Временные трудности

День проведенный в компании Юры, хоть и не особо подвижный, все равно принес усталость, от которой ночью руки Володи дрожать перестали. Настоящая канонада из неспокойных мыслей перед сном снова одолевала и не давала сомкнуться глазам, но уже не постоянно: периодически попускало. В один из таких «пробесков» Давыдову удавалось закемарить или даже полноценно уснуть на несколько часов. Дни за беседами с Юрой обо всем и ни о чем летели еще медленнее, чем раньше, без проблесков общения. То ли от такого томного и длинного безделия, то ли от того, как сильно он, виноватый сам для себя Володя, скучал. Скучал по их вечерним посиделкам за шахматами; скучал по тому, как изредка мог получить шлепок по заднице просто проходя мимо Конева; скучал по редким и всегда вызывающим восторг проблескам вдохновения, в которые Юрка садился за инструмент. И даже по взгляду Юриному скучал. Камера не передавала всей красоты его карих с прожилками зелени глаз, и настроя, понятного иногда по одной только секунде наблюдения за тем, как смотрит Юра в сторону чего-то. И становилось еще досаднее от того, что Вова из-за своей секундной слабости променял глубину целого океана в зрачках Юрки на какую-то мало-мальски похожую лужу. - Чего задумался? - послышался голос Конева из динамиков. Володя встряхнул головой и поправил очки на переносице: - Да так, мелочь. - М, - с ноткой расстройства произнес Юра, снова тыча задубевшими от длительного перерыва, но некогда неимоверно гибкими, пальцами. Он был усталым и разбитым. Давыдов это подмечал, но ничего не говорил - выглядел бы как сапожник без сапог. Большая часть их разговоров проходила за написанием музыки или проигрыванием чего-нибудь уже кем-нибудь раньше написанного, типа Моцарта, Баха или Мусоргского. На Рахманинова Конев после такого долгого перерыва уже не замахивался - пробовал, но был далёк от восьмирукого Шивы, хоть и сам говорил, что раньше, пусть и не с легкостью, но играл. И после таких воспоминаний мрачнел еще больше - сутулился над клавиатурой и потирал глаза. В то время как Володя думал о том, что прошло уже несколько дней с того момента, как он едва ли не переспал с Ваней, а от него ни звонка, ни привета. И каждый раз Давыдов вспоминал - номерами или соцсетями они не обменивались. «Ну ведь никто на его работе не знает. Никто нас вместе не видел. Он свою ориентацию скрывает, так что вряд ли слух дойдет до Саши, а через Сашу - к Маше», - рассуждал мужчина под звуки раскатистых бархатных мелодий. - «Никто ведь ничего и не узнает, правда же? Да и я ничего не сделал. Ну, разве что совсем немного сделал. Может, все же стоит рассказать». Володя поднял взгляд и стал рассеянным взглядом наблюдать за то и дело не успевающими за музыкой от качества связи руками на картинке. И в итоге для себя заключил, что смотреть за тем, как по мелким пикселям уже явно читается, что Юрке абсолютно не нравится его занятие, не особо спасало от тоски. Скорее наоборот - снова чувствовалось, как грудную клетку сдавило от напряженности и невозможности хоть как-то повлиять на ситуацию. Оттого и голова опять болела, и виски пульсировали, и даже руки словно немели. - Может, мы могли бы что-то поделать вместе? - резко прервал Юру Вова, сам даже не осознавая, что что-то сказал. Мелодия стихла на моменте нарастания драмы, судя по звучанию глухих клавиш нижней октавы, еще секунду назад издававших мрачные звуки. - Например? - устало вздохнул Конев, потягивая руку к щеке и проводя ногтями по колкой даже на вид щетине. Вова задумался над тем, зачем вообще что-то ляпнул, если и сам не знал, что предложить; поэтому мимоходом подумав об их посиделках за настольными играми, неуверенно произнес: - «Морской бой»? Юра рассмеялся: - Ты что, школьную скамью вспомнил? Как на задней парте сидел? Или ты не сидел на задней парте? И правда, Володя никогда на задней парте не сидел, даже на классном часу. А сорванец Юрка Конев, скорее всего, вряд ли бывал за партами первого ряда. Однако, решив об этом не думать и не погружаться в прошлое окончательно, Давыдов проморгался и окинул взглядом комнату в поисках брендированной бело-синей ручки и блокнота - подарка от отеля, в котором он остановился. - Ничего это не детская игра, - фыркнул Володя, засматриваясь на немного недоверчивое лицо усталого Юры, который, скорее всего, так же думал и о нем самом, о Вове. - Ты же хочешь проводить время вместе? Конев утвердительно вздохнул. *** Шла игра до глубокой ночи, со смехом и рассказами о своих злободневных проблемах: то Володя рассказывал, как однажды едва не сломал себе нос на горных лыжах, на которые вообще, честно говоря, тогда вставать-то и не хотел, то Юрка плел матерные стишки, выученные, по его словам, еще в детстве от старших отрядов в «Ласточке». Несколько целых страниц блокнота было изрисовано квадратами с цифрами и буквами по бокам, «баталии» были напряженными и веселыми. Сначала правила, все же, пришлось вспомнить и обговорить: - Цифры сверху или сбоку? - прижмуривался Юра, пытаясь вывести без линейки четкие границы двух полей - своего и Володиного. - А какая разница? - не менее усердно выводя ручкой линии причитал Володя. - Координаты ведь одинаковые будут. - Мгм, - промямлил Конев, поднимая лист пальцами за противоположные уголки и рассматривая на просвет через окно, изредка недоверчиво наклоняя в стороны. - Не понимаю… - Сверху, Юра, цифры, - все же согласился Вова. Музыкант понятливо кивнул: - Вплотную корабли ставить нельзя, так? - Да, - Володя чуть отклонил крышку ноутбука так, чтобы на экране не просвечивался его блокнот, лежащий на коленях, укутанных в одеяло. - И даже по диагонали тоже нельзя. Юра снова кивнул, бросив беглый взгляд на камеру, словно тоже проверял, не видно ли ничего из его «писанины»: - Буквы «Ё» не будет? И поначалу игра шла не так интересно - раскиданные по всему полю вразнобой их корабли то и дело «попадали под обстрелы», и Володя с огоньком в глазах заштриховывал очередной двухпалубный корабль Юрки, ставя точки вокруг него. Но, спустя всего несколько раундов, тактику пришлось сменить: Юра, хитрым взглядом прищуривавшийся от очередного промаха Давыдова, теперь разбрасывал все длинные корабли по углам, формируя как будто бы чуть уменьшенный контур всего поля, а однопалубные оставлял в центре, из-за чего судьба всей игры зависела только лишь от удачливости Володи. Но Володю удачливым назвать было трудно. Ему периодически вспоминались те шок и ступор, в которые он впадал довольно часто, особенно в те моменты, когда фортуна не была на его стороне. Так, например, было с экзаменом (Давыдов даже уже не совсем помнил по какому предмету), на который он выучил все билеты, кроме одного, потому что банально не успел - дожевывая на ходу завтрак, он не сразу понял, что уже опаздывает; а в душной и тесной суете летнего метро книгу достать не смог. И когда в итоге вытащил тот самый последний, семьдесят-какой-то, билет, то едва ли не перестал дышать. Домой шел грустный из-за первой в его жизни пересдачи, оттого и сейчас смутно помнит весь спектр чувств, кроме отпечатавшегося горького привкуса неудачи на языке; оттого и запомнилось на долгие годы только лишь понимание того, что удача не улыбалась без повода никогда. Вот и сейчас Вова от балды называл буквы и цифры в неясном даже для него порядке: иногда бил клеточки подряд, иногда - в шахматном порядке, а иногда и вовсе просто смотрел на те места, в которые еще не «целился», и вразнобой называл координаты. - Мимо, - хвастался Юра, рассматривая свой лист и покручивая ручку между пальцами. - «Бэ-два». - Мимо, - так же в тон ответил Давыдов, прикидывая, сколько еще «выстрелов» он продержится и успеет ли найти хотя бы один мнимый кораблик, просто и незамысловато обозначенный маленьким квадратом. - «Зэ-6». - Мимо, - уже как мантру повторял Конев. Словно письмо с посланием на азбуке Морзе, лист Вовы был исчеркан точками и штрихами. Он бегло бросал взгляд то на отдававший синевой в тусклом свете ночных сумерек экран ноутбука, то окидывал взглядом комнату. Из всего его «флота» на этот раунд остался лишь один двухпалубник почти в самом центре поля. У Юры же оставалось две «однёрки», так посчитал сам Вова, рассматривая всех участников «боя», которых он уже обнаружил у соперника. Заключив, что шансов у него практически нет, Давыдов наугад назвал координату, даже не проверяя, бил ли в нее раньше. - Вообще-то, хожу я, - обозначил Юра, по-дирижерски размахивая кистью левой руки в такт игравшей на фоне песни из радиоприемника, усаживаясь поудобнее. - Но ладно, у меня «убит». Но теперь я хожу два раза! Володя не сразу понял как и почему, но камера у Юрки сместилась: то ли от постоянного ерзания на стуле, то того, что Конев задел ее рукавом в порыве выписывания ажурных пассов в воздухе. Давыдов даже и сам не замечал перемен несколько секунд, снова уходя в себя, но все же случайно уловил краем глаза факт того, что теперь практически все записи Юрки, хоть и нечеткие, были ему видны. Вова совершенно случайно увидел одиноко стоящий на координате «Ж-7» кораблик, обстрелянный уже со всех сторон, и задумался, как мог в него не попасть, случайно пропустить. Он и сам находил это странным, но почему-то часто забывал, что вообще вцелом в алфавите существует буква «Ж». В детстве на картинке с жуком эта буква выглядела для Володи нелогично, потому что была похожа на паука, а он точно знал (по-секрету, ему это рассказал мальчик на пару лет старше), что пауки - это совсем не жуки, а другие, какие-то неправильные что ли, насекомые. Оттого и картинка уже не вязалась по смыслу; да и писать эту букву всегда было сложно, уж больно некрасивой и кривой она выходила… Юрка промазал. - «Вэ-8», - только и сказал Володя, делая вид, что никаких изменений за мониторе и не заметил. Он не хотел выигрывать повеселевшего и встрепенувшегося, по сравнению с утренним разговором, Конева. Юра поднял голову и улыбнулся прямо в камеру: - Убит. Володя удивленно изогнул бровь, решив не задавать лишних вопросов по причине того, что просто внятно не мог их сформулировать. И только уже совсем поздней ночью, в полудреме, до Давыдова, наконец, дошло, что Юрка поддался ему по той же самой причине, по которой он, сам Володя, не хотел становиться победителем. Ведь стать победителем одной игры еще не значит выиграть войну; так что в битве за любовь он мог себе позволить проиграть одну партию в «Морской бой». *** Следующие три дня проходили по графику Юры: сначала он пытался что-то написать или просто играл то, что уже знал. Вова же стал терпеливым слушателем. Музыка, хоть и нравилась ему, явно не была его коньком. Еще когда-то в юношестве он пел в школьном хоре на всех праздниках, но абсолютно не понимал зачем и почему, вернее, понимал, что просто не хотел ходить на астрономию, которая уж точно, по его мнению, никогда не пригодится в жизни человека, который хочет поступать в лучший гуманитарный ВУЗ Советского Союза; чаще вставал в задние ряды и скорее больше просто открывал рот, как рыба, чем пел. Люба, чистейшее сопрано, часто солировавшая на куплетах, всегда недовольно оборачивалась на Вову, когда он фальшивил на контрольной репетиции, недовольно зажимая ухо: - Тебе что, медведь на ухо наступил, Вова? Давыдов лишь пожимал плечами: - Ну как умею. - Так и скажи, что прогуливать без причины не хочешь, - бурчала девушка, обтягивая юбку на широких бедрах. - Я не прогуливаю, - лукаво качал головой Володя. - Мне просто нравится… Хор? - И что, неужели если бы ты захотел прогулять, то вот так бы взял и не пришел на урок? Без повода? - Любаша прищурилась. - Ой, да ну тебя! У тебя кишка тонка. Девушка, честно говоря, всегда выражалась не очень корректно: чем и отталкивала Володю (по крайней мере, ему самому тогда казалось это причиной), который за столько лет дружбы так и не испытал к ней ни разу никакого «больше-чем-дружба» влечения. Она была какой-то хамоватой и грубой, прямо как ее визгливая и вечно недовольная мать, светившая кислой миной на каждом родительском собрании, и особенно перед школьным выпускным. Но при этом нравилась всем мужикам старше себя еще с того момента, как в 5 классе у нее прорисовалась грудь: сначала старшеклассникам, потом женатому физруку и математику. Володя до сих пор не может найти причины, что же такого было в ней, чего не было в других девочках. И чего же не было в нем, чтобы его точно так же любили мужики, пусть и когда он стал уже чуть постарше. - Ничего не тонка, - буркнул Вова, рассматривая расцветающую сирень во внутреннем дворе, прямо за окном актового зала. - Это у тебя коленки только трясутся, как про мать свою думаешь, как она на тебя орать будет! А мне все равно ничего не будет, я же отличник. Люба отошла в сторонку, ухватив Давыдова за белый накрахмаленный рукав летней рубашки, и шепнула: - А вот давай сейчас после репетиции возьмем - и прогуляем! Если не боишься. В горле у юного Вовы застрял ком. Он никогда не прогуливал уроки, и даже когда болел, то делал все задания из учебников дома. Еще и погода благоговела: на улице тепло, уже зелено, только прошел Первомай и вот - скоро девятое число, а там уж выходные - и до выпускного рукой подать! Ну когда же, если не сейчас, прогуливать! Потоптавшись на месте, стараясь не выдать своего волнения, он так же осторожно шепнул, с неприкрытой опаской в глазах оглядываясь на участников хора: - Ну давай… Его это «ну давай» прозвучало так, словно он делал Любе одолжение. Но она лишь кивнула и снова побежала по дубовым ступенькам обратно на сцену. День тогда, вспоминал Володя, выдался славным: они с Любашей уже на полпути договорились пойти в кино. Он даже, как настоящий джентельмен, уговорил и без уговоров согласную Любу сам заплатить за оба билета на какой-то странный фильм про Витю Глушакова, афиша с которым красовалась прямо на входе. После кино решено было сходить в парк и прогуляться, болтая обо всем: о новой моде на всякую цветную и дефицитную косметику, которой барыжила Любкина соседка с третьего этажа; о планах на поступление и жизнь; о первой любви и даже о том, как смешно Витя с последней парты ест свои козявки, а потом на переменах своими же слюнявыми руками продает восьмиклашкам сигареты по 5 копеек за штуку. - Кстати о сигаретах! Курить будешь? - Любина рука быстро скользнула в складку-карман школьного сарафана, вытаскивая оттуда коробок спичек и полупустую пачку «Астры». - Нет, - фыркнул Вова, поморщившись от одного вида. - Это же отвратительно! - Вот и нет, - девушка зажала одну из сигарет между зубами, поджигая сразу две спички, точно зная, что одной на таком ветру прикурить не получится. - Ты не можешь говорить, что это тебе не нравится, пока не попробуешь. Вова покачал головой: - Я пробовал. Все? Теперь я могу говорить, что это отвратительно? Люба отмахнулась, глубоко вдыхая дым: - Ничего ты не пробовал, Вовчик. У тебя вон, на лице твоем очкастом написано. Рука Давыдова сама потянулась к еще не успевшей скрыться в недрах черного кармана платья прямоугольной пачке: - Вот и нет! - с невозмутимым видом Володя покрутил одну из сигарет перед глазами, оборачиваясь к садящемуся в начале аллеи солнцу и рассматривая на просвет темно-оранжевый фильтр и то и дело осыпающуюся снизу табачную стружку. - Дай сюда спички. Люба захихикала и протянула коричневый коробок, выдыхая в лицо Давыдова едкий дым: - На, раз уж не боишься. И Вова не побоялся поджечь сухой кончик сигареты, не побоялся даже вобрать в рот всего-ничего дыма. Страшно ему стало только тогда, когда он пытался откашляться несколько минут после его «дебюта». Девушка рядом хохотала и то и дело лупасила Вову по спине, пока сам Вова мечтал просто не задохнуться здесь и сейчас, все так же неумело сжимая между пальцами сигарету скорее как карандаш. - Только ценный продукт на тебя перевела, - причитала Люба, дотягивая Володю за руку до ближайшей лавочки. - Между прочим, 12 копеек за пачку на дороге не валяются! - Ну что ты пристала ко мне со своей пачкой, - Давыдов через слово пытался прочистить першащее от кашля горло, отчего по пустой улице разносилось эхом его надрывное «М». - Ну что ж, с почином, Вов, - Любочка хлопнула его по колену, усаживаясь на лавочку рядом и поджигая вторую папиросу, на что Вова лишь поморщил нос, отодвинулся и решил больше не лезть не в свое дело. А к уже относительно позднему вечеру вся Володина рубашка пропахла дымом, отчего идти домой он не торопился - проводил одноклассницу к ее «малосемейке», по пути приговаривая: - Ну все, дома меня точно отец убьет за твое курево. - Можешь вон, - кивнула девушка в сторону клумбы у подъезда. - Травы нарвать и пожевать. И между руками растереть. Самое оно! Вова хмуро уставился на едва пробившуюся мелкую зеленую поросль: что ему там рвать? И жевать-то что? Землю? - А одежда? Ее тоже травой измазать, чтобы еще потом от матери получить? - Ну хочешь, зайди ко мне, дам тебе мамину «Красную Москву», она к твоей рубашке за километр не подойдет, - предложила Люба, шаря по карманам в поисках ключей от квартиры. - Мои все равно в Тверь уехали. Там на чьих-то поминках мама вряд ли вспомнит, сколько духов у нее было. Или у отца «Шипр» есть, правда он им пользуется только когда побреется. Воняет не хуже. В тот день Володя все же предпочел пусть и женский, но более стойкий парфюм. Правда дома все равно получил: и за сигареты, запах которых отец уловил от его волос; и за то, что мама случайно увидела их с Любой по пути в кинотеатр в полдень, когда они еще оба должны были пару часов пробыть в школе. - Алгебру и биологию прогулял, трешься с этой проститукой, еще и куришь, да? - недовольно бормотала она, замачивая рубашку в синем тазу. - А завтра что? Ночевать не придешь? - Мам, я… - пытался оправдаться Володя. - Я не курил. - Вон, кавалерке своей будешь эти сказки рассказывать, - продолжала женщина между делом разговаривать словно сама с собой, потягиваясь за порошком. - Мне тут твоих вот этих всех «объяснений» не надо! И слушать Вову тогда никто не стал. Как и сам Вова еще долго не слушал музыку, и прямо перед отчетным концертом на день Победы просто перестал ходить на репетиции хора. Вместо этого предпочел сидя на уроке астрономии рассуждать, почему так каждый случалось: первая же его шалость становилась выявленной в этот же день. Вот и сейчас музыка вдали от Юры лишь чувствовалась воспоминанием на языке горьким щекочущим привкусом духов «Красная Москва». Думалось Давыдову, как же было бы славно, если бы персональный музыкант хотя бы был рядом под звуки индуцированного его длинными пальцами тяжелого марша. И как же было бы действительно хорошо, если бы они могли быть друг с другом предельно честными. Но пока отложил эту идею «в долгий ящик», под предлогом того, что сейчас Юре не до этого - ему ведь надо много работать, таков его уговор с руководством. Но дело тут было совсем не в том, что Володя переживал за рабочий лад. Он даже себе не мог признаться, что боится совершенного не этого. «Просто нужно время… Подходящий момент! И я все ему расскажу», - успокаивал себя Давыдов, чувствуя, как давит на грудь липкая тревога. - «Чуть попозже». А Юра все не унимался, и даже Володин не самый острый слух сумел прочувствовать, что что-то не так. - Здесь всегда сбиваюсь, - словно почувствовав немой вопрос сердцем, Конев слегка замедлился, играя словно новичок: то левой рукой, то правой, но всегда отдельно. Давыдов понимающе кивнул: - Поэтому по сто раз будешь это место прогонять, пока не получится? - Ты бы знал, как мне и самому это надоело, - измученно пролепетал Юра, едва сдерживая зёв. Вова знал, что он работал много. Намного больше, чем достаточно. Но за неимением результата снова вошедший в режим Конев еще сильнее злился на себя, ведь он однажды и сам сказал, что уверен - если сможет вернуться в график и побороть хандру, то точно снова станет брать сразу много заказов и, возможно, снова попробует выбить тур для всей своей команды. Но в итоге оказалось, что призрачная надежда может разбиваться быстрее, чем успевают делать свою работу в посольстве, откуда пока новостей для Вовы никаких не было. Наравне с терзающими душу воспоминаниями об измене, Давыдов начал неимоверно волноваться за свой переезд. И даже утром часто просыпался с мыслью о том, что будет, если рабочую визу ему не дадут. «Ничего не будет», - думал Вова за чисткой зубов. «Ну значит поеду не сейчас, а позже, в январе», - размышлял Вова, заправляя постель перед тем, как набрать Юре. «И потом опять в марте уеду, ничего же страшного, правда ведь?», - Вова остывал, принимая вызов от Юрки. Каждый день, пока он здесь, в Харькове, становился все более и более нагруженным психологически. Да и Юра мало говорил - больше работал. И игры в «Морской бой» с одной и той же тактикой уже надоели. Володя снова чувствовал себя одиноким, как запоздалый кленовый лист в октябре, отчаянно цепляющийся остатками ножки за кору; нужно было действовать, но как - непонятно, ведь там внизу, под веткой, огромная неизвестная пропасть: там может быть и лучше, и хуже. Долго трепаться по ветру все равно не получится. Однажды наступит зима. И зима наступала как будто бы и в отношениях Володи и Юрки. Если это вообще можно было назвать отношениями - отмашки ведь никто не давал, да и встречаться никто напрямую и не предлагал. Они днями висели на трубках и перебрасывались парой фраз, пока Конев работал, а Вова то читал новости, то в очередной раз занимался самобичеванием, а третьего как-то не было дано. Иногда хотелось побыть одному и отдохнуть. Надо сказать, Вове снова начала нравиться ночь, ведь если раньше он страдал от бессонницы, но сейчас он, скорее, радовался ей как возможности просто отключиться из видеочата и уделить время себе или новой порции все того же самобичевания. То ли на уставшего Юру смотреть было невыносимо, то ли самому от себя Давыдову было невыносимо - непонятно даже для него самого. А сказать - боязно. И вот он, Володя, снова ловит себя на мысли, что с большим интересом наблюдает, как медленно время внизу экрана сменяется, и вечер становится все ближе. И еда уже не такая вкусная, как была раньше. Приелась. Присытилась. Стояла в горле комом, который невозможно было проглотить. И, конечно же, думал Вова так не только о еде, но старался эти мысли сразу же пресекать. Он знал, что это явление временное, и перетерпеть его просто нужно. А там, может, и правда о тех вещах, за которые ему было стыдно и совестно, сама всплывет. И дальше уже - дело случая.