Временные трудности

Несмотря на измор и шок, задремать у Володи все же получилось. Как ему показалось, провалился в болезненный полусон он не дольше, чем на секунду, а вот пробуждение стало для него настоящим испытанием. Пересохшие линзы, которые Давыдов просто-напросто забыл снять, едва ли не выедали глаза, а зрение затуманилось. В память о былых слезах ему достались синюшные мешки на нижних веках, еще более ярко оттеняющие красноту инфекции — Володя испытывал страх, смотря на себя в зеркало и массируя пальцами лицо, тщетно пытаясь разогнать отек. Напряжение вкупе с похмельем ударили в и без того успевшую помаяться за весь прошлый день голову, и теперь она будто пыталась расколоться на две части от бессилия и боли. Резинка штанов передавила живот и оставила красную зудящую полосу на отекшей коже — Вова искренне удивился тому, как смог вообще уснуть в уличной одежде. Трусов на нем по прежнему не было. Его разум медленно прояснялся, в памяти вспыхивали фрагменты прошлой ночи: после разговора с Юрой он ворочался и думал о своем; был уверен, что заснуть не сможет; истерзанные руки колотила крупная дрожь, причем настолько сильная, что пришлось сунуть их под подушку, прижав ее головой, чтобы не пытаться унять тряску, расцарапывая предплечья еще сильнее; Володя был морально измотан, мыслительная жвачка обрастала все большими комьями из тревог, предположений и разочарований в себе, а голова неустанно и безрезультатно продолжала ее пережевывать. Удрученный своим разбитым состоянием, Давыдов медленно сел на жестком матрасе и свесил ноги с кровати, оглядывая комнату. Одеяло оказалось разбросанным на полу — скорее всего, он скинул его во сне случайно, когда ворочался. Одна из двух подушек покоилась рядом — с разорванной наволочкой, за которую, скорее всего, придется заплатить. Обувь, еще недавно по обыкновению стоявшая аккуратно, нос к носу, сейчас была разбросана где и как попало — Володя смутно помнил, как на входе споткнулся о небольшую шеренгу. Все вокруг было каким-то грязным и мятым, чуждым ему; еще и спина нещадно болела между лопаток, а плечи гудели от ожогов. Угрюмо проследовав через весь бардак к ванной, то и дело переступая на цыпочках то через валяющийся кроссовок, то через каким-то образом выпавшие из кармана ключи, Вова мечтал лишь об одном — снять уже явно испорченные и переношенные линзы. Поэтому, оказавшись у раковины, он, даже не взглянув на себя, первым делом грязными руками полез под веко, стягивая маленький прозрачный силиконовый кружок с глазного яблока легким отточенным движением, перехватывая его у носа и сразу же сбрасывая в умывальник под струю воды, мгновенно проделывая то же на другом глазу. На этот раз дела обстояли сложнее — чудо оптики настолько иссохло, что никак не поддавалось дрожащим пальцам, из-за чего рассерженный Володя, на тот момент, как он сам говорил, «слепой на один глаз», начал озираться и шарить руками в поисках капель, а не найдя их, все же догадался взять с полки небольшой пузырек раствора, который добавлял в контейнер. Запрокинул голову, ощущая как его тут же повело, оттянул веко, надеясь выдавить холодную каплю на воспаленный глаз. Пальцы дрогнули, а Володя слишком поздно попытался снова взять над ними контроль- в глаз вместо одной единственной капли ударила тонкая холодная струя, разбрызгивающая капли раствора не только под веком, но и на брови, нос и даже футболку. Однако факт оставался фактом: линзу все же снять и выбросить вслед за первой удалось. Теперь глаза Володи видели на равных, и, находясь вблизи от зеркала, он все же рискнул взглянуть на свой внешний вид Поначалу Давыдов себя не узнал: за одну ночь он осунулся, будто постарел на несколько лет. Из зеркала, хоть и слегка запотевшего от водяного пара, на него отсутствующим взглядом смотрел какой-то другой человек. Явно не он. Хоть у этого мужчины и прежнего Володи было много схожих черт, тот же воспаленно-красный глаз, который к тому же теперь и болел, и даже капля солевого раствора свисала с кончика носа, прямо как у него самого. Но глаза его были какими-то тусклыми, с уголками, опущенными вниз. И губы были поджаты так, как никогда сам Вова из не поджимал: сомкнуты в тонкую бледную полоску, словно их вообще не было. На шее красовались кровоподтеки и синяки, ровными полосами уходящие под ворот футболки аккурат в том месте, где кожа Давыдова почесывалась. Засос у самого подбородка тоже выделялся ярким багровым с синими вкраплениями пятном. Недоверчиво Володя поднял руку. Мужчина в отражении тоже вытянул ладонь вверх. В замешательстве Давыдов протянул пальцы к стеклу, усердно стирая полупрозрачный налет от конденсата на холодной поверхности, однако в его новом облике ничего кардинально не изменилось. Он все так же продолжил недоверчиво смотреть на такое знакомое и одновременно чужое лицо в отражении, повторявшее все его движения. Когда Володе было 10, он мечтал о том, что однажды вырастет и купит маме большую белую машину (может даже такую, как в американских фильмах — длинную и широкую), потому что она всегда просила отца подвозить ее по делам, а могла бы ездить сама и брать его, Вову, с собой. Когда Володе было 20, он мечтал, что однажды окончит университет и будет ездить в путешествия, изучая мир своими глазами, потому что устал жить в вечном паноптикуме. Когда Володе было 30, он мечтал встретить настоящую любовь. Вот так просто, не объясняя самому себе зачем и почему. И теперь Володе почти 40. И больше всего на свете он мечтает о том, чтобы человек в зеркале оказался плодом его воображения, безумной фантазией или шизофренической галлюцинацией. *** Когда руки Давыдова все же дошли до компьютера, Конев уже не спал — зеленая точка на экране приветственно мигала, провоцируя Володю открыть диалог и отправить первое, что пришло в помутненную голову: «Спишь?» На что почти моментально получил ответ: «Нет, работаю. Присоединишься?» Брови Володи медленно поползли вверх. Юра? Работает? Неужели причиной его творческого застоя было их общение? И без присутствия Давыдова рядом дела у Юрки пошли в гору? Нет, он, конечно, был безумно рад, что Конев вернулся к музыке, или, может, хотя бы нашел себе занятие и как раньше горит любимым делом, но вдруг возвращение в Германию снова положит этому конец? Решив на терзать себя изнутри еще и беспочвенными догадками, Володя нехотя потянулся на тумбочку за очками, потирая все тот же воспаленный глаз перед тем, как надеть их. Рука сама потянулась к мышке, чтобы открыть «Скайп» и присоединиться к видеозвонку. *** Юра тоже выглядел уставшим. Вова отметил это про себя, с интересом рассматривая промелькнувшую на экране картинку, прежде чем он, сославшись на плохую связь, отключил свою камеру, к которой сидел почти вплотную, чтобы не засветить в кадре царапины или засосы. От самого себя снова стало противно. Юра с понимающим кивком тоже решил видео выключить. За три недели он тоже словно осунулся: редкая, кое-где с проплешинами, щетина красовалась на неумытом и усталом лице, а под глазами залегли тени. — Ты чего не спишь? — заглядываясь на время внизу экрана поинтересовался Володя. Юра коротко и неохотно прицокнул: — Работа. — Я тебя не отвлекаю? — решил поинтересоваться Давыдов, откидываясь спиной на подушки. Из динамиков послышался тихий и, как показалось Вове, раздраженный выдох: — Честно говоря, не отвлекаешь. Но тебя взяли в оркестр с одним условием — я снова начну работать. Мое агентство несет убытки, и теперь я сижу днями и ночами, но ничего стоящего придумать так и не могу. Володя прикрыл глаза и снова закусил и без того потрескавшуюся губу. Юре вероятно пришлось едва ли не вымаливать этот договор, поэтому сейчас он и выглядит так плохо: не спит и вряд ли нормально ест, а вот курит явно много. Юра, на которого он так долго был обижен, жаловался и наговаривал Маше, которому еще вчера был готов написать, что не приедет, оказывается потратил такое количество сил, будучи еще совсем недавно потерянным, в состоянии морального упадка, он все же вернулся к работе, чтобы просто увидеться с дорогим ему человеком, вернуть его к себе, домой. А он, Володя, повел себя так мерзко. В горле запершило и откуда-то издалека снова послышался голос Конева, искажаемый техникой и слабой связью: — Ты еще здесь? Или связь прервалась? — Здесь, Юр, здесь, — пытался держать себя в руках Давыдов, подавляя сиплые вздохи от бессилия и стараясь ухватиться хотя бы за любую мало-мальски подходящую тему для диалога. — И кем же меня взяли в оркестр? На другом конце провода послышался смешок: — Не скажу, пока не придешь на репетицию. Вова возмутился: — Мне еще и на репетиции придется ходить?! — А ты что думал, — не прекращая смеяться ответил Юра. — Зато ты всем сможешь рассказать, что попал в оркестр через постель! От шутки тревога ушла на второй план, Володя неловко улыбнулся. — Или нет, подожди, стой, — оторопело воскликнул музыкант. — Лучше никому такого не говори. — Да я понял, — отмахнулся Вова. — Нет, ну, сам понимаешь… Не то, что бы я тебя стесняюсь, просто, — начал тараторить Конев. — Просто это же немцы, они шуток не поймут, а потом начнут плести всякие сплетни про меня… — Я тебя понял, Юр, понял. Между мужчинами повисла неловкая тишина; Володя задумался на секунду о том, как удивителен мир — ведь сейчас они с Юрой находятся, казалось бы, на разных концах света, а слышат друг друга так, словно сидят на соседних стульях у большого семейного стола. И все вокруг показалось таким незначительным: и их ссора, и неодобрение со стороны общества, и даже дождь барабанивший за окном, и проблемы с переездом — ведь они, спустя двадцать мучительных лет разлуки, снова есть друг у друга. И даже если сейчас у них нет возможности взяться за руки, то когда-нибудь, а возможно очень скоро, она точно появится. Но тишина продолжалась. А поток мыслей был нескончаем. И в эту секунду Володя уже осознавал, что, каким бы радужным не было его настоящее в эту секунду, в прошлом, вчера ночью, он кончил от прикосновений и поцелуев другого парня; первый полез целоваться к очередной пустышке, в которой видел лишь возможность получить минутное наслаждение, убедить себя в том, что у него на самом деле все хорошо, создав иллюзорную пелену перед глазами. Но в итоге лишь сильнее разочаровался в себе, совершив недопустимое. Как уже выяснилось, хорошо ему так и не стало- от бурлящего потока мыслей наклевывалась мигрень, виски снова начинали пульсировать. Володя твердо про себя решил, что прямо сейчас соберется с силами и расскажет все как есть Коневу. Его не остановит даже оплаченная за визу пошлина; если не понадобиться — плюнет на это и примет как заслуженную данность. Давыдов уже набрал полную грудь воздуха и не заметил, как снова впился ногтями в кожу на своем бедре: — Юр, мне нужно тебе кое-что сказать. — Ммм? — безучастно протянул музыкант, и из динамиков поделись выстраивающиеся в гармоничную мелодию звуки. Володя закашлялся от неожиданности: такого сочетания нот он еще не слышал, однако, по правде говоря, он вообще в нотах не разбирался. Но звучала импровизированная мелодия пусть и голо, но неплохо. Да и не заострять же ему внимание на том, что закашлялся он, честно говоря, совсем не от восторга, слушая, как Юра пишет музыку. Но так себя успокаивать было легче. — Я… — снова было начал Вова, как вдруг услышал приглушенный удар и какофонию звуков, совершенно не сочетавшихся друг с другом. Юра выругался куда-то вбок и сразу же зазвучал уже громче, говоря в микрофон: — Извини, нашел ошибку, теперь придется переписывать. Ты что-то хотел сказать? Решимости Володи и след простыл. Выкладывать все карты на стол сейчас он уже не только не хотел, но и панически боялся. Он и жить-то не особо хотел: руки опять задрожали, тревога стиснула трепещущее сердце в груди. Именно поэтому Давыдов снова решил отложить этот разговор до лучших времен, ругая себя за нерешительность. Но в оправдание себя он понял, что от ощущения сваленного на грудь булыжника он хоть и отдаленно, но начать столь серьезный и тревожный для него разговор не сможет и поэтому лишь тихо произнес: — Я хотел сказать, что скучаю по нашей «Колыбельной». Сыграешь мне? И Володя готов был поклясться: может он и не так хорошо знает Юрку, как его давние друзья из «прайда», но точно уверен, что сейчас тот широко улыбается. Оттого на сердце кошки начали скрести с новой силой, пока из динамиков ноутбука лилась такая знакомая, пронзающая до глубины души мелодия. *** Разговор не состоялся и ближе к вечеру. Весь день Володя провел в постели, слушая ладное и не очень исполнение фантазий Юры под его редкую ругань и рассказы о том, как он жил эти три недели. Конев признался, что в тот момент, когда Вова перестал выходить на связь, он переживал, но это и не мудрено — их расставание в аэропорту нельзя было назвать дружелюбным, скорее холодным и натянутым, а хотелось хотя бы парой фраз перекинуться. Да и после ссоры он скорее больше злился и искал повода для разговора, чем хотел помочь с документами. Ну а найдя возможность вернуть Володю… Постарался сразу же заняться делом, даже встречался с оркестром, принявшим его теплыми овациями. И всю первую неделю усердно и безвылазно работал, пока готовились документы, которые ему вполне могли бы и не отдать. — И знаешь, он так посмотрел на меня, когда я сказал, что это вопрос жизни и смерти, я даже распереживался, что будет, если ты не приедешь, — говорил Юра между делом, перебирая клавиши. — Здорово, — глубоко увязший в своих мыслях Володя дрожал под одеялом так, как не дрожат бездомные в крещенские морозы. — В смысле, да, я представляю, как могло быть неловко, если бы я подвел тебя так, отказавшись. — Я думаю, он бы понял, — Конев снова ударил невпопад по клавишам. — Да чтоб тебя! Меня же он понял, когда я сказал, что ухожу в творческий отпуск на неопределенное время… А ты как, кстати? Чем занимался все это время? Вова задумался. «Может, сейчас самое время ему сказать? А как? Юра, знаешь, я тебе изменил, но я, конечно же, приеду! Нет, да какой же это бред!». — Я… Много виделся с Машей. У нее, кстати, новый парень, правда, я ему не понравился. Ну и он мне тоже. Такой, знаешь, зануда, в очках, сутулый, душный… — Прямо как ты, — хихикнул музыкант. — Ну нет! Намного хуже. Да и к тому же я переехал в гостиницу, чтобы не смущать маму, так что это только благодаря ей я получил твое письмо. Мог бы хоть сообщение написать там, — Володя задумчиво хмыкнул и перевернулся на бок, поджав ноги. — Твоя мама — святая женщина, Володь. Я всегда тебе это говорил, — судя по голосу, Юра снова улыбался. « Чего нельзя сказать обо мне, Юр, поэтому я так легко тебе изменил. Да я ведь даже не хотел этого, почему же все вышло именно так?», — Володя заскулил от навязчивых мыслей в голове, в то время как Конев продолжил: — Слушай, я закончил этот кусочек, вроде как. Оценишь? Давыдов задумчиво кивнул, снова бродя по закоулкам своего тревожного сознания, не отдавая себе отчет, что Юрка его утвердительного жеста не видит. Но тот все же начал исполнять отрывок, так и не дождавшись ответа. Под теплое звучание клавиш, прерываемое лишь редкими помехами связи, думать и мучиться стало куда легче. «Может, мне просто забыть это? Страшные сны я ведь забываю! А если Юра узнает от кого-то постороннего, то будет ведь еще хуже. Да может и не будет? Вдруг не узнает? Ваня ведь скрывает свою ориентацию от коллег в школе, значит, наверное, никому не расскажет… А если скажет, что я к нему приставал? Саша ведь знает, что я гей, а про Ваню не знает». Перспектива загнать себя в серотониновую яму прямо-таки маячила перед глазами, пока Юра не доиграл свой отрывок, неожиданно спросив: — Ну как? — Как всегда замечательно, Юрочка, — Володю вопрос застал врасплох. Он даже и половины не прослушал, снова ускользнув в раздумья и что ответить Юре сейчас-не знал. А вдруг Конев решил его проверить и просто фальшивил или играл одно и то же несколько раз подряд? А Давыдов и не заметил. Но, по правде говоря, в музыке он не силен… — Покажу это завтра в студии! Расскажу потом, как оценили коллеги, — Конев воодушевленно болтал словно сам с собой. — Вообще, я думаю, этот отрывок лучше будет звучать в исполнении флейты. Но можно и с альтом попробовать, думаю, хуже точно не станет! Володя снова кивнул в пустоту, прикрывая глаза: — Юр, уже поздно, ложись спать. Мы же поговорим с тобой завтра? Сердце не колотилось так отчаянно, но все еще было сдавленным, словно билось не в полную силу. Сердце, которое когда-то настолько рвалось к свободе, что сейчас никакой свободы не желало вовсе. То ли перебесилось, то ли устало. Да и сам Вова не на шутку вымотался: даже не услышал, как Юра попрощался и отключился. Теперь он остался наедине с давящей на уши тишиной, уставившись близорукими глазами в темноту комнаты, обнимая поджатые колени. Пока решил ничего не говорить.