Временные трудности

Каждое утро вот уже несколько дней подряд Володя просыпался с чистой и свободной головой после полуночных разговоров с Юрой. Темы для обсуждения были разными - они снова начали говорить, как называл это Давыдов, «обо всем и ни о чем». Например, в среду обсуждали, какие деревья можно бы было сажать в новых районах, но сошлись лишь на том, что явно не стоит думать о липах, опадающий цвет которых в августе невозможно отодрать с любых поверхностей, включая машины, велосипеды и лавочки. А в пятницу, между звуками наигрывания новых мелодий, беседовали о том, как было бы здорово сходить на какую-нибудь постановку в театр, хоть, честно говоря, Вова и считал себя человеком интеллигентным, никогда театр не любил. В следующий понедельник они даже спорили о том, что можно было бы сделать пристройку на Юрином участке и там организовать кабинет, но в итоге победило в рассуждениях законодательство Германии, по которому площади участка не хватало даже для метража дома, который уже был построен много лет назад, и не был снесен только потому, что был сдан еще до того, как написали такой, как выразился Володя, «странный и никому не нужный закон, чистейшая филькина грамота». Так пролетал день за днем, и даже ответ от посольства уже стал не таким мучительно ожидаемым, как раньше. И все лишь потому, что каждый такой разговор каждый раз с того момента, как это произошло впервые, заканчивался одинаково - сладким и безмятежным сном после весьма приятного занятия. Володя находил это «занятие» странным, но сближающим, и потому отказываться не спешил. Утром каждого дня, кроме воскресенья, Юрка всегда был занят вне дома, поэтому Давыдов с чистейшей совестью мог себе позволить поспать до полудня и уже после заниматься любыми делами - пытаться что-то проектировать со вновь ожившим рвением в «КАДе», говорить с Машей и даже пару раз, когда чувствовал тоску по дому, решался навестить мать, неимоверно обрадовавшуюся его приходу и наготовившую кучу всего. Занятия (не только «ночные» и «интересные») отвлекали от разносторонних проблем и навязчивых мыслей, ранее приводивших Вову едва ли не в панику, оттесняли неприятные думы на второй план. На первом плане у себя остался сам Володя и лишь то, что ему нравилось. А нравилось Володе, как оказалось, много чего продуктивного, если это делается не под конвоем головной боли, тревожности и бессонницы. Во время очередной прогулки от гостиницы до магазина и обратно Давыдов про себя отметил, как иначе уже стало светить солнце: не грело так горячо, как в июне; не ослепляло так ярко, как в мае. Дело неумолимо шло к осени, а осень Володя не любил. Он вообще мало что любил: в детстве - кататься на новенькой «Волге» отца, причем обязательно на переднем пассажирском сидении, откуда едва дотягивался даже до окна, чтобы увидеть дорогу; в юности - посиделки с Любашей и ощущение свободы и легкости после сессии; а сейчас, наверное, скорее бы замешкался, если бы его попросили сказать, что он любит. Если вообще Володя хотя бы что-то по-настоящему любит. Так же неподкупно и искренне, как когда-то любил запрыгивать на сидение в машине, мечтая, что за ночь стал хотя бы немного повыше, чтобы увидеть через окно не только плывущие макушки деревьев. Зато с абсолютной точностью Давыдов мог сказать, что он не любит. Но тут, как в «Мафии» - за себя голосовать нельзя. *** А еще больше Вова не любил томное ожидание в очереди, до сих пор не представляя, что будет, если сегодня он увидит свой паспорт чистым. Получил приглашение он так же неожиданно, как и документы от Юры пару недель назад - по почте. «Без объявления войны», - про себя причитал Давыдов, заслышав радостный возглас матери, которая понимала, что за письмом Володе все же придется приехать и снова хотя бы немного провести с ней время. Но тянуть Вова не решался - любопытство и тяга к тому, чтобы как можно скорее уехать от всего, что могло бы напомнить ему о его небольшом «проступке совести», пересилила. Оттого и снова пришлось ехать в прокуренном салоне такси с беспрестанно болтающим водителем, снова отчитываться перед женщиной на вахте, почему он без талона по времени, снова пришлось больше часа просидеть в коридоре за углом, чувствуя, как пульсируют виски перед настигающей его неизбежной мигренью. И что самое главное - пришлось впервые за все сорок лет как нашкодившему коту выглядывать опасливо из-за угла в поисках какого-нибудь одного известного ему знакомого лица. И было непонятно Володе лишь одно: чего же он больше боится - признать свою «неудачу», которой тогда наутро был безумно рад, перед абсолютно чужим человеком или случайно довести начатое дело до конца по той же необъяснимой причине, по которой это дело случайно начал. Но никого знакомого он не видел, хоть и мерещились ему каждый день в лицах прохожих те самые острые черты лица Вани. Очередь в кабинет, где можно было забрать документы, двигалась резвее, чем при подаче. Напряженные и безрадостные люди сновали туда-сюда, входили и выходили с какими-то конвертами, паспортами, папками, едва ли не разрывающимися от объема документов; около нестройной очереди бегали дети, затеявшие игру в «Классики» на квадратных больших плитках, уложенных в шахматном порядке по цветам: то белая, то темно-зеленая, то опять белая, то опять темно-зеленая, но уже как будто бы из другого набора - чуть светлее, чем остальные. Казалось, что кто-то когда-то на этом месте мог плитку случайно разбить, и пришлось срочно искать ее, одну такую, чтобы залатать дырку. «Почему бы просто не положить белый», - сам себе думал Давыдов, видя, как медленно и неумолимо очередь приближается к месту, которое он попросил занять ему какую-то тучную женщину, чтобы присесть и унять нарастающую головную боль. Проходя мимо той самой «лишней» плитки, Володя не сдержался и шаркнул по ней подошвой, словно это могло сделать ее на тон темнее, уподобить остальным, успокоить самого Вову, уже час перебирающего глубоко в подсознании, как считалочку, один из двух исходов событий: «дали - не дали». Очередь стала двигаться неумолимо быстро, и Володя уже начал мечтать о том, чтобы сейчас объявили экстренный обед или что-то еще - что-то, из-за чего пришлось бы идти завтра, а сегодня еще быть в блаженном неведении. «Дали - не дали». Одна из беззаботно прыгающих по плиткам девочек лет пяти, не рассчитав точку приземления, случайно наступила Давыдову на ногу, но тот даже не моргнул глазом и не услышал извинений, отстраненно глядя в сторону двери, количество людей перед которой стремительно сокращалось. «Дали - не дали». Сердце колотилось уже даже не в груди, а подступило к самому горлу; пульс чувствовался даже на кончиках пальцев ног. «Дали - не дали». Вова смутно помнил, как очередь перед ним рассосалась, и он остался со своим страхом один на один - между ним и дверью, за которой, как тогда казалось, решается судьба, остался метр. «Дали - не дали». Едва справляющийся со жгучим желанием отойти и пропустить вперед еще человек десять, а может даже всю очередь, Володя сквозь завесу шума в ушах услышал из-за двери «Следующий!». На млеющих, едва ли не ватных, ногах Давыдов из последних сил сделал шаг и оказался в кабинете, где кое-как сообразил передать секретарю письмо о том, что ему необходимо явиться за паспортом, а после словил на себе напряженный взгляд. «Дали - не дали». Мужчина, вряд ли даже старше самого Володи, сидящий за столом, пристально смотрел сначала на самого Вову, а после куда-то себе под руки, на стол. А после снова поднимал голову, смиряя взглядом Давыдова, - и снова на стол, куда-то, где не было ничего видно Володе из-за пластиковой серой перегородки, скрывающей все, что находилось ниже маленького окошка, в которое отпускались документы. «Дали - не дали». И тут, наконец, секретарь все же поднял над столом красную затертую корочку, в которой Вова с ощущением предстоящего ужаса узнал свой паспорт, демонстративно перелистывая страницы, чтобы снова сверить лицо с фотографией. «Дали - не дали». Паспорт Володи с размашистого хлопающего движения руки секретаря в одно мгновение оказался лежащим в отверстии маленького и, как показалось Вове, который едва смог просунуть в него ладонь за документом, самого конченого окошка в мире. Дрожащими пальцами, на автомате делая шаг обратно, к выходу, Давыдов пытался перелистнуть страницы так быстро, как только позволял тремор. Вот страница с именем и фамилией, дальше - со штампами из путешествий и командировок по работе, еще дальше - со старой туристической немецкой визой. «Дали - не дали». Рабочая виза с переливающимися голограммами в уголках и фотографией усталого Володи в левом нижнем углу красовалась на следующем развороте. Дали. *** - И что, когда собираешься приезжать? - довольный Юрка, не упустив шанса отметить разрешение благой миссии, покачивал в руке широкодонный бокал с темной жижей на дне. Володя же сидел вплотную к монитору, так, что в свернутом окне, где виднелась миниатюрка Конева, сбоку виднелась лишь его макушка: - Ближайший и единственный самолет до Берлина из Минска только в воскресенье, - неуемно покачивал он ногой от волнения, поглядывая на дату внизу экрана. - Что у нас сегодня? - Вторник, - отозвался Юра, поглядывая на календарь в углу кабинета. - Но тебе бы чем раньше, тем лучше. - Что, уже соскучился? - пытался найти обходные пути Давыдов, пока музыкант многозначительно вздыхал: - Нет. Продюссер уже ругается, потому что выступление со старой программой уже скоро, а тебя все так же на репетициях нет. - Да, да, - не придавая значения словам Конева, Володя пытался найти ближайший билет уже из Москвы. - Есть рейс на сегодня! - Ну и славно, - Юра сделал глоток горького алкоголя, слегка морща нос. - Только есть одна загвоздка, - Давыдов стянул очки с носа и потер уставшие веки, тяжело вздыхая. - Я должен быть в аэропорту уже через два часа. Юра испустил неподдельный полупьяный смешок: - Из Харькова-то? А в чем проблема? Всего-то! Даже бегом бежать не надо. - Шуточки твои тут неуместны, Юр, - фыркнул Вова, закрывая теперь уже ненужную вкладку. - Ладно тебе, - успокаивающим тоном произнес Конев, прерываясь на еще один глоток. - Посмотри что-нибудь из Борисполя. - Ничего прямого, - отрезал Давыдов. - Посмотри непрямое, - пожал плечами музыкант, усаживаясь в кресле поудобнее. Вова поднял голову. Он заметил, как возбужденно ерзает Юра еще днем, как только пришел домой и без промедлений набрал ему. Что-то в нем было… Сопереживающее? «Конечно, блядь, сопереживающее. Он сам же дал мне эти документы, а теперь что, не будет меня ждать?» - задал себе риторический вопрос Володя, пытаясь найти что-нибудь пораньше по времени, чем воскресенье. - И что я там буду делать? Не зная языка? Сяду в автобус и уеду в какой-нибудь Брюссель вместо Берлина? - съязвил Давыдов. Конев недовольно фыркнул: - Где же твоё хвалёное МГИМО? Что же случилось со всезнающим вожатым-отличником? - Если бы я знал, что со мной случишься ты, то, может, и учил бы немецкий, - Володя наискосок изучал сайты, закрывая одно окно за другим. - Ну раз уж я случился, - Юра потянулся к бутылке, чтобы наполнить до половины опустевший стакан, параллельно стараясь говорить заплетающимся языком чуть более внятно, - то могу себе позволить выделить в своём плотном графике денёк и забрать тебя. Вова закатил глаза, подмечая состояние Юрки: - Только, видимо, не завтра. - Утром буду трезв, как стекло, - пообещал Конев, осушая почти все обновленное содержимое бокала в один глоток, продолжая едва внятно лепетать. - Я ждал свою любовь двадцать лет, и что, думаешь, меня остановит ледяной душ? Володя перестал качать ногой. Он не слышал от Юры ни слова про любовь… никогда? И сам никогда не говорил об этом. Как-то, вроде, к слову не приходилось. - Язык за зубами держи, - не умеющий почти ничего в выражениях эмоций Володя предпочитал бы больше никогда не заговаривать о том, от чего сейчас его щеки пылали ярким и горячим огнем всепоглощающего стеснения. Юра отмахнулся грациозным движением податливой и по-музыкальному пластичной кисти, слегка задев камеру кончиком мизинца, отчего изображение его на секунду дрогнуло: - Что, не хочешь слышать от меня эти сопли? Володя не нашелся что сказать, прежде чем Юра продолжил: - Ну так вот слушай… Конев со смешком придвинулся ближе к камере и приложил ладонь к щеке, словно пытался создать видимость того, что хочет что-нибудь сказать собеседнику по секрету, закрывшись от посторонних ушей: - …Володя, я тебя люблю-ю-ю, - протяжно едва ли не простонал он, давясь от хохота, пока Давыдов, которому было не до смеха, краснел, как рак, по самые мочки ушей: - Юра, ты… - Я знаю, - кивнул на удивление ровно Конев, снова отодвигаясь от камеры и откидываясь на спинку кресла. Вова решил больше не поднимать эту тему. По крайней мере, сегодня. А «сегодня» закончится должно всего лишь через полчаса. *** Ближе к четырем утра ситуация, еще полдня назад казавшаяся патовой, прояснилась: билет из Борисполя на среду был! Хоть и поздний, и с пересадкой в Вильнюсе, но был. Почти протрезвевший за целую ночь без сна после тяжелого рабочего дня Юра, уже клюющий носом и едва находящийся в сознании, так и норовивший задремать прямо за столом, явно оказался этому не рад: - Ты хотя бы знаешь, в какой город ты летишь? - Дюссельдорф, - пожал плечами Давыдов, едва сдерживая широкий зёв. - А теперь посмотри, пожалуйста, где находится Дюссельдорф, - Юрка, не выдержав, улегся щекой на холодную поверхность лакированного стола, тяжело вздыхая. - Мне ехать туда дольше, чем тебе лететь с пересадкой. - Тогда только воскресенье, - пожал плечами утвердительно Вова, и сам едва державшийся на границе сна и реальности. Конев задумался, на минуту замолчав, и Вова уже было думал, что тот уснул. Как вдруг от изображения вихрастой макушки рядом с грязным стаканом, пустой бутылкой и черной клавиатурой послышалось измученное: - Едь и бери билет. Я на поезде тебя встречу. Ну или ты меня. Утром расписание посмотрю.