Временные трудности

«Здравствуй, любимый Юрочка. Наверное, никогда я так сильно не хотел написать тебе, чтобы быть услышанным. Ты не даешь мне сказать ни слова. Но я тебя знаю - любопытство не даст тебе бросить это читать, и вот теперь ты меня выслушаешь»… *** Юра долгое время не знал, что Володи не было дома. Оттого и письмо, аккуратным треугольником сложенное рядом со снятым постельным бельем, не заметил. *** Началось всё еще в середине октября - в ясный и безоблачный, но такой отвратительный день. Конев ожидал, что однажды Вова просто перестанет ходить на репетиции потому что устанет или не захочет больше продолжать быть белой вороной среди других членов его оркестра; потому был совершенно не удивлен, когда Давыдов не явился один раз, второй; и прикрывал отсутствие одного из своих «подопечных» - возможно, даже, самого близкого из всех, с кем общался в пределах работы; на вопрос режиссера-постановщика, заострившего внимание на пустом стуле в заднем ряду «А где, собственно, еще один человек?» Юра лишь отмахнулся: - Приболел. Но я за него ручаюсь, поверьте, он готов. Хотя Конев не был уверен в том, готов ли Володя. Хотя к чему ему нужно быть готовым? Бренчать хотя бы немного в такт? Или просто создавать видимость игры для полного количества заявленных артистов на сцене? Юра испытывал к Вове смешанные чувства. Весь месяц он пытался найти в себе силы решиться на хоть какой-то шаг, хоть что-то придумать. Может даже выслушать Володю, тщетно пытающегося наладить контакт. Но слушать без слез и агрессии не получалось. Оттого и принимал Конев единственно верное для себя решение - молчать и сторониться. Чтобы окончательно не дорвать и без того держащиеся на одной хлипкой ниточке всегда такие желанные отношения. «Взаимоотношения», - поправлял себя на полуслове Конев, обреченно вздыхая. Он никогда не задумывался о том, почему Володя не предложил ему встречаться вслух - хоть какой-никакой, может и смешной, может и детский, но поступок был бы сделан. Юрке это не было нужно от слова совсем, он все знал и без глупых риторических вопросов, и частично даже сам был согласен с тем, что такое простое и смешное предложение ничего бы не изменило: они все так же жили бы вместе; Конев бы так же помог Вове получить визу и добраться в Берлин; а Давыдов бы, наверное, точно так же не постеснялся бы с кем-нибудь переспать. Об одном только воспоминании о ни с того, ни с сего сделанном страшном и резком признании Володи - такого горячо любимого и долгожданного Володи, той самой первой настоящей любви Юрки - в груди покалывало. Первые два дня он, право слово, не верил и боролся с отчаянным желанием, полностью захватившим взбудораженное тело: хотя бы просто спросить отчего, почему и как. Но Юра боялся. Боялся услышать правду или еще больше разочароваться в ставшим родным человеке - неважно! Он сам про себя обозвал это трусливым поступком трусливого человека, хоть и трусливым себя не считал. В голове неугомонно, словно заведенная взрослым подростком на радость младшему брату юла, крутилась одна и та же мысль: неужели он, Юра, не достоин быть чьим-то основным вариантом, а не запасным. Неужели не заслуживает светлой и верной любви? Или просто ищет не там. *** …«Я совершил ошибку. Я каюсь, я не хотел, но я также понимаю, что тебе от моего покаяния легче не станет. Наши отношения трещат по швам, и я не хочу тебя мучить, и себя мучить тоже не хочу. Это смешно, ты всегда над таким смеялся, но у меня даже изменить толком не получилось, хоть я и был зол на тебя. И, наверное, мне не было бы так обидно, если бы это был хотя бы секс, но ты будешь смеяться, я даже этого не смог. И скрывать от тебя не хотел, Юрочка, ты же знаешь - врать я не умею. Надеялся на твое понимание. Но принимаю любое твое решение»… *** Перед туром репетиции всегда были более усердными - это Юра помнил еще с прошлых лет. И как бы хорошо он не общался с членами своего оркестра, за пару недель до начала выступлений всегда становился, как он сам говорил, «говноначальником» - неустанно орал и задерживал музыкантов до поздней ночи в попытках свести тютельку с тютелькой и добиться идеального звучания. В этот раз кричать пришлось еще больше - душевная боль напирала изнутри и разрывала сердце. Он словно ничего не чувствовал, кроме гадкого липкого привкуса предательства во рту, вяжущего рот и делающим еще более отвратительной на вкус слюну после сигарет, подавляя неприкрытое желание по-хулигански харкнуть себе под ноги. Но проблема не решалась молчанием. Юра понимал. Но ничего другого сделать не мог. Володю старался сторониться, вернее, вообще его не замечал в последнее время. Но значения не придавал - в глубине души понимал, что Давыдов мучается не меньше. В первую очередь, по зову совести. *** …«Я был счастлив встретить тебя двадцать лет назад. И счастлив, что смог встретить тебя сейчас - пусть и поздно. Но мне всегда было жаль, Юрочка, что ты встретил меня. Я всегда считал, что тебя недостоин, так оно, видишь, и оказалось. Но помни, что счастье можно найти в любой темноте, главное - не забывать иногда обращаться к свету. Я больше всего на свете сейчас хочу, чтобы счастлив был ты, потому и мучить тебя права не имею»… *** Правда, однажды поговорить им все же удалось - еще в конце сентября, дождливого и холодного. Но диалог был не самым содержательным. Вернее, вообще почти бессмысленным. И не совсем трезвым. Юра вспоминал этот день сверкающими в памяти обрывками. Первое, что помнил: он был безмерно зол, когда Володя впервые за все время не явился на репетицию: скорее, не даже самим фактом прогула, а тем, что Конев безучастно просидел всю репетицию в стороне, изредка давая ценные указания, мыслями находясь не здесь, в большом и гулком зале с хорошей акустикой, а где-то за пару десятков километров дальше на север от Берлина, и, честно говоря, каждое утро мечтал проснуться в спальне рядом с Давыдовом и осознать, что все это было одним затянутым страшным сном; но каждый день он терял нить надежды, связывающую его с остатками уже испорченных, разбитых как старая чашка, отношений. И клеить ее не хотелось, эту чашку, - фарфор, идеально подходивший друг к другу, все равно воду сквозь тонкие щели обиды бы пропускал. «Такая чашка подошла бы только чтобы стоять на полочке за стеклом, как у бабушки», - размышлял Юрка, в очередной раз улавливая нотки фальши откуда-то с задних рядов струнных. В тот день репетиция кончилась раньше обычного - к своему удивлению, Конев вышел на улицу еще в тот момент, когда было светло: накрапывал дождь, но вдали, почти у горизонта, виднелись проблески струящихся матовых лучей, согревающих настывшую землю. Второе, что помнил: до дома дошел в раздумьях. Усталый, вымокший и голодный Юра жалел, что именно сегодня, после легкого похмелья, на репетицию решил идти пешком. Хотя ходил так уже несколько дней подряд, ссылаясь на одну и ту же причину: вечером тянуло на горячительные напитки больше, чем когда-либо еще. Третье, что помнил: разговор за уже начатой бутылкой рома. В тот момент Конев был уже в нужной кондиции для того, чтобы все же пересилить себя и завести неприятный диалог. Но что-то в нем, в этом диалоге, было не так: не тряслись руки от злости, не пылал гнев, охватывающий пьяную голову. Все было не таким. Юре подумалось в какой-то момент, что он просто, наверное, вырос из громких скандалов с битой посудой. Или уже постарел для них. Четвертое, что помнил мужчина: проснулся он только утром. С дичайшей жаждой, звоном в ушах и… в своей спальне. Рядом, беспокойно дрожа, спал завернутый по горло в одеяло Володя, и в один момент Юра даже выдохнул, решив, что его самая главная мечта последних нескольких недель исполнилась: ему просто приснился редкостный кошмар. Но в памяти медленно начали всплывать диалоги вчерашней ночи, отчего пришлось закрыть лицо руками: спутанные объяснения Давыдова, разговоры на повышенных тонах и какой-то спонтанный и быстрый, но наполненный всеми эмоциями сразу секс, после которого и было принято решение в свою новую «импровизированную комнату для ежедневного существования», как сам музыкант ее называл, не уходить. Размышления путались, а реальность смешивалась с остатками сна в один большой провод, который достают из кармана в надежде размотать. Только вот конца и края у «провода» этого не было, а в поиске разгадки с этим мнимым «узлом» Конев плавно перекочевал в кабинет делать вид, что ничего не было. А даже если и было, то ничего не решило. *** «Я долго не мог понять, почему ты молчишь. Почему не скажешь мне уходить или просто не поговоришь со мной, Юрочка. Я, наверное, заслужил бы хоть немного внимания, любого, позитивного или негативного, но твоего. «Ласточка» молчала о нас двадцать лет, а теперь молчишь ты. И то, и другое наблюдать было невыносимо. Я все еще грею надежду на то, что ты когда-нибудь поймешь меня, хотя желаю тебе никогда такого не испытать. Даже десятой части того, что ощущаю сейчас я, Юрочка. Твой холод режет меня не хуже острого ножа, и я бы вытерпел любой нож, даже в спину, только лишь от тебя. Но я понимаю, что тянуть резину смысла нет. Я хочу остаться один на один со своей проблемой, и не впутывать в это тебя. Тебе это не нужно, жить каждый день в страхе и неведении. И мне это не нужно, быть каждый раз укушенным во время наших ссор. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили безоговорочно. А я обойдусь как-нибудь один. Потому что никогда больше не смогу привязаться к кому-то настолько, насколько привязался к тебе»… *** Юра никогда не был разговорчив на тему любви, и всегда предпочитал не молоть языком, а чувствовать. И чувствовал он себя препогано. То ли от внезапно проявившейся легкой простуды, клонившей в сон, то ли от того, что Володя не появлялся на отчетных репетициях - было неясно даже самому Коневу. Он знал, что важная беседа о том, как же жить дальше, намечается очень скоро. И в один прекрасный момент решил не оттягивать - и сразу с порога, пусть даже и в обуви, и с раскрасневшимся от холода носом, усталый и напряженный, проследовал в спальню. Но Володи там не оказалось. Юрка мало придавал значения звукам в последнее время: в доме всегда было тихо. Оттого и не заметил он, что в какой-то из дней стало немного тише, чем обычно. Словно кроме него самого дома никого и не было. Вместо Володи на кровати обнаружились две голые подушки с узором в цветочек и аккуратно сложенное стопкой одеяло. На тумбочке рядом с кроватью такими же аккуратными слоями лежало постельное белье. И записка , сложенная треугольником - которую Юра заметил чуть позже. В непонимании Конев окинул взглядом всю комнату. Все осталось на своих местах, за исключением некоторых распахнутых шкафов с пустыми полками. В панике Юрка обернулся в коридор и с негодованием и испугом воскликнул: - Володь? Ответа не последовало. *** …«В каждом прохожем я двадцать лет искал тебя. И когда, наконец, нашел, то понял, что уже не то время. И обстоятельства не те. И я тоже не тот, Юра. Когда-то я ненавидел себя за то, что считал, что ты мне не ровня. Сейчас я точно так же себя ненавижу. Я был прав. Я тебе не ровня. Ты будешь повыше меня. Хотя бы морально. Я упал в твоих глазах, и в своих глазах тоже теперь ниже плинтуса. Ты столько раз помогал мне, а я лишь оскорблял тебя своими словами. Пожалуйста, не держи на меня зла. Я лишь хотел, чтобы было как лучше, пусть и через мое видение решения проблемы. Прости, что не советовался в этом с тобой. И за то, что ты впал в депрессию с моим появлением и, вероятно, из-за меня, тоже прости!»… *** Володи не оказалось ни на кухне, ни в чулане, и даже на заднем дворе, куда Давыдов почти никогда не выходил из-за нагроможденного у черного входа старого хлама, тоже его не было. И телефон оказался недоступен. В животе у Юры неприятно скрутило, прямо как перед его первым выступлением: то ли от приятного ожидания, то ли от страха и волнения. В хмельной голове все так же роились догадки и раздумья, не желающие принять истину того, что Вовы в доме больше нет; вселявшие надежду на то, что он где-то по-детски спрятался и ждет, когда же его найдут. За час Конев облазил все, пытаясь найти хоть одну зацепку, где же может быть Вова: перерыл все шкафы; не обнаружил в чулане все тот же старый и потрепанный чемодан, который они совсем позабыли выбросить; обыскал даже свой кабинет, тщетно пытаясь дозвониться на выключенный телефон. Но, роясь в стопке белья, случайно заметил аккуратно сложенное письмо с волнистыми краями, слово бумагу когда-то обдали мелкими каплями воды или оставили на открытой веранде под моросью. *** «Я хочу, чтобы ты точно знал, что если тебе вдруг когда-то понадобится помощь, ты всегда можешь мне позвонить и не быть обязанным. Я сделаю все, что могу, даже если для этого понадобится свернуть горы. Я всегда знал, что я не всесилен, и в очередной раз в этом убедился только тогда, когда ты и слушать меня не стал. Но пару вещей я все же сделать могу. По-дружески, если ты волнуешься об этом. Завтра я улетаю, и даже не знаю, как скоро ты заметишь мое отсутствие. Иногда мне кажется, что ты вообще не обращаешь внимания на то, что я существую. И до сих пор не понимаю, почему ты сразу меня не выгнал»… *** Руки Юры дрожали, а в глазах то мерещились мурашки, то двоились рукописные строчки. *** …«Прости, что я никогда не говорил тебе про любовь. Я всегда считал, что мы слишком взрослые для этого. Или не доросли до этого. Я старался показывать свою любовь поступками, я не люблю говорить о таких вещах, ты же знаешь. Но больше поступков я совершить, увы, не могу. Так что в этот раз напишу словами - Люблю тебя, Юрочка. Прости меня. И до новых встреч в следующей жизни, mein liebe».