Временные трудности

Дни сливались друг с другом и превращались в одно сплошное молчание. В доме, так неожиданно наполненном музыкой еще неделю назад, повисла гробовая тишина. Юра не здоровался и не прощался, а Володя с вечно понурой головой каждое утро не ждал приглашения, чтобы одеться и пешком пойти в сторону зала для репетиций в одиночку; ехать в одной машине с Коневым, приходящим за полночь и ложащимся спать снова в кабинете, стало бы тем еще испытанием для психики. А позволить себе еще раз подвести Юрку не мог - он не знал точно, чем обернется его отсутствие для Конева, но уж явно предполагал, что ничем хорошим. Как минимум - выговором. Хоть и нуждались люди из агентства в Юре больше, чем Юра - в них; он был слишком талантлив, и казался Володе, наяву успевшим прочувствовать, как перед его глазами вытекают из-под пальцев все новые и новые мелодии, таким же недосягаемым, как Вифлеемская звезда для жителей Иерусалима. «Настоящая звёздочка», - думал Вова, сидя в заднем ряду сцены, прямо за оглушающими ударными. На дирижера он старался не смотреть, чтобы не смущать - рассуждал так. Но дело ведь было совсем не в смущении. Скорее, в обиде на самого себя и в настоящем, почти животном, страхе. Страхе перед тем, что Юра снова замкнется в себе. Или больше не симпатизирует Володе как партнеру. Вова бы был безмерно счастлив, если бы Конев сказал ему хоть слово с той самой ночи - неважно какое! Пусть бы кричал, или ругался, или даже ударил - позволил себе хоть малейший намек на чувства, эмоции; лишь бы только не молчал. Но он ничего не говорил - оставался после репетиций в зале до ночи один, каждое утро презентовал все новые и новые отрывки от композиций будущего концерта. И в процессе работы говорил Юра с кем угодно: с Женевой, которая вечно ошибалась в одном и том же месте; с Йоханнесом, контрабасистом, который с похмелья так и норовил выронить большую «бандуру» - как называл ее Вова - или порвать смычок; да даже сам с собой мог поговорить! Но только не с Давыдовым, одиноко сидящим в последнем ряду оркестра и качающим ногой в такт напряженным или веселеньким мелодиям, постепенно вникая в знаки, которые Юра подавал руками. Если обе его ладони, в одной из которых был зажат или карандаш, или чей-то запасной смычок - когда как - взмывали вверх, весь оркестр молчал. И Володя тоже молчал, сжимая петлю треугольника посильнее и затаив дыхание, боясь издать хоть один звук. Если в сторону ударных смотрел кончик карандаша, то точно Володя знал, что сейчас ему нужно ударить вместе с барабанами. В то время как другая рука, обращенная то к струнным, то к духовым резко никогда не двигалась - скорее плавно кочевала слева направо и обратно, иногда выше или ниже, описывая букву «Т», придавая ритмичности барабанов, литавров и его треугольника яркую окраску плавного звучания - и чем дольше Давыдов думал о том, сколько усердия было в тех десятках людей, что сидели по бокам от него, сколько ими было пролито слез и допущено ошибок на пути к становлению такими виртуозами, из инструментов которых лилось прекрасное звучание быстрых мотивов, сменяемых друг другом, тем больше темнилось в его душе пятно осознания, что он совершенно ни на что в музыке не способен. А сколько труда было вложено тем самым юным сорванцом Юркой Коневым, что стоял поотдаль и перелистывал страницы с кривыми рукописными нотными станами; не без его, Володи, подачи, конечно, он начинал этим заниматься когда-то… Даже представить страшно. Когда-то, еще в далекой студенческой молодости, Давыдов от иностранцев, с которыми они часто практиковались на занятиях по английскому языку, слышал теорию про то, что если чему-то в жизни уделить десять тысяч часов, то в этом деле можно стать профессионалом. Но Юра вряд ли уделил делу всей жизни десять тысяч. Больше бы Володя поверил в цифру в десять раз больше. А ему самому до виртуоза игры на треугольнике, с учетом напрочь отсутствующего слуха и чувства ритма, понадобилось бы не меньше двадцати тысяч тех самых злосчастных часов. Из которых за несколько недель репетиций осталось всего-ничего: около девятнадцати с половиной. Время неумолимо текло - на улице беспощадно холодало. Вот только спать одному на большой кровати в чужом доме было еще холоднее. Вова каждый вечер боялся отправляться в спальню, потому и смотрел до поздней ночи телевизор, тщетно пытаясь практиковаться в немецком языке - сопливые мелодрамы, в которых актеры говорили медленно, как обкуренные, отлично подходили для изучения разговорной лексики и благотворно воздействовали на его, Володин, словарный запас. И смотрел он их неуёмно каждую ночь, пока не слышал хлопок входной двери - у Давыдова и выбора-то особо не было. Без этого хлопка он и не засыпал - переживал, все ли в порядке с Юрой. А сам Юра ни о чем, казалось бы, не переживал - приходил всегда во втором часу ночи и сразу же плелся в комнату с роялем, тяжелыми усталыми шагами гремя на лестнице. В спальню с того самого рокового момента он, наверное, ни разу не заходил. Как и Вова в его кабинет. Но в один из дней Конев не пришел ни в час, ни в два ночи - Давыдов, было, решил, что тот пришел раньше, просто тихо закрыл дверь; или Вова сам закемарил на пару минут и ничего не услышал. Но кабинет, снова заполнившийся некогда убранными в чулан папками с нотами и книгами, в который он, как вор, не знающий, с какой стороны стоит сигнализация, заглянул через щель в двери, был пуст. Никого не было ни на диване, ни за роялем, ни даже за шкафом - туда Володя тоже заглянул, в панике осматриваясь на часы. В три часа ночи Давыдов был настойчиво уверен, что ему абсолютно все равно, где Юра и с кем. Не вернулся сейчас - вернется позже. В четыре часа утра Вова нервно размешивал в чашке давно растворившийся сахар, периодически выглядывая в окно. Черного «Мерседеса» около дома не было и не предвиделось. Мужчина размышлял, что глупо же будет вот так просто взять и позвонить, чтобы через неделю молчания просто уточнить, почему Конева нет дома. В пять часов утра Володя все же решился позвонить, но наткнулся лишь на протяжный гудок - телефон Юрки был либо выключен, либо вне зоны действия сети. А в шесть утра входная дверь скрипнула, и Володя поднял со стола полусонную голову, рассматривая, как Юра в прихожей сбрасывает с ног ботинки и снимает с широких плеч черное кашемировое пальто. От сердца отлегло. С ним все нормально. - И где ты был? - осторожно решил спросить Володя, разорвав напряженную тишину, уже много дней подряд давившую на уши. Он боялся посмотреть на Конева, поэтому взглядом упирался в дубовый исцарапанный за много лет стол, проводя по покрытию со стертым лаком пальцами, мечтая собрать в их подушечки все занозы мира, лишь бы душа не уходила в пятки от такого неудобного предстоящего разговора. Но разговора не было. - А тебя это ебать не должно, - только и бросил Юра, неспешным шагом удаляясь на второй этаж, громыхая дверью кабинета. Вова вздохнул и снова поднял взгляд, осматриваясь по сторонам. Утреннее холодное солнце лучами пробивалось в окна и освещало бликующие разводы на большой керамической кружке с давно остывшим крепким недопитым чаем. Уж что-что, а вода в этом районе была пропитана солями, оттого и все краны, и вся сантехника статично были покрыты белесыми писагами, оттирай-не оттирай. И посуда тоже. Но даже посуда с разводами не так уж и сильно была противна по сравнению с тем, как сам себе был противен Володя. Он надеялся, что Юре просто нужно время; что он остынет, и они смогут поговорить как взрослые люди. В конце концов, он же не выгнал Вову с работы и из своего дома! Зачем-то же он решил не рубить с плеча, может, и сам хочет остыть? Володя решил подумать об этом завтра. Вернее, уже сегодня. Только после сна. *** Разговоры не клеились. Юра словно избегал Давыдова: старался уходить из дома раньше него, приходить позже, есть отдельно. И даже чаю за одним столом с Володей попить не решался. Или не хотел. Но Вове куда проще было думать, что все же не решался. «Не хотел» звучало слишком обреченно. На любой вопрос или фразу Володи Конев всегда молчал или утвердительно кивал головой, выдавливая из себя многозначительное «м-м-м», которое, как понял Давыдов, не стоило расценивать как ответ вообще - скорее, просто знак того, что Юре все равно. Музыкант все реже вообще попадал в его поле зрения - уходил из кухни в комнату, если Вова хоть шаг делал вниз по лестнице из спальни. Каждый раз старался поплотнее прикрыть дверь, если Володя, снующий за ним едва ли не по пятам, пытался выбить из него хоть одну фразу. И в один момент видеться они стали только на репетициях. И то не всегда - пару раз играть пришлось без Юры; как сказала Женева - его вызвали в агентство на утверждение программы концертов. Но к тому моменту Володя не хотел никаких концертов. Он хотел домой. И чувствовал себя как погорелец, у которого дома больше нет. Которому и вернуться-то некуда. *** Поговорить не вышло и через пару недель. Выступления были запланированы, но на них Вова решил не ехать - уж слишком был вымотан. За столько несчетных часов, проведенных среди вечных повторений одного и того же, Давыдов потерял ту нить магичности и волшебства в музыке, которую слышал раньше - кем-то мелодия игралась и игралась, ну и что такого. Пару раз даже пропускал репетиции: то нездоровилось, то просыпал. И долго смотреть на с виду веселого Юрку не мог. Давыдов был рад, что тот настроен решительно и с боем на предстоящий маленький тур, почти всегда был трезв; и как штык - на работе каждый день, кроме воскресенья. Но новых мелодий Конев пока не презентовал - возможно, в тур они не войдут, поэтому пока оставил их на дальнейшую разработку. А вдруг вообще ничего нового не пишет? Володя точно сказать не мог. Дома музыки не звучало вообще никакой: ни знакомой, ни незнакомой. Всегда тихо, как на кладбище. И только телевизор в спальне по второму кругу крутил какой-то странный сериал, который Вова ставил на фон, чтобы просто не чувствовать себя одиноким - поговорить было не с кем. Но твердо для себя решил, что в тур не поедет. И с Юрой обязательно пересечется, чтобы хотя бы объяснится. Не сегодня, так завтра. Или через неделю. Ну через месяц уж точно. *** Но и через месяц после того злополучного вечера Конев слушать Володю не хотел. Разговор с ним стал сродни мечте или сладкому сну, а сны Вове снились нередко - вчера, например, он петлял между деревьев в густом лесу, пытаясь догнать скрывающегося быстрым шагом в чаще Юрку. А позавчера снилось, как он, Давыдов, плавает в море, и что-то хватает его за ногу. А вот позавчера ничего не снилось; или же Вова просто не помнит - такой вариант он решил не отметать. Володя безмерно скучал по русской речи - казалось, только дай посмотреть хоть что-нибудь, даже самый заезженный сериал про ментов, лишь бы только хоть кто-нибудь, даже на фоне, говорил на русском! И без того напряженная и больная голова сходила с ума от одиночества; от осознания, что стань ему, Вове, плохо где-нибудь на улице - никто не поймет его. А еще и Герда. По Герде сердце болело не меньше, чем по Юре. Только вот Герда примет его любого, да и молчать о своей любви не будет: засунет свой шершавый и слюнявый язык в ухо пару раз - и останется довольна. А Юре уши Володи были как-то побоку. Наверное, как и сам Володя. И все сложнее Давыдову было вставать по утрам, и как на каторгу ходил он на отчетные репетиции, где уже ни с кем не общался - желания не было. Социальная батарея села до нуля. И восстанавливаться на осеннем холоде не хотела, как у старого пошарпанного телефона. Володя всегда умел радоваться за других, но когда в одно из воскресений позвонила Маша и пригласила их вдвоем с Юрой на свадьбу в декабре, поник еще больше. Зато свадьба стала бы славным поводом уехать. А уехать Вова хотел давно, и твердо решился, что однажды так и сделает. Убежать от проблемы, конечно, не выход, но здесь ловить больше было нечего. Каждый день, еще и с беспощадной тревожностью, был хуже предыдущего ровно на толику, суммарно ощутимую уже к пятнице. А Юра с каждым днем холодел все больше. Делал вид, что Давыдова просто нет. Володя и сам бы хотел, чтобы его не было. Или чтобы не было его грязного предательского поступка в прошлом. *** «29.IX.2007 Больше не могу. Я знаю, что сам виноват. Я сделал все, что мог. Вернее, ничего не сделал. И ничего не мог».