Временные трудности

Трамвай покачивался из стороны в сторону, словно колыбель младенца, притягиваемая к себе рукой матери. За широким и покрытым разводами от капель позавчерашнего дождя окном мелькали разноцветные, чаще желтые и белые, огоньки от фонарей, отражавшихся россыпью мелких искр от очков Володи, умиротворенно прикрывшего глаза, уместив голову на таком удобном, как подушка у бабушки в деревне, плече Юры. Руки Давыдова во сне то подрагивали, то сжимали ладонь музыканта еще сильнее, на что тот до поры до времени улыбался, а после, не совладав с собой, прислонился щекой к Володиному виску, медленно погружаясь в тихую и спокойную сонливость, периодически приоткрывая один глаз, чтобы поглядывать по сторонам, выискивая взглядом похожую по приметам остановку от которой отъезжал из отеля еще пару часов назад. Дрема накатывала сладкими волнами, омывая сознание нежнейшей пеной приятного сна, и как бы Конев не пытался отпираться, сопротивление оказалось бесполезным: бессонная ночь и такой же напряженный день, еще и с похмелья, давали знать о себе спутанностью мыслей. Мимо Юры и Володи проносились с бешеной скоростью бесчисленные яркие вывески, билборды и огоньки ночных фонарей; в будний день дороги казались безлюдными и пустыми, и короткий трамвайчик мчался мимо центра, усеянного маленькими кольцевыми дорогами вокруг памятников, напролом проходя по рельсам через пешеходную улицу, через жилой квартал и даже через длинный мост с резными перилами. Все это казалось таким колоритным, таким по-европейски красивым и настолько необычным для Германии, которую привык видеть Юра: серую, больше походящую на Советский Союз. Он, конечно, твердо знал, что Берлин - это не вся Германия, ровно как и Москва - не вся Россия, но чаще все же наблюдал мрачную и мразную картину города вокруг, нежели любовался, как здесь, в западной части страны. Все было таким… другим; навевающим мысли о том, как славно было бы переехать сюда - в небольшой дом с фасадом, отделанным под австрийское шале - и каждый день любоваться видом на остроконечные покатые крыши домиков вокруг. Ладонь Володи снова дрогнула, выводя уже через секунду судорожно озирающегося по сторонам Юрку из транса аккурат перед нужной остановкой, которую тот узнал по отломанной половинке буквы «Н» в зеленом кружочке - знаке, обозначавшим станцию. Находил Конев в таких мелочах и недостатках какой-то свой шарм, и вместе с тем не приемлел штамповку чего-то одинакового, унифицированного, как и беспрекословного порядка. Это было странным, но в полном порядке он часто не мог найти нужные вещи и терял ориентацию в пространстве, ловил агрессию и совершенно не вдохновлялся окружающими вещами. Юра любил все, за что взгляд мог бы уцепиться, чтобы только не потерять связующее звено, по которому ориентировался - что это и откуда. Юра любил рукописи, и даже понемногу расстраивался, что со временем всё начинало постепенно переходить в печатный формат: было в почерке каждого человека что-то свое, отличительное, беспорядочное, разномастное. И нажим, и наклон, и даже размер букв - во всем этом Юра читал как будто бы характер человека, словно через просто написанное слово мог видеть даже внешность и весь внутренний мир. Он находил это специфическим, поэтому редко когда говорил об этом с кем-то, но про себя нередко рассуждал о людях из оркестра, если в руки ему попадались какие-то заявления или документы. Что самое интересное, сам от руки писать не любил; может, не горел желанием кому-то показывать все свое потаённое, сокрытое от посторонних глаз, сидящее глубоко в сердце. Разбудить сопящего Володю оказалось целым испытанием: сначала Давыдов едва не ударился головой о боковое стекло, мотнув головой в знак протеста, а после все же приоткрыл покрасневшие глаза, озираясь по сторонам, еще секунду не понимая, где находится, шмыгая текущим носом. Зато, услышав, что они, наконец, добрались, Вова заметно встрепенулся, неохотно выпуская элегантно выскользнувшую из-под пальцев, плотно сжатых от короткого и динамичного сна, руку Юрки, с благодарностью кивая, когда тот предложил сам покатить все еще обмотанный пленкой чемодан. На улице накрапывал первый сентябрьский дождь, который Володя ощутил сразу же, как только перешагнул через ступеньку на выходе из трамвая. Холодные капли его очень некстати просачивались через ткань рубашки-поло, а содержимое всех луж, по которым пришлось шагать, просачивалось в обувь, под моментально промокшими носками неприятно хлюпала вода, а подошва становилась еще тяжелее, отчего делать шаги, отдававшиеся неприятным эхом в голове, и без того обессилевшему Давыдову было тяжело. Юра молча зажал сигарету между зубов, тщетно мучая зажигалку, в сопло которой, как назло, упало сразу две капли мороси, не давая пьезоэлементу выпустить даже маломальскую искру: колесико предательски прокручивалось несколько раз с шипящим звуком, но все никак не давало желанного результата. - Вот тебе и лишний повод не курить, - бурчал Вова, вздрогнувший от неожиданно пошатнувшейся решетчатой крышки ливневки, соскользнувшей на пару миллиметров от его шага. - Ну и ладно, - в тон Давыдову пожал плечами Юра, не зная, куда убрать уже частично промокшую сигарету: в пачку обратно положить уже нельзя - промокнут остальные; а выбросить - жалко. - Потерплю. Идти оказалось близко - буквально пару минут, и вот они уже стоят под массивным пластмассовым козырьком какого-то ничем не примечательного отеля, у которого и вывески-то толком не было, только лишь одна наклейка на двери. Зато вокруг распростерся целый парк - поздние цветы склонились под нажимом дождя, набрав в закрывшиеся и устремившиеся к земле цветастые бутоны воды; молодые, явно только привитые деревца шелестели собравшейся вот-вот опадать листвой. Наверное, завтра при свете дня, думалось Володе, выглядеть это будет красиво. Ну а пока, под тяжелые раскаты грома, он решил больше на природу не смотреть - не хотел напоминать себе о том, что уже наступила осень. «На улице уже явно меньше двадцати, а мне уже меньше двадцати никогда не будет». Юрка курил, скрывшись под пагодой навеса над крыльцом, все так же пытаясь усмотреть хоть один проблеск в темноте затянутого ночного неба. Но ни звезд, ни луны, ни даже молнии глазами не находил - только темнеющие пушистые облака с неровными краями, тяжело отличаемые друг от друга. А Володя стоял рядом, прижав освободившуюся руку Конева к себе - она точечно грела лихорадившее тело куда лучше любых варежек и резинок свитеров. И даже причитать по поводу неприятного запаха жженых сигарет ему не хотелось. Хотелось только не разрыдаться от беспомощности и безвыходности ситуации - в прояснившейся голове вдруг всплыл образ Вани, и Давыдов абсолютно точно понимал - его секрет никуда не денется. О нем, может, никто и не узнает, но в глаза Юрки смотреть было стыдно и страшно. Страшно, как будто бы в глазах у Володи все написано, и Конев сможет прочитать его мысли, как распахнутую на развороте книгу. Деваться было некуда. Рассказать он твердо решил, и даже дал себе слово. Осталось только просто подобрать момент. *** Момент, как обычно, не находился. Сначала Володе нездоровилось - лишь только приняв горизонтальное положение на кровати в еще днем снятом Юрой номере, он расслабленно выдохнул и наконец осознал, насколько устал. Болели оббитые за день тремором колени; болели таскающие за собой баул и пытающиеся удержать створки чемодана руки, а особенно правое плечо; болела поясница, которая провела не самые удобные сутки в своей жизни, мучаясь то в автобусе, то в самолете. Пустой уже больше полусуток желудок урчал и ныл, а горло закладывало все сильнее. И от болезни, и мыслей о своей ошибке, как пули прошибающих грудь до боли нестерпной, Володя даже не сразу заметил, как Юра ушел, зато прекрасно уловил звук скрипа старой пошарпанной двери, когда Конев вернулся с каким-то пакетом, осторожно выглядывая из-за угла, очевидно, пытаясь понять, уснул ли Давыдов, как упавший на бок посреди кровати, так в такой позе и оставшийся. Вова, приоткрывший один глаз, видящий расплывчато без очков, как снайпер, стараясь быть незамеченным, проследил за Юркой, а точнее, темным динамичным пятном на фоне куда более темной при выключенном свете стены. Вот музыкант шагает к импровизированной гостиной, укомплектованной маленьким столом с двумя складными стульями, зачем-то неосмотрительно размещенными в номере на десять квадратных метров, где и развернуться-то негде. А вот достает что-то из пакетов, стараясь быть потише, в темноте все равно шелестя какими-то пластиковыми обертками и громыхая чем-то стеклянным. - Что это ты делаешь? - сипло спросил Володя, заходясь в приступе кашля. Юра вздрогнул и потянулся к выключателю. Яркая, как в операционной, лампочка, вкрученная между пластиковыми панелями на потолке, загорелась и ослепила Давыдова. - Кто же так пугает! - с облегчением вздохнул Конев, словно ожидал, что помимо Володи волшебным образом за пару минут его отсутствия в номере мог появиться кто-нибудь еще. - Я принес тебе лекарство. Вова, утирая проступившие от удушливого бронхита слезы, сел, замечая, что уличную одежду у него стянуть сил хватило, а вот найти пижаму - нет. Так и сидел, дрожащий от снова поднявшейся температуры, укутываясь в одеяло, пока Юра не подал ему пару шоколадный батончиков, терпеливо усаживаясь рядом на матрас: - Ты, наверное, голодный. - Ну это же не еда, - возразил Вова, рассматривая нетипичные для его глаза упаковки сладостей. - Уж извини, на заправках во втором часу ночи ничего другого не подают, - фыркнул музыкант, осматривая наспех поклееные обои в довольно убогой комнатушке, уже через минуту замечая, как Володя уминает ту самую «неправильную еду», едва ли ее прожевывая. - Ты можешь не торопиться, я же не отбираю. С полностью набитым ртом и недышащим носом Вова кивнул, проглатывая едва ли не половину шоколадки за раз, чувствуя, как внутри становится хорошо - уходит одна из всех тех проблем со здоровьем, что он нажил за всего лишь один день поездки. Конев зевнул, глядя на наручные часы, которые носил редко, только в дорогу, где мог совершенно случайно потерять или разрядить телефон: время неумолимо текло, а минут, запланированных на сон, оставалось все меньше. Движимый желанием поскорее «вылечить» Володю и самому улечься, Юрка спрыгнул с мягкой постели и засеменил босыми ногами к столу, роясь в мелких ящиках под раковиной, увлеченно пытаясь что-то найти, пока Володя, которого от еды разморило еще больше, снова упал головой на подушку, по горло закутываясь в тяжелое зимнее одеяло, чувствуя непреодолимую жажду почистить зубы или хотя бы попить после сладкого, смыть остатки шоколада с и без этого начинающих поднывать зубов. Вдобавок к уж очень плохому сну, в Харькове Вова заимел еще одну дурную привычку: сжимать во сне челюсти с такой силой, что утром спросонья болели суставы за ушами и зубы. И как бы он не старался с этим бороться, кошмары и неприятные сновидения до такой степени изматывали его, что не помогал ни народный метод «спать на спине», ни пару капель «Корвалола» перед сном. Оттого и зубы, с течением времени, стали более чувствительными к сладкому и кислому, а еще и к очень холодному. Так что теперь поесть яблоко, лежавшее до этого в холодильнике, становилось настоящим испытанием. Тем временем Юра как будто услышал немую просьбу Давыдова, и уже шагал в сторону кровати с наполовину полным прозрачным стаканом, который предварительно брезгливо ополоснул в маленькой раковине. - Спасибо, - искренне произнес Володя, пытаясь сесть, оперевшись на руки, чтобы побыстрее взять стакан. На поверхности воды плавало что-то черное, что сразу заставило Давыдова напрячься и перевести взгляд с дурно пахнущего стакана на музыканта: - Это что? - Водка с перцем, - пожал плечами Юра, усевшийся рядом. - Самый лучший коктейль, утром будешь как новый. Давыдов с недоверием поднес край сосуда к своему и без этого заложенному носу, чувствуя, как от паров спирта дышать становится еще невыносимее: - Ты что, я такое пить не буду, - на вытянутой руке протянул стакан обратно Юре мужчина. - Будешь-будешь, - отсел подальше Конев, чтобы не забирать стакан, свешивая ноги с кровати. - Если хочешь, могу тоже для профилактики выпить с тобой. Недовольный Володя еще раз попытался понюхать содержимое стакана, но едва не закашлялся: - Я даже смотреть на нее не могу. - Так смотреть и не надо, - качал головой Юра. - Один глоточек до дна - и всё. Володя недоверчиво посмотрел на стекло. Ровно половина массивного стакана была заполнена горючей жидкостью. - Тут не один глоточек, - все так же возражал Давыдов, хоть и понимал, что возражения его не принимаются. Рука Вовы медленно вращала наклоненный стакан из стороны в сторону, пытаясь потопить плавающую сверху темно-серую перечную пыль. Юра укоризненно и с недоверием смотрел на скорченную Давыдовом гримасу: - Давай-давай, - подначивал он, махая указательно рукой, словно хотел реализовать прямо здесь и сейчас свой дирижерский потенциал. - За ночь пропотеешь, а утром будешь здоров. Недовольный и расстроенный Володя все так же рассматривал свой наполовину полный граненый «бокал», мечтая пролить его содержимое куда угодно: на пол, на кровать, да даже на себя - лишь бы только не пить такую жгучую и неприятную дрянь: - Тогда и ты тоже. Я один потный лежать не хочу, - заключил он, наблюдая за тем, как медленно Конев поднялся, чтобы через пару минут принести еще один стакан, заполненный на четверть. - Так у тебя меньше! - Так я и не болею, - мотнул головой Юра. Конев понимал и принимал вкус всякого алкоголя: больше всего любил ром, но и от виски не отказывался; вино пить мог, но без удовольствия, особенно игристое - от него утром болела голова. А вот водку не понимал. То ли сильно уж она крепкая, то ли безвкусная и отдающая по запаху дешевым операционным антисептиком, что когда-то отец приносил домой с работы. Но выпить хотя бы рюмочку, пусть и налитую в большой стакан, ради Володи все же решился. - Все, не ёрничай, - утвердительно скорее даже для себя заключил Юрка. - Возражений не принимаю. Вова устало выдохнул и кивнул, поднося прохладный бортик стакана к губам, чувствуя, как завтра ему будет плохо. И, с сожалением и наигранной горечью в своем вздохе, решился выпить все залпом, а не растягивать на два раза. Он точно знал, что второй глоток дастся ему еще тяжелее, чем первый. И правда - второго раза воспаленное горло бы не выдержало. Водка, крепкая и ужасно горькая, подобно соли, которую «заботливо» сыпанули на рану, как показалось Вове, превратила воспаление в открытый ожог. Судя по ощущениям в первую секунду, Давыдов был точно уверен, что завтра говорить не сможет, да и вообще больше никогда не сможет. И ангиной болеть никогда не будет, потому что нет слизистой горла - нет и того, что может воспалиться. Из глаз снова брызнули слезы, а по ощущениям должны были искры. - Теплая вообще отвратительная, - откуда-то сбоку отозвался Юра, придерживая тут же потекший от прилипшего к нёбу перца нос. И Володя не мог не согласиться, вслепую отставляя стакан куда-то на пол, укладываясь на подушки измученно. Тело горело огнем, особенно грудь, но теперь уже не из-за скачков температуры, а от высокого градуса: - Теперь твои издевательства надо мной окончены? - откашливаясь и едва сдерживая рвотный рефлекс пролепетал Давыдов. На что музыкант лишь отмахнулся и потянулся к выключателю, тоже бросая свой пустой стакан около кровати, чтобы, наконец, раздеться и улечься. *** Не нашел момента для разоблачения свой маленькой тайны Володя и перед сном, когда алкоголь ударил в неожиданно прояснившуюся от «градуса» голову. Как-то, когда ладонь его сжимала член Юры, он думал совсем о другом. Как будто бы не совсем подходило время и место. Хотя, может, если бы руки Юрки точно так же не было у него между ног, он бы что-то и смог придумать.