Временные трудности

Утро после спонтанного пьяного петтинга, как и всегда, было немного неловким и странным. Во-первых, Володя проснулся в душной комнате весь мокрый, в неприятно влажной постели, с больной головой и громыхающим на висках пульсом. Из приятного - Юра лежал рядом на животе, полностью сбросив с себя одеяло и подогнув ногу, сжимал в пальцах края подушки и сладко сопел. На часах со съехавшим на внутреннюю сторону запястья циферблатом - единственном, что по какой-то причине осталось надетым на Коневе - было что-то около семи - еще слишком рано. Но спать Володя уже не хотел. Горло все так же побаливало, но значительно меньше, а нос раздышался, и даже на секунду Давыдов допустил мысль, что, возможно, Юрка в чем-то был прав - состояние стало стабильным, и чувствовал Вова себя гораздо лучше: поднимать и опускать голову было не так болезненно, в шею и плечо не стреляло, руки не дрожали. Во-вторых, Володя, стоя под теплыми струями душа и вдыхая горячий пар, размышлял о том, что, возможно, не будь он настолько болен, устал или пьян вчера, возможно, одной только дрочкой бы все это не ограничилось. Он снова смутно помнил, как вообще до этого дошло, но от мыслей о прошлой ночи с лица, все еще усыпанного мелкими намеками на усталость с дороги, не сходила улыбка, прерываемая лишь прикусыванием шелушащейся нижней губы. Подбородок, как оказалось при взгляде в зеркало, тоже шелушился и краснел, особенно в районе губ, словно с утра Володя неаккуратно поел малины или смородины, пронося мимо рта пару-тройку ягод. Проводя по натертости пальцами, Давыдов прокручивал в звенящей голове обрывки вчерашних событий, словно из пепла восстающих в памяти: трехдневная щетина Юры во время жарких и жадных поцелуев натирала и кололась, но Вове было абсолютно не до этого - не беспокоил ни скрипучий матрас, ни словно охватываемая пламенем от испарений алкоголя надирающая глотка, ни даже приторный запах пота, налипшего на тело за напряженный день. Теплые и влажные губы касались его губ, скул и шеи под покровом ночной темноты, а большие и холодные руки прижимали к широкой груди, чарующе возбуждая. Володя успел забыть, как ощущаются такие томные и нежные чувства, как может тянуть внизу живота, и как сладко стонет чаще всего сдерживающийся Юра, иногда издающий лишь пару томных вздохов за всю их интимную процессию. Володя не чувствовал его так долго, и не слышал вовлеченности в процесс еще дольше; и иногда Давыдову даже казалось, что конкретно в нем есть какая-то проблема. Не искать источник проблемы было невозможно - секс «из-под палки» надоедал, был неинтересным. «Невкусным» - как когда-то очень подходяще выражалась Маша о своей короткой интрижке в прошлом. Но вчера все было каким-то другим; доставляющим удовольствие и душе, и телу. Не наигранным или скучным. Настоящим. Как будто бы после долгой разлуки. «Почему как будто бы», - размышлял Володя, на цыпочках вернувшийся в комнату, чтобы найти свою зубную щетку. Юра все так же безмятежно спал, растянувшись «звездой» на всю кровать, во сне покачивая то пальцами на руке, то пятками. Темным пятном стоял брошенный в углу чемодан, все так же обмотанный пленкой до того, что цвет его было не разобрать, кренился и так и норовил бы упасть, если бы не был прислонен к пошарпанной стене у входа. Внутри Вовы боролись два огня: с одной стороны, во рту стояла нестерпная горечь с похмелья; с другой стороны, шебурша полиэтиленом, он точно разбудит умиротворенно сопящего Конева. И снова придется подбирать хотя бы один подходящий момент для того, чтобы рассказать о своей маленькой тайне. Сетуя на то, что сам не догадался переложить хотя бы такое банальное средство гигиены как щетку куда-нибудь в ручную кладь, решивший не тревожить сон музыканта Володя, обернутый в банное полотенце, решился все же прилечь обратно на постель у самого края кровати, терзая себя смутными сомнениями о том, все ли Юрке о нем стоит знать. Он никогда не понимал фразы «ложь во благо», потому что ни одна (даже самая продуманная) ложь: и которой он аппелировал, и которую наблюдал со стороны - не заканчивалась чем-то хорошим. Она всегда всплывала наружу, и имела разные последствия - иной раз даже хуже, чем если бы человек сразу сказал правду. Одна загвоздка все же оставалась: Вова уже не сказал правды сразу. Вова уже здесь, в Германии. Куда меньше последствий бы было, если бы он честно признался Коневу в том, что совершил. А сейчас выход был один - заниматься самобичеванием и ждать возможности сказать. «Или ничего не говорить», - уже в полудреме рассудил Володя. *** - Опаздывает, - заключил Юра, склонив голову над запястьем, глазами пытаясь выискать в темноте под навесом перрона стрелки на наручных часах. Это был не первый поезд, который в, казалось бы, всегда такой правильной и следующей законам Германии, не приходил вовремя. Давыдов уже был наслышан о том, как легко такой вид транспорта может просто не приехать в будний день, когда люди явно спешат по делам, а не просто решили смотаться туда-обратно в соседний город, или же не остановится на нужной станции, и всегда задавался вопросом: как же так. Но внятного ответа на свой вопрос не слышал ни от кого: и Юра, и друзья Юры из прайда, и члены его оркестра (по крайней мере те, с кем он был знаком) пожимали в непонятках плечами и практически всегда говорили одно и то же: - Мы привыкли. А напряженный Юра, видимо, привыкнуть не мог, оттого и измерял шагами платформу, устремляясь от одной колонны к другой, бурча что-то о том, как сильно будет ругаться руководитель, если сегодня на вечернюю репетицию они опоздают. Вова, честно говоря, не слушал. По-волчьи голодный еще со вчерашнего дня, по дороге на вокзал он с подачи хоть и торопившегося, но понимающего все обстоятельства Конева, все же согласился на то, чтобы перекусить, и сейчас стоял сытый и довольный, особо не вдаваясь в подробности: - Я всегда думал, что ты сам себе руководитель, - без интереса лишь отмечал он, оперевшись на все такой же опутанный пленкой чемодан, который решено было не разбирать до возвращения в Берлин. - Частично, - отзывался Юрка, поджигая очередную самокрутку. - Я руковожу оркестром, а не программой. Этим занимается агентство. Володя понятливо кивнул, невольно вдыхая запах табака, от которого снова засвербило где-то глубоко в носу и горле. Он знал, что к этому придется привыкнуть. Как привыкнуть и к недосказанности о некоторых своих «делах». Отмахнувшись от назойливой мысли, Давыдов лишь положил голову на плечо музыканта, двигаясь слегка вбок, позволяя Юре точно так же опереться и полусесть на едва ли еще живой чемодан. Время шло, а Юрка неустанно курил одну за другой, нервно поглядывая на часы. За пределами перрона снова начинал накрапывать холодный дождь, а на самой платформе медленно становилось все прохладнее и прохладнее - может, фактически было бы не так уж и холодно, но пробирающий едва ли не до костей ветер был уж слишком порывистым и напористым. Он пробивался и через ткани одежды мужчин, трепал их волосы, заставляя невольно жаться друг к дружке ближе, приобнимаясь, словно те самые два котенка из детской сказки про кошкин дом, у которых не было подушки и одеяла. Не то, чтобы Вова не был этому рад - был! Но все еще нестабильный иммунитет в любой момент мог снова дать сбой. - Мы сильно торопимся? - решил уточнить Давыдов, рассматривая кружащиеся над плиткой первые желтые овальные листья, павшие смертью храбрых от дуновения сентябрьского холодного бурана и принесенные откуда-то; ближайшие деревья Володя видел на бульваре прямо перед вокзалом. - Можно сказать, что уже опаздываем, - безрадостно отозвался Юра. *** Скоростной поезд приехал минута в минуту; правда, на час позже. К тому моменту в рядах самокруток, нестройными линиями засунутых битком в старую пачку из-под «Мальборо», в кармане Конева поредело; Вова же зябко прятал руки в карманы, уже готовый открыть свой черный и косой «ящик Пандоры» - угадай, что оторвется быстрее, бегунок или колесо - лишь бы только достать хоть что-то теплое из вещей, хотя и сам адекватно понимал, что из теплого в его собранном еще летом багаже только одна пара шерстяных носков, и то брошенная случайно. От крепкого и горячего чая, выпитого уже на пути в Берлин, стало легче. Давыдов не удивился, когда как обычно обжег шершавый язык крутым кипятком, стараясь как можно быстрее согреться, пока Юра, до посадки отпиравшийся, мол «мне не холодно», прижался к Володиному плечу своим. Вова почувствовал, как холодная на контрасте с его разогретым от мелкой дрожи телом кожа музыканта словно лизнула его руку. Но Конев не сказал ни слова - все так же умиротворенно поглядывал на часы, редко и медленно потягивая чай мелкими глотками. Момент снова оказался неподходящим для сложного разговора, хоть и в свободном купе полупустого вагона они были одни. Да и разговаривать вообще о чем-либо, не только о своей тайне, не особо хотелось - губы были заняты другим, не менее интересным, делом. *** До Берлина, хоть и с опозданием, доехали к вечеру - скоростной поезд остановок почти не делал. К тому моменту губы Володи уже болели, а щеки Юры раскраснелись и отдавали жаром - он, наконец, согрелся. Всего за несколько часов в поезде Давыдов, привыкший к неприветливо встретившей его в Германии погоде, оторопел, завидев за стеклом яркие лучи угасающего солнца. В Берлине было солнечно и тепло, даже теплее, чем в вагоне - это Вова ощутил едва только успев ступить на перрон. Вокруг сновали люди. Живые, улыбающиеся и беззаботные они встречались со сходящими с поезда близкими: матерями и отцами, братьями и сестрами; мужьями и женами. Галдели и гудели, плакали и смеялись одновременно - не боялись показаться слабыми или глупыми. Оттого и были настоящими. Или так только казалось. Но даже такая сказочная и недосягаемая, пусть и наигранная, искренность отзывалась теплотой в душе. Володя всегда мечтал, чтобы его так встречали. И всегда мечтал о большом торте от друзей на день рождения. Но каждый раз, едва выходя из автобусов или электричек, он был один. Встречал его только гул шумного вокзала или аэропорта, и привкус одиночества неустанно крутился на языке - его никто, кроме Юры, никогда на вокзале не встречал. Мать в детстве всегда отмахивалась, мол, сам доедешь, не маленький. Отец всегда был занят и ссылался на мать. А друзей, если так подумать, у Вовы почти не было. Только лишь Люба, подружка с задней парты, всегда неустанно ждала его у входа в школу, но и она сразу после выпускного уехала работать в Норильск. И сколько бы Володя не пытался сыскать ее по фамилии, сколько бы не рылся во всех соцсетях - не находил. В квартире, которую ее отцу дали на время работы, уже в 87-м году жили совсем другие люди. Видать, что-то случилось. Но Вова об этом никогда не узнает. - Еще успеваем, - вытянул из омута рассуждений Давыдова Юрка, ловко снующий между обнимающимися парочками на платформе, проклинивающийся к переходу. В одной руке от сжимал ручку чемодана, в другой - руку Володи. И Володя, клянусь, был безмерно счастлив, что сейчас его никто не встретил. Потому что тот, кого он больше всего хотел увидеть два месяца назад, ехал с ним в том же самом поезде. *** Момент сказать о том, что беспокоило и бередило душу, все же нашелся, хоть и не сразу. Володя и сам не выдержал своего секрета. Он всегда корил себя за больно уж длинный язык, иногда спешаший вперед всех мыслей. Но дело-то было и не в языке вовсе. Смотреть во влюбленные и счастливые глаза Юрки без слез ему стало невыносимо. Вова каждый день сидел с ним на репетициях с утра и до глубокой ночи: знакомился с оркестром и пытался играть на совсем незвучном среди клавишных, струнных и ударных инструментов врученном ему треугольнике. Юра хохотал, выдавая ему инструмент, пытаясь объяснить, в какой момент нужно просто стучать, хоть попадать в такт было совсем необязательным условием, с учетом уж очень немузыкального слуха Володи. Так и случалось - те партии, в которых он пытался играть, часто пропускались - Володя смотрел на воодушевленно размахивающего руками дирижера, а тот, словно плыл по волнам, пытался собрать нестройное звучание десятков инструментов воедино, заставить звучать как единое целое. Иногда ругался и бранился, не без этого. Но все равно выглядел так, словно жил льющейся со всех углов сцены музыкой, и Вова бы с радостью отдал душу Дьяволу, лишь бы так наслаждаться работой, как Юра, в строгом взгляде которого читалась отеческая любовь к каждому музыканту, сидящему перед ним. И к Володе. Особенно к Володе, на котором он всегда так сильно заострял свой беглый взгляд и позволял себе секундную улыбку; такую, что Давыдов забывал о том, что в руках у него, между прочим, целый музыкальный инструмент. Хоть и видел он последний раз такой инструмент в школе на уроке пения, и уже тогда смеялся с того, что это что-то несерьезное. Как будто бы не музыкальное. Оркестр встретил Володю тепло: отчасти потому, что многие с ним уже были знакомы. Обрадованная скрипачка Женева едва ли не расцеловала его в обе щеки - с их последней встречи за покерным столом она слегка располнела, лицо округлилось, и Вова даже позволил себе мысль о том, что, возможно, она в положении. Но спросить не решился - обидеть не хотел. Боялся услышать ответ «нет» на свой вопрос о беременности и потом бояться смотреть ей в глаза. Как боялся смотреть в глаза Юры. Каждый вечер Володи теперь кончался одинаково - он до рассвета мог сидеть вместе с вдохновленным Юрой и слышал, как он пишет что-то новое; и до мурашек непривычно и интересно было ему слушать те мелодии, что он не встречал до этого в жизни; и до бабочек в животе было приятно осознавать, что он первый, кто слышит эти мелодии. И стыдно становилось от желания даже подумать, что эти мелодии посвящены ему. Даже снова начал вести ежедневник. Но что-то было не так. «Не может все быть таким идеальным», - думалось Вове каждый вечер перед сном, пока он крепко сжимал в объятиях Конева. Он стал плохо спать, ожидая подвоха. Все наладилось и в жизни, и в постели, и в отношениях. И в работе Юры все было гладко. А сердце было до того неспокойно, что иной раз Володя просыпался в холодном поту и с дичайшей дрожью в ногах и руках. И отправной точкой стал момент, когда он, ничего не смыслящий и в бреду среди ночи искал хоть одну успокоительную таблетку, которую еще полгода назад мог уронить за тумбочку или шкаф, а наткнулся на аптечку, и в голове его беспокойной пронеслась шальная мысль, твердящая, как было бы славно сейчас попробовать съесть две пачки одиноко лежащего в уголке парацетамола - и ничего рассказывать не нужно. И Юрка зол на него за прошлый проступок не будет. Вова с усилием заставил себя прийти в адекватное состояние, минуя паническую атаку, до боли сжимая кожу на бедре, и решил, что жить вот так, скрывая страшную тайну, больше не может. Оттого, словно на эшафот, поплелся ко все еще не спящему в приступе вдохновения Юрке, из кабинета которого слышалась звонкие мотивы какой-то смутно знакомой мелодии. Давыдов с тяжелым вздохом приоткрыл дверь, засматриваясь издалека на изящные и подвижные пальцы музыканта, ловя себя на мысли, что еще секунда - и ничего он изменить не сможет. И как в тумане открыл дверь нараспашку, едва ли не впечатывая ее в стену, испугав Юрку, моментом обернувшегося к выходу: - Я тебя разбудил? - приветливо и виновато отозвался Конев. - Прости, я просто… - Я тебе изменил, - на одном дыхании выпалил Вова, перебивая Юру, моментом нахмурившего брови. Давыдов ожидал чего угодно, пока сердце в груди его выписывало кульбиты, а эхо от пульса громыхало в ушах: злости, криков, скандалов, расспросов. Он знал, что Юра уже пережил предательство. Возможно, и не одно, просто Володя знает только про один случай. И за это ненавидел себя еще больше. Но больше всего на свете боялся Вова тех самых долгих секунд молчания, повисших в комнате, еще мгновение назад заполненной звуками музыки. Он стоял как вкопанный и хотел хоть какой-то эмоции, он хотел услышать хоть что-нибудь, кроме звенящего напряжения. Увидеть хоть что-нибудь вокруг, кроме померкшего в глазах молчащего Юры огонька. - Ну что ж, спасибо за честность, - только и выдавил Конев из себя, сглатывая тяжелый ком в горле. И с невозмутимым видом отвернувшись, музыкант продолжил играть, словно ни Володи, ни его признания не существовало вовсе. Володя нашел себя все в том же дверном проеме через несколько минут, а, может, и часов - он и сам точно не знал - с отрезвляюще холодными дорожками слез на лице, слушая все тот же отрывок посвященной ему мелодии. На душе было легко. А в разбитом сердце горел пожар. Он никогда не умел врать. И в эту минуту жалел лишь о том, что за сорок лет так и не научился.