то, что подумает о нем Юрка. Как теперь с ним говорить, если они и без этого уже третью неделю не общаются? Глядя себе под ноги и бесцельно считая плитки, Давыдов твердо решил: по приходу в номер, что бы ни случилось и сколько бы ни было времени, он точно позвонит Коневу и все ему расскажет. Лучше сейчас, чем когда он уже будет в Германии. Как минимум, при худшем исходе не придется мучиться с перелетом обратно. *** Два письма от Юры в «Аське» висели с 16:45. Володя обнаружил это, когда слегка шатаясь прошел мимо удивленной состоянием его расцарапанных рук девушки на рецепции, поднялся на свой этаж и ввалился в номер, включив ноутбук. YuriKo: «Здравствуй, Володя. Я не знаю, насколько сильно ты на меня обижен и что ты чувствуешь ко мне, просто решил написать тебе заранее. Я отправил заказное письмо с документами на визу, мой продюсер согласился взять тебя в оркестр. Поэтому, не пугайся, когда документы дойдут, с ними просто нужно будет оформить визу и я там обвел простым карандашом, где надо подписать». И следом за ним следующее, отправленное двумя минутами после: YuriKo: «Конечно, если не хочешь, ты не должен нести их в посольство. Можешь просто оставить у себя, а здесь запишут, что ты не прошел испытательный срок. Это ничего страшного. Просто хотел напомнить, что я тебя все так же жду, и ты можешь приехать в любой момент, когда захочешь». Удивленный Володя протер глаза еще раз, скользя строчка за строчкой ниже и ниже по сообщениям. Он словно не верил, что Юра спустя столько времени написал; просто, возможно, не знал, как подступиться? Сердце закололо, и щемящая боль заменилась адским пожаром в области груди, словно прямо сейчас, с минуты на минуту, должен был нагрянуть инсульт или инфаркт. Он опоздал. Посети его хоть на мгновение мысль о том, что ему нужно переодеться, или взять какие-то вещи, чтобы просто вернуться в номер вечером, он бы увидел эти сообщения, и не случилось бы всего того, что он успел натворить. Они бы поговорили и Володе никуда не пришлось бы идти! А если бы и пришлось, то уж точно не случилось бы этой ужасной ошибки. Во рту стало горько, а от себя- настолько противно, что его снова едва ли не тошнило. Циферблат на экране указывал на седьмой час утра, и Володя прикинул, что сейчас, из-за разницы во времени, Юра скорее всего спит. Не услышит его звонок или не ответит, просто потому что не захочет. Может, он за три недели восстановил режим? И, видимо, к оркестру вернулся, раз уж смог раздобыть такие документы. Но наудачу он все же решил набрать один раз в Скайпе. Ответа не последовало. Хмельная голова все же догадалась подключить телефон к зарядному шнуру, выжидая, пока он начнет подавать признаки жизни, и из последних сил ища Юру в списках контактов. Международный созвон всегда был долгим, и приходилось по полминуты ждать таких заветных долгих гудков, хоть с каждым из них Володя и терял надежду дозвониться адресату. «Вряд ли поднимет, он же спит», — про себя думал Володя. Но Юра поднял. И сонным голосом тихо пролепетал: — Morgen… — Юра… Юра, это я! — едва ли не всхлипывая произнес дрожащими губами Володя, падая головой на подушку, не в силах удерживать уставшее тело в сидячем положении. Конев заметно встрепенулся и на другом конце провода послышалось, как он откашлялся: — Что-то случилось? — обеспокоено спросил он. — Еще ведь… — Да, да, ночь, я знаю, — едва сдерживая слезы говорил Володя, стараясь хотя бы голосом не выдать всей своей печали. — Я… получил твое письмо, Юра, я уже отвез все документы. Еще до того, как получил твои сообщения. Юра утвердительно хмыкнул и, судя по звуку тяжело выдыхаемого воздуха, зевнул, пока Володя едва ли не заикаясь от поступающей истерики продолжил: — Я приеду, Юрочка, приеду. В тоне Конева послышалась улыбка: — Это замечательно! Но тебе звонить мне сюда дорого, давай лучше переберемся в «Скайп», ладно? Неохотно Володя посмотрел на свои исцарапанные до кровоподтеков предплечья и запястья, подумал о своем помятом и замученном виде, как сам не захотел смотреться в свое отражение в зеркале на входе и поэтому, скрипя зубами, решил предложить поговорить уже днем: — Давай завтра, Юр… То есть, уже сегодня. Музыкант одобрительно промычал и снова зевнул. — Юр, — издалека начал заходить Володя, прикусывая от напряжения нижнюю губу. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Внимательно тебя слушаю, — с усмешкой проговорил Юра в трубку, судя по шорохам из динамиков, перевернувшийся на другой бок. Давыдов едва ли не прокусил и без того истерзанную до крови губу, чувствуя, как к горлу подкатил ком, а горячая слезинка расчертила дорожку до скулы и упала на подушку, моментально впитавшись в постельное белье. «Сказать. Не сказать. Сказать. Не сказать», — гадал он у себя в голове, прикидывая варианты разрешения ситуации в ускоренном режиме. Вот он уже воображает, как Юра треснет ему, если узнает по возвращении Давыдова в Германию. Или как молча уйдет из его жизни, расскажи он все сейчас. И на перепутье совести и выгоды для себя Володя не решил ничего лучше, чем принять единственное правильное решение — не потерять Юру. — Володь, — послышался в трубке сонный оклик. — Ты что там, уснул? Вова прикрыл глаза и сквозь зубы процедил: — Нет, я просто задумался и… забыл, что хотел сказать. И после секундной паузы добавил короткое: — Спокойной ночи, Юрочка. В трубке послышался томный вздох: — Извини, что так повел себя Володь… Я постараюсь лучше контролировать свои… себя… эмоции, короче, — искренне пробормотал Конев, собиравшийся, было, что-то еще добавить, но вдруг оказался перебит. — Всё хорошо, Юра, — выпалил Вова, едва сдерживая подступающую истерику и чувствуя металлический привкус на языке. — До завтра, пока. И едва успел сбросить звонок, как упал лицом в подушку, неудобно примяв кончик носа, и закричал что было сил в мягкий ни в чем не повинный пуховый наполнитель, сжимая уголки подушки пальцами до побеления костяшек. Что теперь делать он не знал.