В твоих руках дни мои

«Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться:

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим,

Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной;

Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.

Ты приготовил предо мной трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою;

Чаша моя преисполнена.

Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и пребуду я в доме Господнем многие дни».

22-й псалом Давида из книги Псалтирь.

В нем Бог представлен в роли защитника и кормильца.

      Он приподнимается на руках, отрывая щеку от примятой подушки.       Он закаленный.       Он понятливый.       У него в мире лишь одна слабость. И это далеко не потребность подолгу подгружать данные спросонья.       Первое осознанное — он в спальне. Своей спальне. Их спальне.       Высокий потолок над головой, черный комод, плазменный телевизор, новостной канал на беззвучном режиме, прикроватная тумбочка.       Чертова тумбочка, на которую он буквально несколько минут назад где-то на много временных миль отсюда клеил стикеры.       Сейчас там лежат наручные часы и пузырек таблеток.       Привычная дрянная картина.       Это первый ожог.       Таблетки или внутривенные препараты для сна — его верные спутники после.       В груди сжимает так сильно, будто придавило тоннами железобетона.       Под ключицами колет, острое чувство жжения в верхней части живота заставляет сглотнуть.       Тэхён осторожно поворачивает голову, уже зная, что сейчас обожжется второй раз.       Другая сторона постели пуста.       Это глупо, конечно, ведь, если исходить из бьющего света из окон, сейчас, скорее всего, уже полдень, а в такое время его и не бывало дома по будням.       Только что-то внутри свербит подсказками интуитивного нутра, а в голове чертов туман и все сходится к узорам жгучей отравляющей надежды.       Совсем-совсем жестокой.       Этот маленький подлый монстр страшнее плохих врачей, убийц и психопатов.       Тэхён подтягивается, опускаясь лицом в гладкую наволочку соседней подушки, и вдыхает.       Чонгук пах дезодорантом, шампунем с мятой и цитрусовым одеколоном. Постельное белье пропитывалось им, как полотенце водой после душа — высыхая, вбирая в себя запах до победного конца.       Сейчас не пахло ничем.       Пресный аромат ненавязчивого кондиционера.       Тэхён падает лицом, забирается руками под подушку и сжимает ее исступленно, отчаянно и жадно, дыша достаточно остервенело для того, чтобы начала болеть грудь.       Пусто. Горько. Тошнит.       Третий ожог опаляет, когда подушка отлетает к окну, сталкивая что-то с подоконника и разбивая вдребезги.       Мужчина хватает телефон, вглядывается в дату.

16.06.2057

      Тот же день, посреди которого явился тот мальчишка. Мин Юнги. Тэхён все помнит. Как слушал, как заснул, как выводил слова, не видя собственной руки, как смотрел на себя спящего, а потом… потом он оказался здесь.       Плохая шутка?       Неудачная попытка?       Тот парень говорил, что у него таких было три.       Тэхён садится на кровати, опуская ноги на пол. Позволяет системе распознавания лица считать изображение, заходит в историю звонков и обжигается четвертый раз.       Ни одного от Чонгука.       Как и прежде.       Как и все полтора года.       Всё тот же ад на земле.       Последнее [новый профессор расист, Тэ, это как динозавр в музее современных технологий, он затирает про «зерно рациональности в мотивах Гитлера», веришь? Середина двадцать первого века? Пф, не, не слышал] в чате датируется сроком давности в девятнадцать месяцев.       Достаточно исчерпывающе.       Тэхён задирает голову, жмурясь. Корпус телефона в сжатых побелевших пальцах надломленно скрипит.       Сознание отторгает улики.       Он находит себя выпрямленным струной в центре комнаты.       Подогрев полов знакомо отключен. Босые ступни лижет прохлада.       Это не чувствуется так, как должно. Вокруг огонь и плавящийся смазанный воздух — куда не ступи, очередной ожог. Первая степень.       Ноги идут вон из спальни.       Жжется. Вторая.       Пересекают коридор.       Жжется. Третья.       Рука толкает дубовую дверь.       Степень четвертая.       В эту комнату Тэхён не заходил больше десяти месяцев.       Здесь все осталось как прежде. Письменный стол. Широкий экран компьютера. Радужная клавиатура. Крупные проводные наушники. Игровое кресло. Плазма с приставкой, джойстики, сложенные под телевизором, серый свитер на подлокотнике небольшого дивана из серо-белого велюра. Плакат Half-Life над спинкой. Полка с кубками за соревнования. Ленты медалей, свисающие петлями со стеллажа, забитого книгами. Открытая металлическая стойка до потолка с коллекцией кроссовок.       И пустота. Без цвета, присутствия, запаха. Здесь никто не появлялся полтора года. Здесь ничего не изменилось. Выключенный монитор, застоявшийся воздух, ледяное эхо былого шума.       Тэхён закрывает глаза медленно. Прижимается лбом к вжавшейся в дверную раму ладони.       Все-все понимает.       Не получилось.       Болезненный спазм в груди уже как родной. Иногда бывает, толчки в ребрах не прекращаются сутками. Случается, колет так, будто вот-вот скатится по стене и закончит век последней судорогой сердечной мышцы.       Но всегда отпускает.       Ким Тэхён остается в живых.       Ким Тэхён разучился жить.       Чонгук пах дезодорантом, шампунем с мятой и цитрусовым одеколоном. Он любил татуировки. У него были забиты только рукава. Все остальное было свободным от чернил. С одним лишь исключением на правой лопатке.       Тэхён тогда замер на кухне, где его мальчик специально отвернулся, чтобы стянуть футболку и показать. На спине переливалась прозрачная пленка, защищая еще красную от игл кожу и черноту витиеватого текста, спускающегося ступеньками до первого ряда ребер.       Он подошел вчитаться. Узнал двадцать второй псалом Давида, спросил, отчего такой выбор, и Чонгук объяснил. За минуты до этого он слопал сразу несколько пончиков — у него бурчал живот так, что казалось, будто что-то толкается в пальцы ладони, которой Тэхён накрыл его живот под опустившейся тканью домашней футболки, лаская.       После ужина Чонгуку в голову ударила пена сливочного пива.       Он скакал на нем в спальне, как попрыгунчик, умудряясь упираться ступнями в матрас и удерживать себя на своеобразных корточках, упираясь ладонями в тэхеновы колени позади себя. В тот раз сносило голову, пахло глазурью, сливочным пивом, мятой и сексом. Страстно буйным, солено-пенным, хмельно наваристым. Тэхён любовался мокрой челкой, размазанными контурами губ, трепещущими ресницами, перебирал ладонью чужие ребра и, как ему было велено, не двигался с места, держа бедра смирно и доходчиво статично, слегка поднимаясь лишь на несдержанный сантиметр в момент, когда Чонгук давил собой, проглатывая ягодицами крупное испещренное венами естество, данное негоцианту природой, чтобы любимый мальчик жмурился и стонал от удовольствия, погружая его в себя полностью.       Чонгук любил замирать.       И тогда замирал тоже. Скакал, скакал, запрокинув голову до режуще выпирающего кадыка под ярко зажжёнными лампами, а потом со шлепком таранил чужой пах, сдавливая, и едва-едва качался вперед-назад, влево-вправо, сопя и не давая мышцам живота продоху. Тэхён в такие моменты любовался им, не мешая, отдавал себя в полное пользование, спускался ладонями к чужому члену, слегка поддевал крайнюю плоть, чтобы на нем чуть-чуть скулили, а потом, накачавшись мерной лодкой, заводились снова мотором катера, разгоняясь до спазмов нерасторопного воздуха в легких, и кончали бурно-сладко, обожая выдыхать тягучим стоном в тэхенов рот, впрыскивая вибрации по горлу пройтись до горячего жерла живота забегом искрящегося пороха.       Взрывался Тэхён всегда внутрь. Чонгук любил это грязно-мучительное ощущение влаги глубоко в себе. Мужчина любил делать так, как ему нравится.       Мужчина порой был кровожадно ненасытным и любил делать и так, как нравится ему самому.       Уставший после первого раунда Чонгук был как мягкий белок сваренного яйца. Снаружи и внутри. Ложился на живот, даже не пытаясь удержаться на локтях или встать на колени, просто переворачивался, подкладывая ладони под щеку и хныкал в них, пуская слюни, пока Тэхён покрывал его собой и по-кроличьи долбился во влажный проход, тараня каменным молотом раскаленный комок нервов, выплавляя чужой оргазм настойчивым упорством натянутых мышц.       Тэхён любил слушать, как его мальчик стонет. Как просит укусить его в загривок, как захлебывается во вдохах и выдохах.       Тэхён любил, когда Чонгук кончал, взвинчиваясь голосом к потолку, а потом резко вжимаясь лицом в матрас или подушку, чтобы утопить глухой вой в нагретой дыханием ткани.       Тэхён любил, покинув нутро, еще немного поползать опадающим членом между раскрасневшихся ягодиц, только потом скатиться и, ожидая, пока Чонгук приходит в себя, оставаясь распятым неподвижным желе, слегка массировать его поясницу, увлажненную потом и разводами выделенной телом соли.       Тэхён любил лежать на грязных влажных простынях, остывая.       Любил, когда у Чонгука, прошедшего стадию волчьих взглядов исподлобья и игр в молчанку, его удовлетворенного выжатого негой мальчишки, открывалось второе дыхание в виде речевых практик, начинающихся сразу после минут пятнадцати ленивого лежания, массажа поясницы и стакана воды, который всегда стоял на его тумбе рядом с графином.       — Я уже говорил тебе, что моя мать была страшно набожной. С самого детства в доме было слишком много Отца, и Сына, и Святого духа, встречавших меня прямо с порога. Но я ни разу в жизни не говорил именно с тем Богом, Тэхён, несмотря на то что знаю так называемое слово Божье наизусть. Из-за моих родителей тот Бог казался мне очень навязчивым, как энергичный рекламный агент или парнишка, раздающий листовки. Тогда я говорил себе, что никакой Бог мне не нужен, но все равно много о нём думал и бесконечно удивлялся тому, что одновременно в двух разных точках зачастую даже одного города один человек обращается к Богу, молясь о хорошей оценке или работающем двигателе, а другой в слезах просит его же спасти попавшего в аварию или заболевшего близкого человека. Я стал замечать, что в мольбах к Богу машины заводятся, экзамены сдаются, дают горячую воду, вовремя выплачивают зарплату, повышают по карьерной лестнице, получают одобрение начальства, проходят паспортный контроль, поступают в колледж, получают стипендию. И всё в тех же обращениях болеющие не выздоравливают, умирающие не просыпаются, безумные не приходят в себя, наводнения не испаряются, часовой механизм взрывного устройства не останавливается, пропавшие не возвращаются, похищенные не выживают, пистолеты не дают осечку, мужчины не перестают насиловать женщин. Как следствие, в раннем детстве я начал думать, что мы просто отвлекаем Господа всякими мелочами, крича так громко, что, заводя кому-то машину, он пропускает просьбу куда более важную, потому что он ее просто не слышал за шумом мотора. Из-за этого у меня образовалась привычка забираться на крышу — ты, может, видел на ферме здание с плоской крышей, я обожал туда лазить: вставал в полный рост и обращался к Богу, глядя на небо. Выглядел я, конечно, как шизик, но меня не канало. Я очень громко кричал. Ну, вот прям Ему. Чтобы мой голос мог пересилить все прочие хаотичные звуки, с которыми к нему взывают. Я кричал до хрипоты. Кроме шуток. Просил, чтобы он внимательно слушал тех, у кого нет сил кричать так же громко, как я, тех, кому действительно нужна помощь, кто борется за свою или чужую жизнь. Я сообщал, что прошу за них, умолял отложить все незначительные просьбы на второй план и сначала спасти жизни, накормить голодного, вылечить больного, защитить жертву, усмирить тирана, уничтожить бомбы, образумить психически нездоровых. Я кричал ему, что понимаю, что он не виновен, что ему просто не слышно за общим гулом, где тикает бомба или судорожно шепчет от страха дочь умирающего отца или жена страдающего мужа. Я просил его сосредоточиться, услышать важное, а не второстепенное. Советовал Богу быть внимательнее. Представляешь? Иногда я указывал ему на что-то серьезное, если узнавал об этом из новостей или слов горожан. Наводнения или оползни, войны или смертельные заболевания, серьезные проблемы моих знакомых или незнакомых мне людей. Болезнь моего отца. Я подсказывал ему, чем нужно заняться. Конечно, он не слышал. Пока был жив отец, у меня была дурная привычка искать всем оправдания. Богу я тоже нашел. Пришел к выводу, что, если он есть, то просто делает то, что умеет. А умеет он немного. Как только я осознал, что его переоценивают, что ему и самому очень от этого не по себе, я стал по-другому ко всему относиться. Перестал винить Бога или роптать на него, понял, что единственная моя ошибка — не только моя, наверное — это то, что я поверил в Железного Человека. Мне сказали, что Железный Человек существует и способен на всё. А я поверил, как все остальные верят, потому что нам хочется этого больше всего на свете. А тогда как будто… ну, понял, что Человек этот вовсе не железный. А просто Человек. И он может за счет большой буквы помогать творить всякие мелкие, но приятные чудеса. И всё он прекрасно слышит, просто не умеет многое из того, о чем его просят. Я набил именно двадцать второй псалом, потому что для меня он целиком и полностью отражает то ужасное положение, в котором находится Бог. Когда его называют Пастырем, когда ему доверяют свою жизнь, когда не боятся ужасов жизни, потому что вверяют ему себя. А он ничего поделать не может, он в растерянности, потому что сам чудом прошел эту самую долину смертной тени и остался в своем уме. И сидит теперь там один не живой и не мертвый, с новыми способностями и тяжелой ответственностью. Я всегда воображал, что, произнося псалом с новым пониманием, я будто бы намекал другому Богу, что зовут меня Чон Чонгук, и я-таки всё понял. Прозвучит смешно, но я старался его поддержать, как умел, помочь не чувствовать себя одиноким. В принципе я не люблю говорить о Боге, потому что в юности этих разговоров мне хватало выше крыши. Вопреки стараниям родителей, Библию я читал как художественную литературу или, на худой конец, рассматривал в качестве биографических очерков какого-то схожего со мной бедолаги. Там довольно много упомянуто про «ничтожных сынов человеческих». Так вот раньше у мамы грамотно и умело выходило побуждать меня считать, что речь идет о таких, как я. «Если Бог подверг тебя такой проверке, значит, он сомневается на твой счет, значит, у него есть подозрения, а это неприемлемо, и наша основная задача — показать ему, что ты послушен и телом и духом, он должен перестать сомневаться». Мать повторяла это ежедневно. Но я забирался на крышу и извинялся за нее перед ним. Что она давит и приписывает ему всякое. Мне было удобнее считать его другом, чем врагом. В конце концов, иногда мне кажется, что психопомпы — это его попытка сделать чуть больше. Он над ней пыжился веками, пытаясь показать, что ему не пофиг. Он просто делает все, что в его силах. Как я. И ты. Я… в ту ночь, когда я тебя… ты понял, о какой ночи я говорю, я увидел его в тебе. И сейчас иногда так думаю. Что ты могущественнее других, как и он, но не всесильный. Уязвимый, упорный, ожесточенный общественным мнением, вечным давлением социально-культурного интеллекта. Это странно, я знаю. Немного не в ту степь. Но это правда. Мне так невыносимо жаль, что я причинил тебе тогда боль. Как все гребаное человечество, исходя только из личных эмоций. Ты не имеешь права ходить по могилам и забирать чужие души. Но с другой стороны… кому как не Богу это делать?       Тогда Тэхён перебирал его волосы, глядя в потолок, пока его плечо грели толчки рваных выдохов сквозь чужой беспаузный монолог. Когда Чонгук закончил, негоциант качнул головой, потерся щекой о чужую влажную макушку и напомнил:       — Повторю в сотый раз — не жалей. От тебя я готов принять еще раз. Но ты идеализируешь меня, ты же это понимаешь?       Чонгук тогда цыкнул, несильно шлепнул ладонью по еще горячей липкой коже и укусил за ключицу:       — Поумерьте самомнение, ага. Чтобы идеализировать, надо сравнивать с идеалом, а я сравнил с патовым господом, у которого многое валится из рук и разбивается как минимум одна тарелка, когда он появляется на кухне. И ты, и он далеки от идеала, как орбитальный спутник от моего стенда с кроссовками. Я тебе просто ответил на твой вопрос. Этот псалом — он в честь тебя. И Него. Моего любимого человека и моего лучшего друга. А теперь, если можно, выпусти меня из постели, у меня от спермы уже всю кожу стянуло. Ай. Нет. Нет-нет, убери свои руки, Тэхён, мне вставать через три часа, я буду как сонная муха из-за того, что… мм-ааах, ну что т-ты за че-человек такой нево-о-о-зможны-й… еще раз, нажми еще раз… эй! Продолжай, раз начал! Вернись на место! Я же и обидеться могу, ты помнишь, что никто не обижается лучше меня в этом мире? Тэхён!       Т-э-х-ё-н…       Тэхён.       Тэхён?..       — Тэхён!       Голос влетает плевком в ухо.       Голова дергается.       Шея хрустит при резком развороте.       — Что с тобой? — Чужие глаза всматриваются остро, взволнованно, но без лишней, никому не нужной мягкости.       — Хосок?..       Негоциант смотрит через плечо, продолжая вжимать руку в дверной косяк.       В ответ ему самозабвенно кивают.       Хосок.       Большой, подтянутый, солидный. Осанка, мышцы, степенность. Стильно выбритая щетина, короткие волосы на правый бок в укладке, крупные часы на запястье, темно-синяя приталенная рубашка, черные чиносы, лоферы в цвет.       — Нормально всё? — И ловит чужой взгляд, слегка склоняя голову, считывает лихорадочный блеск в глазах, бледное замешательство, пропитавшее даже позу, даже не замечает, как хмурится.       Тэхён выпрямляется медленно, разворачивается как готовая к атаке турель:       — Что ты здесь делаешь?       Голос трескается, исходит ломкими ветками, но те крошатся не с хрустом. Со звоном.       Энси напротив изгибает бровь:       — Что я здесь делаю?       По телу проходит волна разочарования.       Негоциант рявкает:       — Отвечай!       Хосок знает его не первый день. Его это не сбивает с толку, не обижает, не задевает. В их кругах и реалиях обидчивые долго не живут. Он друг, да, но только во вторую очередь. В первую начальник охраны, рабочая шестеренка системы, звено плотной цепи, которой противопоказано расслабляться дольше положенного.       — Сегодня смена Капеллана, мое место здесь, ты не давал других распоряжений.       — Смена Капеллана? Чем он занят? В чем его задача?       Хосок как-то подозрительно выпрямляется, меняя взгляд.       Словно до этого не замечал, опускает глаза, осматривая с ног до головы.       Его босс никогда не выходит из своей спальни в одном белье. Никогда не таскается по этажам без выглаженных брюк, безупречного верха и начищенной обуви. Ким Тэхён не шлёпает босыми ступнями по паркету. Не стоит с взъерошенными волосами посреди коридоров. Босс не задаёт столь рассеянных вопросов с видом человека, проснувшегося после пьянки в незнакомом месте с провалами в памяти.       Это все не про негоцианта.       От этого что-то мелькает на лице. То ли неверие, то ли сомнение, то ли черт знает что. Тэхён неторопливый по натуре и стилю работы, скорее, приглядывающийся и выжидающий, но сейчас в нем клыками рвет нервы почти животное нетерпение. Рот открывается, чтобы выплюнуть предупреждение, руки поднимаются, чтобы схватить за грудки и хорошенько вздернуть — Энси все это явно видит, так что больше не медлит, спешно спрашивает, не отрывая взгляда:       — Ты не помнишь, что было с тобой за эти полтора года?       Тэхён впивается в него глазами, обрывая действия. Искривленный рот остается открытым, руки застывают в воздухе.       Болезненный свист в груди — гулкий и далекий. Такой мы фиксируем слухом, стоит бросить что-нибудь тяжелое в колодец.       Хосок выдерживает остроту чужого внимания с тем же талантом, что и всегда. Не ждет вербального подтверждения. На чужом лице все ответы выделяются слишком жирно. Как если маркером обвели одно и то же слово раз сто.       — Ты предупреждал, что этот день настанет. Когда твое сознание вернётся в тот же день, из которого переносилось в прошлое. Ты сказал, я сразу пойму.       А потом этот человек — свежий, собранный и здоровый — тянется к заднему карману брюк, вынимает тонкую книжицу бумажника и, точно зная, какой отсек подцеплять пальцами, вытаскивает втрое сложенный желтый листок в линейку:       — Велел сразу же отдать тебе это.       Пальцы плохо слушаются, разворачивая записку.

«pandainglasses@gmail.com

Тот, кого все переоценивают, там, где обычно не место слону»

      Черным по желтому поперек линий.       Его — Тэхёна — почерком.       Мужчина сглатывает.       Секунды звучат в ушах неизбежным предзнаменованием приближающегося падения, разрастаются внутри, будто муравьи, потревоженные и сбитые с толку.       В животе слишком пусто. Словно он набитая травой кукла.       Кукла сжимает лист в кулаке, поднимая на Хосока тяжёлый требовательный взгляд.       С губ почти срывается имя.       Почти выпадает вопрос.       А потом лицо теряет последнюю краску, рябь чего-то грязно-серого искажает черты, распадаясь водяными кругами по зрачкам, выдавая владельца с потрохами.       Друг, конечно же, всё понимает. Дрогнувшие сухие губы, сжавшаяся ладонь на краю комода и вся эта потяжелевшая аура назревающей боли даже не прячут чужой безмолвный страх. Не маскируют, не пытаются прикрыть, не стараются замять.       Его босс боится спросить.       Боится того, что ему ответят.       Боится.       Хосок наверняка считал, что, будучи предупрежденным заранее, будет к этому готов, но безбожно ошибся.       Глаза напротив даже не моргают.       А потом мир немного кренится, опрокидываясь.       И где-то посреди медленного падения Хосок говорит коротко и твердо пять слов:       — Чонгук жив. У тебя получилось.       Правила очень просты. Когда ты кидаешь предмет в воду, он попадает в воду.       Всплеск достигшей дна монеты оглушает ультразвуком, проходясь вибрацией до ступней.       На мгновение или больше кажется, что Тэхёна бросает в дрожь. Что-то разрывается пружинами внутри головы или груди. Спазм проходит от кончиков волос до ногтевой пластины босых ног, и мужчина выдыхает с таким шумом, что где-то посреди избавления от распирающего изнутри давления, выдох начинает напоминать свист. Короткий, скулящий и рваный.       Комод визгливо грохочет, ударяясь о стену, когда Тэхён опадает на него, резко выбрасывая руку для опоры. Вся мелкая дребедень вроде статуэток из слоновой кости валится на пол, большая часть безвозвратно раскалываясь.       — Тэхён! — Хосок машинально тянется, хватая друга за плечо — на одно разоблачающее мгновение показалось, что тот сейчас рухнет на пол.       — Что с…       С первого раза не получается.       Глаза ловят разбитые фигурки, уши слышат, как те звенят, проезжаясь по плитам.       Момент, когда органы появляются на своих местах, очень болезненный.       — Что с ним? Где… он? — Кукла уже чуть-чуть живее, но пока не может осознать это до конца: — Почему его комната пуста?       — Так, успокойся. — Энси сжимает обнаженное плечо. Тэхён дергает им бессознательно. Расценивает как попытку отвлечь.       Как подвох.       Как обманку.       — Где, черт тебя дери.       Маневр. Подвох. Обманка.       — Он в порядке, жив, здоров. — Энси все это прекрасно видит. Говорит, как движутся через львов и тигров — без лишних движений. — Все ответы вот здесь. — Он указывает на сжатый в кулаке лист бумаги. — Ты сам мне сказал сразу же отдать тебе этот листок и велел настоять на том, чтобы сначала ты посмотрел содержимое этого адреса.       — Я задал тебе вопрос. — Глаза горят и рыщут, носясь по чужому лицу. — Где Чонгук.       Сейчас Хосок друг даже не во вторую очередь. Сейчас он угроза. Возможный враг, вероятный соглядатай.       — Скорее всего, едет на тренировку. Капеллан как обычно приглядывает за ним, парень в безопасности. — Друг не рискует больше прикасаться. Чужое тело даже на расстоянии обдает холодной вибрацией наэлектризованного напряжения.       — Отвези меня к нему.       Градусы в коридоре падают до пресловутых зимних садов.       — Тэхён. — Хосок ступает по тонкому льду. — Если ты сейчас прыгнешь с места в карьер, то наломаешь дров и сломаешь систему, которую сам же и выстраивал эти полтора года. Это ты дал мне распоряжение. Твои слова. Твой план. Послушай самого себя. Посмотри обращение с этого адреса, а потом я лично отвезу тебя увидеть Чонгука.       — Каким образом я дал распоряжение?       Кукла в человека превращается мучительно.       — Всё здесь. — И снова взгляд в кулак. — Иди в кабинет, зайди на почту. Послушай себя.       Чонгук пах дезодорантом, шампунем с мятой и цитрусовым одеколоном. Он любил татуировки.       «Твои слова. Твой план»       Чонгук пах дезодорантом, шампунем с мятой.       — Почему в комнате нет его вещей? — Требовательно и глухо. Словно звук работающего пылесоса где-то на этаж ниже.       — Потому что он больше не живёт в этом доме. Это твое решение. Все ответы тут.       Что?..       Убедись, что ты там, куда направлялся. Найди себя. Найди ручку. Найди листок. Продублируй на мониторе. Оставь подсказки в смартфоне. Расклей стикеры. Спеши. Не отвлекайся. Будь внимателен. Не шуми. Не отвлекайся. Не пытайся увидеть его. Не отвлекайся. Не отвлекайся. Не отвлекайся.       «Чонгук в порядке, жив, здоров»       Чонгук пах дезодорантом.       Оставь подсказки.       — Позвони Капеллану. — Шумный вдох, шумный выдох. — Прямо сейчас. Пусть он мне подтвердит все. По громкой связи, давай.       Энси с готовностью вынимает смартфон из переднего кармана. Беглый набат пальцев, гудки кажутся работающей над ухом мясорубкой.       У Тэхёна очень холодные ноги.       И пальцы рук.       А еще он ничего этого не замечает.       Как и то, что дышит через раз.       Гудки сменяются на шуршащий хаос звуков. Шум, гул, скрежетание.       — Что-то срочное? — Голос на том конце басистый. — Я в вагоне метро.       — Что ты там делаешь? — Хосок решает пройтись по наводящим вопросам.       — Хороший вопрос, знаешь! — Интонация отдает легким налетом безобидного сарказма. Тон повышенный, чтобы докричаться сквозь звуковой бардак. — Тоже хотел бы знать, бро, что я тут делаю. Этот бандит опаздывает, мчался от универа на своих двоих, летел, блять, как ужаленный, мне пришлось бежать, — Тэхён хватается за комод влажными пальцами не глядя, соскальзывает, ударяется костяшками, не замечает — в голове гудящий поезд и ударяющиеся в лобовое клочки рваных полувздохов, — это пиздец, Энси, честное слово, у меня даже лёгкие заболели. И это с учётом моих тренировок. Мелкий Форрест Гамп сведет меня в могилу. Будешь приносить цветочки?       — Буду, Каплан, не только цветочки, коньяком буду поливать землю тебе, не сомневайся во мне. — Хосок смотрит в лицо босса. Тот прикрывает глаза на миг, что-то будто опадает у него в плечах, словно пропадает какая-то из костей. — Так Чонгук сейчас на тренировку едет?       — Ага, на этой неделе все как обычно, ты чего звонишь-то?       — Босс просил узнать, всё ли в порядке.       — Всё не в порядке, Энси. — Беззлобно вякает Каплан, не следя за языком. — У меня дыхалка не к черту.       Тэхён распахивает глаза, впериваясь в повисший в чужой ладони телефон, как пропащий игрок на шарик рулетки.       Хосок осторожно и спокойно интересуется не для себя. Сам ответ он и так знает:       — Но ты догнал?       — Конечно, догнал. За кого ты меня принимаешь?       — Чонгук у тебя сейчас перед глазами?       — Ага. В соседнем вагоне.       — Во что он одет и чем занят?       — Это зачем тебе?       — Надо. Босс просил.       — Так. — Кто-то рядом с Капланом громко говорит. Голос женский, потом взрыв хохота и закадровый механический доклад о следующей остановке. — Киндер в черных джинсах, фиолетовая толстовка, спортивная сумка его черная. Выглядит, как эмо-подросток из двухтысячных. Ну, знаешь, такие еще с челками на пол-лица. Его физиономии, кстати, не вижу, он накинул капюшон, как зашёл в подземку. Сто… Ай, блять. Дорогуша, полегче, мне еще детей делать, — очередной женский голос уже куда скандальнее. Каплан кряхтя смеется. — Да-да, иди с миром. Так, что я там…? А, стоит чудо-юдо и диво-дивное у дверей, музыку вроде слушает, не знаю, непонятно. Вроде всё. А. Он сегодня опять на пары не ходил. Всю дорогу в общаге был, потом заскочил в универ на минут пятнадцать, оттуда уже сиганул в метро. Теперь точно всё.       Хосок чеканит:       — Хорошо, все понял, отключаюсь.       На том конце говорят:       — Ага.       И сбрасывают.       Тэхён вдыхает медленно.       Приходится проморгаться, прогоняя цветные пятна перед глазами.       Приходится сопеть, как старый доживающий свое пес, с хрустом ломаясь на выдохах.       Черные джинсы, фиолетовая толстовка, спортивная сумка, накинутый капюшон.       Сколько раз он сглотнул, чтобы не так драло иссохшее горло, уже непонятно.       Вера с неверием не дружат. Вертятся кубарем по чердаку отложенных надежд, собирают пыль, сбивают плечами углы, разбивают кожу до костей и вопят, вопят, вопят…       Тэхён прикрывает глаза, когда в череп вгрызаются клыки бешеной, рычащей в висках боли.       Черные джинсы, фиолетовая толстовка, спортивная сумка, накинутый капюшон.       «Чонгук в порядке, жив, здоров»       «Не пытайся увидеть его»       «Не отвлекайся»       Хорошо. Хорошо.       Взять себя в руки, сделать что должен, слушать самого себя.       Свистящий вдох, бесполезный выдох.       Тэхён разворачивается и идёт в свой кабинет, шлепая босыми ступнями по полу. Идет быстро, наступает на осколок какой-то из статуэток, не обращает внимание, движется. Спускается по лестнице, минует общую гостиную, не видит горничную, не обращает внимание на ее ошарашенный взгляд, прошедший по его внешнему виду.       В кабинете пахнет кожей и бумагами. Бумаги важны даже в середине максимально технического века. Бумаги не значат ничего. Дубово-стеклянный стол не имеет значения тоже. Шторы, кресла, диван, ковер, три окна в пол, обильный свет, оседающий на пол и хватающий лапами металлическую настольную лампу.       Тэхён мог бы прямо сейчас представить, что каждая деталь аннигилируется, распадаясь пылью, оставляя только широкий монитор, клавиатуру и сенсорный тачпад для прямой задачи, ради которой он — каменной, одеревеневшей куклой — опускается в кресло и ловит свое бестолковое, блеклое отражение на еще черном экране загрузки. Листок в ледяных потных пальцах теперь влажный.       Компьютер включается вечность, на деле — всего минуту. Тэхён прижимает собранную в кулак ладонь к губам и сопит, нетерпеливо пододвигаясь на кресле ближе к дубовому столу.       Хосок топчется где-то снаружи — слышно за незакрытой до конца дверью.       Почту пальцы вбивают бешеной скоростью, прямой значок ввода мигает, пропадая. Над графой «пароль» он даже не думает. Нужна всего секунда, чтобы понять, что вводить. В конце концов, это послание он оставил самому себе.       «Бог_в_посудной_лавке» английской раскладкой — уроборос загрузки пару раз кусает ускользающий хвост, чтобы потом покорно раскрыться окном почтового ящика.       Полотно совершенно пустое. Никакой истории, во «входящих» всего одно письмо. С адреса этой же электронной почты. То есть отправленное себе самому. Тема письма проста, лаконична, единственно возможна и совершенна в этом треклятом несовершенном мире.

«Чонгук»

      Клацая по имени влажным налитым свинцом пальцем, Тэхён ныряет в письмо — окно разворачивается голым белым фоном в графе текста и всего одним прикрепленным видео-файлом чуть ниже под значком скрепки.       Оно разворачивается годы, на деле — всего секунду.       Черный экран просит дать добро нажатием пробела. Тэхён и добро — как вера с неверием, но костяшка указательного пальца вжимается, тут же сползая на стол согнутой ложкой.       — Я решил записать себя на камеру, а не просто набрать текст, чтобы ты мог убедиться в подлинности данного обращения. Сейчас ноябрь пятьдесят шестого. С того злополучного дня прошел год.       На видео Ким Тэхён сидит в этом же самом кабинете, на этом же самом кресле, только вид его самую малость получше нынешнего.       Белая рубашка, зеленый жилет, отсутствующий галстук. Волосы не в обычной укладке с зачесом назад, но причесаны, снабжены левым пробором и убраны пальцами за уши, нависая густым объемом над макушкой.       Тэхён не удивляется. Смотрится в зеркало, подмечает, улавливает. Перед ним он сам, и в своих же глазах, здоровом цвете лица, удовлетворительном весе, притупленных скулах и знакомой подаче негоциант видит все, что ему нужно знать, сразу и с ходу:       Чонгук здесь действительно живой.       Здесь он не умирал.       Здесь Тэхёну не знакома скорбь, оставляющая клочки волос на подушке.       Он выдыхает рвано и тихо. Вес в сотни тысяч тонн скатывается с плеч под ноги, и в мышцах остается лишь ноющая постфактумная боль.       — Его я потратил на попытку добыть тот камень, что принес тебе Мин Юнги. Мне это удалось. Сейчас он находится в сейфе вместе с остальными психопомпами. Его коробка имеет номер Чонгука в хоккейной команде. Там же в сейфе есть дополнительная папка с исследованиями работы этого хронопласта, я нашел людей, пользовавшихся этим кристаллом и имеющих ряд данных касательно того, как он работает и что стоит иметь в виду при его использовании. Почитай на досуге, когда будет время. — Ким Тэхён, запертый внутри экрана, смотрит в камеру своим привычным гипнотическим взглядом. Голос его ровен, бесцветен и монотонен. — Там содержится информация, объясняющая, почему сознание возвращается исходным, а не прокачанным новыми данными прошедших лет. Собственно, так я и узнал, что твое сознание вернётся в том же виде и с той же базой опыта и воспоминаний, с какими оно это время покидало, в тот же день и час, когда ты в своем настоящем отправился в наше прошлое, поэтому ты не будешь знать ничего из того, что этот я делал и какие решения принимал за этот год и последующие несколько месяцев, спустя которые ты сядешь смотреть эту видеозапись. Сейчас ты вернулся, а я, получается дожил до момента твоей отправки, так что теперь мы соединились в точке пересечения, что является хорошей новостью. Минусы я уже озвучил — тебе необходимо слегка восполнить упущенные тобой данные. Для этого я и записываю это видео. — Ким Тэхён, облаченный в костюм и лишенный лишней растительности на лице, впервые за прошедшие моменты отводит взгляд в сторону. Он говорит: — Начну с самого важного. — Потом снова смотрит в камеру. Губы приоткрываются, выдавая безмолвное колебание между двумя рядами зубов, оседающее только в глазах того, кто способен его заметить. — Чонгук. — И голос, до того обесцвеченный, расходится разводами бензиновых пятен в луже, отражающей небосвод. — Мы все исправили. Я проучил всех и смог его уберечь. — У Тэхёна из настоящего — лохматого, босого и голого — что-то надламывается в районе ребер. И сначала очень больно. А потом остается только эхо. — Ты не написал о причинах, приведших его к тому, что с ним случилось, но я догадался и сам. Решение, которое я принял впоследствии, обусловлено тем, что ему рядом с нами опасно. Мы — причина его похищения. Причина, по которой он оказался подвергнут опасности и пережил страшные вещи, прежде чем умереть. Я говорю все это, чтобы ты понял, что мой поступок единственно возможный в данной ситуации. Так мы сможем его уберечь. Он должен быть отдельно. Он должен жить, Тэхён, и ты будешь со мной согласен, потому что я знаю, что мы думали об этом и раньше, глядя на то, как мирно он спит, заняв почти всю нашу половину постели. Ему не место рядом с нами. Или, что куда важнее, нам не место рядом с ним. — Негоциант, который родом из сегодня, уже знает, что тот, оставшийся по ту сторону камеры, скажет следующим: — Я отпустил его. — Да. Наверное, где-то на задворках бьющегося в лихорадке сознания Тэхён уже всё-всё осознает. — Как ты понимаешь, это далось нелегко, но ты не посмеешь исправить сделанное, потому что прекрасно понимаешь, что я прав. — Тот Ким Тэхён делает паузу, сцепляя длинные пальцы перед собой. Камера установлена высоко, так что ловит картинку полностью. Прошлый он сжимает ладони в кулак и сводит плечи ближе к шее. — Уверен, ты уже понял, что я не сказал ему правды. Про то, что ты приходил, оставлял мне подсказку, и что его уже не должно было быть. Если бы я рассказал, аргументируя подобным мое решение отдалиться от него и разорвать связь, он бы никогда не послушал. Ты знаешь, какой он упрямый. — Знает. Помнит. Выскоблил на внутренних скрижалях. Мертвый камень на могиле. Дата рождения. Дата смерти. И отпечатки пальцев того, кто приходил и касался выпуклых букв и чисел, чтобы ни на миг не забыть, что причастен, что виноват, что обрек собственноручно. Он столько думал над душащим раскисшим «если бы». Столько обещаний давал безмолвной пустоте бесконечных ночей, ручаясь, что сделал бы всё на свете, если бы можно было сберечь, можно было спасти, можно было исправить. Фантастическая мечта обернулась реальностью. И вот сейчас озвучивают плату. Удивляет ли? Поражает? Сбивает с толку? Конечно, нет. Он бы и большим заплатил. Отдалить — это малая цена. Но он знает, что всё равно кусачая. — Поэтому мне оставалось лишь отвадить словами, которые он никогда не хотел услышать. Ты уже знаешь, что я сказал. Мне пришлось. Ты знаешь и то, что это было необходимо. Единственный вариант, при котором он добровольно уходит, не показывает характер, не спорит и никогда больше не ищет с нами встречи. Я сделал ему больно. Я сказал ему то, что мы обещали никогда ему не говорить. Но так будет правильно. Не смей на эмоциях и желании увидеть его все это разрушить. — Прошлый Ким Тэхён резко дергает подбородком. Словно полоснуло лезвие, разрезая воздух, чтобы кровил и показывал серьезность слов и интонаций. — Он думает, что больше не интересен тебе, думает, что мы наигрались, поэтому если ты необдуманно рванешь сейчас к нему и покажешь себя и свою озабоченность, это может посеять не те мысли в его голове, это станет диссонансом и совершенно не впишется в ту байку, которую мне пришлось ему скормить. Поэтому будь внимателен. Лучше всего используй психопомп, чтобы скрыть себя из виду, и только с ним езжай на него посмотреть. Я знаю, что ты страшно этого хочешь. На самом деле я не в состоянии даже представить, как ты жил и что ты пережил. — Он опускает голову, словно в поклоне. На какое-то время видео будто зависает, но это лишь иллюзия — Тэхён на экране потупил взгляд. Его плечи заметно движутся вверх-вниз, пальцы сильнее сжимаются на столе. Мужчина дергает головой, но глаз не поднимает. — Одна мысль о том, что его нет, не даёт мне ни спать, ни есть, ни делать свою работу. Я бегаю от атакующих картинок воображения, как арахнофоб при виде паука, и иногда это сводит с ума. Но… — Он облизывает губы, поднимая наконец взгляд, и смотрит так, как можно смотреть лишь на одного человека в мире — на себя самого, зная, что перед тобой единственный субъект, которого не обмануть, — мне куда проще, потому что это всего лишь образы, а ты жил с реальностью. И не знаю, как смог. Наверное, никак. — Его голова опускается так, чтобы теперь он смотрел исподлобья, ничего не пряча, но больше не отвлекаясь. — Ещё раз, Тэхён. Пока он вдали от нас, он в безопасности. Не соверши ошибку. Отпусти. Так будет лучше. Ему без тебя лучше. — Эхо межреберной боли не проходит. Только больше гудит. Но его никто не будет стараться перекричать. Этот Тэхён с тем Тэхёном согласен во всем. — Нам без него, очевидно, нет. Я прохожу через это каждый день. Ты будешь тоже. Желание поехать, желание поговорить, желание прикоснуться. Терпи. Он должен жить. Для этого можно и нужно терпеть. Это наша судьба. — По эту сторону экрана негоциант кивает, потому что кивает тот, что находится по ту. Кивает и ждет, чтобы ему кивнули в ответ. Согласились. — С ним все будет хорошо. — Соглашаются. — Хосок и Капеллан присматривают за ним. Иногда Чонгук ведёт себя отчаянно и бездумно. Ему тоже нелегко. Я разбил ребенку сердце. Хоть обещал никогда этого не делать. Но он оправится. Он сможет. Он сильный. — На каждое утверждение тот Тэхён опять кивает. Уже просто самому себе, как подтверждающий слова фактор. — Он… ты знаешь все, что я могу о нем сказать. — Этот Тэхён кивает зеркально. — Я забрал у него камень его отца. Чтобы ни у кого не было даже мысли увидеть в нем мишень. Ему это, конечно, страшно не понравилось. Но это тебе на руку. Мысль о том, что ты настолько изменил к нему отношение, что забрал такую значимую для него вещь якобы ради своего бизнеса, будет держать его ещё дальше от тебя, подпитывая обиду. Ответственных за его похищение я наказал. Наказал тех, кто пришел после них отомстить. Я оставил много крови, но надеюсь, сделал все, чтобы с этого угла никто больше не смог даже посмотреть в нашу сторону. Из-за этого у тебя теперь немного подпорченная репутация. Тебя сравнивают с отцом. После всего, что я сделал, чтобы отомстить за то, что совершено так и не было. Ты это, конечно, и так поймешь. Просто знай, что все, кто был доволен в твоей реальности, получили по заслугам, ничего не получив в этой. Пока я добывал хронопласт, тоже не оставил о себе никаких благородных впечатлений. Мне пришлось лишить жизней невинных людей и оставить за собой кровавые пятна. Меня приходил осадить даже отец. Сейчас мы с ним в весьма неприятельских отношениях. Впрочем, — Ким Тэхён позволяет себе беспечно дернуть плечами, сбрасывая излишний драматизм, — так было всегда, так что тут ничего нового. Я сделал то, что сделал, чтобы у тебя был этот камень. Он тусклый, но в нем хватит мощи на пару отправлений. Я добыл его на случай, если с Чонгуком что-то случится. Ты всегда сможешь попробовать исправить. Это подстраховка. — Пальцы, собранные в общий кулак, немного расслабляются, лишаясь до этого заметной белизны. — Всё, что касается принятых бизнес-решений. Уверен, тебе в данный момент на них плевать. Когда войдёшь в колею, Хосок посвятит тебя во все новости. Я давал ему подобное распоряжение. Также все ключевые данные за этот год и прошедшие полгода будут в сейфе. На этом мой доклад закончен. — Он замолкает на секунды, смещая взгляд слева от камеры — наверняка проверяя время записи. Потом смотрит обратно, ударяя прямо по своим же глазам. Позволяет себе краткую вспышку мягкости, которую не заметил бы никто другой. — С возвращением. — Нет, не мягкости. Это жалость. Тому Тэхёну этого — познавшего ад и скорбь — жалко. — Здесь тяжело и не очень приятно, но я уверен, что это лучше, чем там, откуда прибыл ты. Реальность, в которой он живой и здоровый. — Мужчина снова позволяет себе легкий поклон. Уважение. — Выдохни, негоциант. — На губах ни тени улыбки. Это лишнее. Искренне улыбаться в их мире — роскошь. — Ну и пробуй жить дальше. Может, у тебя получится лучше, чем выходит у меня.       Видеозапись сворачивается до небольшого окна, как только доходит до победного конца.       Становится тихо.       Становится… пусто.       Какое уродливое ощущение, когда нужно радоваться.       Чонгук живой.       Чонгук не проходил через ад.       Чонгук пахнет дезодорантом, шампунем с мятой и цитрусовым одеколоном.       Чонгук где-то там. Чонгук больше не его. Но всё это мишура, о которой не нужно думать. Он в порядке. Он дышит. Нет больше камня с двумя датами и черточкой посередине. Нет же?       Он проверит.       Обязательно проверит.       Просто не сейчас.       Сначала открыть сейф, взять психопомп, пройти мимо Хосока, ждущего у двери, подняться наверх, бездумно и наскоро натянуть брюки, явно не свежую водолазку, пиджак, лоферы… снять в спешке последние, сменив на мокасины с мягкой подошвой — чтобы не шуметь, чтобы быть незаметным; взять телефон, бумажник, камень, встретить взгляд Энси у двери и не произнести ни слова — тот и так все понимает. Заводит Рендж Ровер, выезжает через автоматические ворота, дав через окно пару распоряжений охране, а потом везет, везет и везет.       Дорога кажется движением против течения.       За окном день, люди, солнечная пыль, голограммы и гудки жмущихся друг к другу автомобилей.       Тэхён пытается дышать.       Тэхён просит Хосока включить кондиционер на весь чертов максимум. До тех пор, пока по коже не начинают бегать муравьи озноба и температура тела не падает ниже нормы.       Энси молчит. Изредка смотрит через зеркало заднего вида, а потом выбирает дороги между дворов и пару раз проезжает на красный там, где максимум — штраф, а минимум — полиция, которой, естественно, известны номера проезжающей машины.       Тэхён выпивает всю бутылку воды в подставке между задними сиденьями. Потом мнет пустой пластик, проезжаясь себе по ушам. Потоки холодного воздуха гудят в салоне турбинами самолетов. От вспотевшего затылка вниз по позвоночнику расходятся ледяные молнии, пряча гром и дождь под приталенной водолазкой и пиджаком.       Энси резко тормозит, едва успевая перед столкновением с хвостовой частью вильнувшей впереди машины — Тэхён выкидывает руку перед собой, упираясь в подголовник переднего сиденья. Протяжный гудок забивает ушные раковины, пожирая работающие вентиляторы.       Хосок молчит.       Тэхён молчит тоже.       Дорога продолжается.