Временные трудности

Володю колотило, но не от мучительного ожидания неизбежной встречи. Руки подозрительно дрожать начали еще в раннем рейсовом автобусе дальнего следования, едва ли не разваливающемся на ходу: каждый бугорок на пути многотонной машины, груженой людьми с баулами и чемоданами, Давыдов чувствовал своей задницей, поначалу списывая неунимаемую дрожь в пальцах на нерабочую подвеску или неопытного водителя, макушка которого торчала из-за переднего сидения прямо у большого и широкого лобового стекла, в котором виднелись проблески рассвета. Вещи, впопыхах сложенные за полчаса до спешного отчаливания из гостиницы и брошенные в чемодан ворохом, так и норовили своей грудой развести язычки молнии на большом отсеке чемодана, плотно скрепленные между собой бегунком, оставленным в центре замка - единственным, что удерживало две половины сумки вместе, не давая раскрыться и вывалить наружу все грязное и чистое, так сразу и не понять, белье. И уже на середине пути, отдаленно слушая с галерки играющее у водителя радио, Вова сам пытался придержать створки, мечтая лишь об одном - скорее обмотать этот «бардак» пленкой в аэропорту и забыть хоть на пару часов про то, что нового спутника в будущие путешествия все же придется приобрести. За окном брезжило и пестрило утреннее ярко-алое солнце, всплывающее из-за горизонта, заставляющее Володю то и дело жмуриться и прикрывать усталые глаза. Он то смотрел на проносящиеся мимо него местами желтеющие деревья, перемешанные с вечнозелеными хвойными елками и соснами, то опускал взгляд на дорогу и погружался в дрему, засмотревшись на бесчисленное количество знаков и проезжающих мимо легковушек, но просыпался от того, что сползшие на кончик носа очки ударялись о смотровое пассажирское стекло и начинали дребезжать в такт трясущемуся автобусу. За почти восемь часов непрерывного укачивания на задних сидениях Вова, казалось, вымотался еще больше, чем во время бессонной и напряженной ночи, обремененный желанием поскорее покинуть этот злосчастный отель, и этот злосчастный город, и эту злосчастную страну; поскорее увидеть некогда такое вожделенное забугорье и такого желанного Юру. Но что-то ослабшее тело тревожило. Было такое ощущение… странное? Бросало то в холод, то в неумолимый жар, от которого на лбу приступали капельки испарины. И проснулась какая-то в его груди зудящая и липкая тревога, словно шептавшая на ухо, что что-то не так, что о чем-то он, Давыдов, позабыл. Но Володя уже десятый раз перепроверял паспорт в своем кармане. И кошелек там же. Все было на своих местах, а вот только мужчина на месте сидел с трудом. А выйдя на санитарной остановке обнаружил дрожащими не только руки, но и колени. Списать на автобус уже не получилось. Спина снова взмокла, сил хватило лишь только дойти до ближайшего лесочка, чтобы отлить, и вернуться обратно. Давыдов и сам не помнил, как дошел до своего (или не своего, но свободного) места, подвинул свой или чей-то чемодан и стянул очки, цепляя дужкой воротник рубашки-поло, окончательно проваливаясь в глубокий и очень странный сон. Ему мерещилось, как вокруг вьюжило. Метель с большими хлопьями снега била в лицо, оставляя кусачие и влажные следы; обвивалась вокруг рук, так и норовя уронить в ладони немного льдинок. И ноги стыли, колотились, но упорно шли через сугробы высотой до колен, оставляя за собой на белом снежном ковре вмятые с проваленными краями следы. Сам Володя точно даже и не понял, был ли он обут или одет, но точно знал, что ему куда-то нужно. Куда - здраво рассудить не смог. Вокруг все было белым, застуженным, мертвым. И только корка на полуметровом слое покрывала сверкала и искрила, ослепляя глаза. «Такая вьюга - и солнце!» - думалось Вове, пока он тщетно переминался с ноги на ногу, переступая большими шагами сугробы, словно ходил по минному полю. Казалось, что мело только над ним. А за гранью этой метели все было тихим и пустынным. Вокруг до самых краев этого поля не было видно ничего, кроме сияющей белизны. Да и краев-то там особо не было видно - один только горизонт, и то нарушаемый летевшими в глаза снежинками, сбитыми в комки. Ноги вязли, как в зыбучих песках, а руки мерзли, и пальцы не сгибались - задубели. И каждый шаг давался все сложнее и сложнее. А крученый снегопад все не унимался, только нарастал, как будто бы ждал, когда же Володя выбьется из сил, упадет, даст накрыть себя очередным сугробом, таким же, как сотни вокруг него на пути к укрытию. Как в болотной топи, ноги каждый раз проваливались все глубже - и вот Давыдов уже почти по пояс в снегу, загребая руками ледяную корку, пытается пройти дальше. Ему что-то надо, но что - он и сам не знал. Просто что-то. А солнце все так же слепило глаза, не давало осмотреться вокруг из-за мелькающих «зайчиков», и ветер колыхал отросшие пряди на темени, то и дело падающих на мокрый то ли от пота, то ли от растаявших снежинок лоб. Силы покидали Володю. Он шагал через силу, через боль в усталых коленях и пояснице, размахивая руками, по горло увязая в снегу, будто бы точно уверенный, что сможет плыть по волнам из снежных дюн. Но плыть он не мог - скорее тонул, пока метель обжигала его глаза метким попаданием льдинок под веки. Сердце колотилось, шея онемела, а вокруг все такой же бескрайний и белый горизонт. И ничего больше. Куда ступать дальше - Володя не знал, лишь все глубже погружался под проминающееся под ногами полотно, думая, идти ли ему обратно. Нос был забит снегом и еле дышал, пришлось открывать рот, в который тут же залетали снежинки, тающие на языке. Давыдов бы хотел закричать, но не смог - горло пронзила острая боль и кашель. В своем немом всхлипе ужаса Давыдов и проснулся, обнаружив себя с открытым ртом и заложенным носом, наяву заходясь в приступе сухого кашля. Капля слюны, видимо, безмятежно стекающая по подбородку на протяжении нескольких часов, застыла и теперь липкой коркой покрывала свежевыбритый подбородок. А нос не дышал совсем. Володя обнаружил себя все там же: на своем месте у окна в порядком опустевшем автобусе. За несколько часов поездки к нему так никто и не подсел, потому и чемодан, держащийся на честном слове, преспокойно стоял в ногах у пассажирского места сбоку от Вовы. Голова раскалывалась, а каждый глоток воды - единственного, что он успел припасти перед дорогой - давался с трудом от пекучей боли, снующей от нёба до самой глубины горла. Простуда сейчас была совсем не к месту, но подумать об этом Вова решил уже после того, как пройдет посадку в самолет в аэропорту, металлическая покатая крыша которого уже была видна, пусть и издалека. Молился Володя всем существующим и несуществующим (по его мнению) Богам лишь о том, чтобы хотя бы один билет оказался свободным, и он не проехал зря добрую половину дня. *** Уже пройдя через регистрацию, Давыдов почувствовал, как его состояние медленно, но верно ухудшалось. Виски снова сдавило, в горле стоял камень, а кашель сдерживать уже не получалось, зато прекрасно получилось собрать косые взгляды на себя всей толпы прохожих. «Они что, простуды никогда не видели», - бурчал про себя Володя, кативший за собой наглухо перемотанный пленкой чемодан с дребезжащим колесом, однажды уже вывалившимся из паза и с тех пор выскакивающим в самый неподходящий момент. Как только узнал, что билеты на его рейс еще есть, Вова успел отписаться Юре, прежде чем покупать, на что получил ответ «Выезжаю :-)» и невольно улыбнулся, дрожащими руками укладывая телефон в карман, не забыв выключить сеть, чтобы в самолете просто усесться и просмотреть весь полет в окно. Снова увидеть такой динамичный и реалистичный кошмар стало бы настоящим испытанием, поэтому от своего самого любимого и не всегда доступного вида отдыха Вова решил отказаться. Но и окна рядом не оказалось, и сесть-то получилось с трудом - место Володи было в самом хвосте самолета, еще и в среднем ряду. Только завидев то самое заветное место, придуманное, скорее всего, для людей без ног, Давыдов про себя выругался: он не понаслышке знал, что конкретно в этом ряду расстояние от кресла до кресла - меньше тетрадного листа, приложенного поперек. Как он и предполагал, и без того ноющими коленями пришлось упереться в пластмассовую обшивку сидения перед ним, то и дело задевая щеколду столика тканью брюк. Еще и, как назло, по бокам не было никакой опоры - речь не только об иллюминаторе, но хотя бы о стене. Размышляя о том, кто же так конструирует самолеты, Володя с негодованием пристегивал мгновенно передавивший и без того заходившийся от кашля живот ремень безопасности, тугой удавкой впившийся в разгоряченную кожу. Еще пять минут назад уверенный в своем твердом решении бодрствовать Володя притих, лишь изредка всхлипывая, пытаясь глубоко вдохнуть носом, но каждый раз давясь своим вдохом, что провоцировало новый поток кашля. Голова его удобно уперлась лбом в спинку переднего сидения, оказавшуюся подозрительно удобной для того, чтобы на нее опереться. Болезнь оказалась сильнее. *** Миловидная стюардесса со съехавшим сине-фиолетовым платком, плотно затянутым на шее, но торчащими вниз концами, больше похожими на галстук, коснулась Володиного плеча, слегка потряхивая мужчину из стороны в сторону, выводя из сонного транса: - Приготовьтесь к посадке и наденьте ремень, пожалуйста, - безэмоционально произнесла она, и, как только убедилась, что Давыдов проснулся, поспешила удалиться. Вова поднял тяжелую, словно свинцовую, голову, озираясь воспаленными близорукими глазами вокруг себя, после глубокого сна совершенно не понимая, где находится. И, лишь нацепив очки с заляпанными от пальцев, впопыхах еще пару часов назад снимавших оправу в лихорадочной агонии, линзами, он понял, что скоро увидит Юру. Под глазами снова собрались мешки: он чувствовал их, онемевшие, словно покалываемые мелкими иголочками от любого, даже самого маленького, прикосновения. Нос же, скорее всего, тоже опухший, не дышал совсем. Руки по прежнему била крупная дрожь, то ли от подскочившей температуры, то ли от осознания, что всего лишь полчаса-час отделяют их от прикосновения к другим, таким вожделенным, рукам. И как бы Володя не отпирался, каких бы установок сам себе не давал, каким бы усталым и больным он не был, где-то в глубине лакун души без сожаления и стеснения признавал, что сильно соскучился. Хоть и вида не подавал. От нетипичных ему мыслей отвлекло снижение - и без того напряженный живот ощущался как полость, внутри которой мириадами разлетались бабочки и кололись тоненькие иголочки. Вова знал это ощущение: когда-то давно, еще в далеком детстве, он всегда просил папу разогнаться на машине перед небольшим холмом, чтобы просто чуть быстрее съехать и ощутить ту самую «внутреннюю щекотку», на что отец лишь отмахивался и пугал его страшным диагнозом «заворот кишок будет». Давыдов никогда об этом не задумывался, но как-то внезапно осознал это уже сейчас, взрослым, что, скорее всего, болезнь такая звучит смешно и неправдоподобно, а еще и вряд ли существует на самом деле. «Надо бы уточнить у Юры, он-то, наверное, знает. У него же отец - врач». *** Посадка была мягкой, а вот само снижение - не особо. Володю, и без того дрожащего от температуры, мотало из стороны в сторону, кренило, отчего и тошнота усиливалась, и головная боль нарастала, и казалось Вове, что как только он закрывал глаза, кто-то извне неустанно на них давил, пытаясь сделать и без того невыносимую мигрень еще страшнее. Нос все так же не дышал, лоб, словно обожженный, горел огнем и едва ли не плавился, а взгляд затуманился: замыленным казалось через очки все вокруг, и даже собственные ладони Давыдов видел с трудом, не говоря уже о поиске своего черного чемодана среди десятков таких же чемоданов на транспортной ленте. Кашель все никак не унимался: ни в самолете, ни в трансфере, ни даже в самом аэропорту - а вдобавок к нему еще прикладывалась режущая боль в горле, обостряющаяся при каждом вдохе. Будучи здоровым, Володя никогда не задумывался о том, как же часто он сглатывает слюну, зато сейчас мог с уверенностью назвать точную цифру - считал каждый раз, когда морщился от боли. И не радовало его ничего - ни светящийся футуристичный аэропорт, ни томное ожидание и волнение. Скорее наоборот: до скрипа зубов ему не хотелось бы предстать перед Юрой таким усталым и больным. Щурясь и оборачиваясь по сторонам, Володя искал глазами хотя бы одну знакомую фигуру, спрятавшись от сквозняков и кондиционеров под эскалатором - очередным чудом инженерной мысли, так считал Давыдов - как вдруг почувствовал на своей свободной от ручки чемодана ладони чье-то прикосновение. Не нежное, не грубое - самое обычное. Но Вова уже в эту секунду знал, кто его трогает, словно чувствовал не рукой, а сердцем. И сразу задышал нос, улавливая тонкий аромат парфюма из-за спины, а вот в горле запершило - то ли от недосказанности о своих «происшествиях», то ли от желания вывалить наружу все, что у него на душе. А то ли просто потому, что он не знал, что говорить. И оборачивался через силу по той же причине. Юра широко улыбался, и улыбка его затмевала все вокруг. Она была хорошо видна еще секунду назад мутным взглядом, как и каждая морщинка усталости на его лице. Володя не мог точно сказать, спал ли Конев на пути сюда, за сотни километров от дома, но отдохнувшим он явно не выглядел. Он сильно поменялся за этот месяц с лишним - осунулся и похудел еще сильнее. Но глаза остались те же, что и в юности - радостные и неглубокие. Беззаботные. Любимые. Нет, скорее, обожаемые. С собравшимися в уголках блестящими каплями, заставлявшими Юру моргать быстрее, чтобы не дать им сорваться вниз и оставить влажные борозды на небритом лице. Володя все так же не нашелся, что сказать, чувствуя, как под его веками тоже начинает неприятно щекотать, заключил музыканта в безмолвные объятия, ощущая, как его ладони крепко обхватили самого Давыдова. - Простыл? - с легкой дрожью в голосе спросил Конев, упираясь переносицей в шею Володи, который всего только и смог, что кивнуть и едва не заплакать в Юркино плечо. И все стало каким-то таким… неважным? Несуществующим. Или существующим, но не представляющим никакого интереса. Люди вокруг сновали туда-сюда, были слышны какие-то невнятные объявления через рупор, возгласы и крики, но все это отошло на второй план. Володя слышал, как прерывисто дышит, едва сдерживаясь от слез, Юра. И сам был таким же. Руки, которых не хватало, чтобы обхватить широкую спину музыканта, наконец, дрожать перестали. И колени тоже перестали. И как будто бы даже температура неожиданно пришла в норму, и зрение прояснилось. Все вокруг было таким неважным, важным был только Юра, с каждой секундой все крепче сжимающий его в кольцо из рук. На душе стало тепло. *** «Лечебные» свойства Юры были поставлены под сомнение еще в трамвае, когда головная боль и насморк снова вернулись, несмотря на то, что ехали они держась за руки, сидя в самом конце салона, подальше от чужих глаз. Володя озирался по сторонам: на улице уже темнело, и вцелом в темноте сложно было разглядеть отличия Дюссельдорфа от Берлина. Разве что многоэтажных домов по пути в гостиницу он встретил взглядом не так уж и много, а может просто плохо смотрел - такого варианта Давыдов уж точно не исключал. Ехали молча, уставшие, но счастливые. И молчание, как показалось Вове, было таким комфортным, что нарушать тишину не хотелось. Они понимали друг друга без слов, просто пытаясь погладить свободным от рукопожатия большим пальцем ладонь партнера. В глубине души, рядом с таким нелюбимым Володей словом «соскучиться», теплилось ощущение, что он дома. И «дом» его едет от него по правую руку, прикрыв усталые глаза.