В твоих руках дни мои

      Здание ледовой арены похоже на большой пончик.       Негоциант выскакивает из машины, хлопая дверью, нетерпеливо выжидает, когда проедет очередная машина, чтобы перебежать дорогу. Стекло переднего сиденья опускается, голос Энси выпадает под колеса:       — Психопомп, Тэхён!       Мужчина кивает, переходя дорогу, на ходу достает перчатку, натягивает на левую руку, просовывает камень под тонкую скулящую резинку — от соприкосновения с кожей тот мгновенно вступает в силу, ластиком сущей мистики буквально слизывая до этого подвижный силуэт, вычеркивая из видимых объектов подчистую.       Под закрытым куполом ледовой арены прохладно.       На нижних трибунах сидят укутанные в куртки подростки, возле незащищенных щитком ограждений спиной стоит высокий мужчина в спортивной парке бело-голубого цвета. Он что-то кричит и бьёт ладонью по гладкой ограде, отчитывая кого-то с мелодичным именем Дэниел. В устах тренера оно звучит как заклинание черного мага в разгар серьезных ритуалов вызова древних духов боли и разрушений.       На катке носятся, разрезая лёд коньками, восемнадцать человек.       В момент, когда Тэхён спускается с первого пригорка трибун, двое из них ввязываются в драку. На красно-белых широких футболках поверх выпирающих нагрудников черным мелькают номера. «10» и «06».       Тэхён замирает на месте.       Несколько человек из группы поддержки вскакивают, подбегая ближе к защитному щитку, тренер орет что-то немыслимыми децибелами, чуть ли не харкая.       Номера «10» и «06» валят друг друга на лёд, их клюшки отлетают в сторону, один из сокомандников подъезжает, чтобы разнять, но спотыкается об одну и оседает на колени, тут же расторопно вскакивая, чтобы потянуть Шестой номер за воротник и попытаться оттащить. Тот успевает снять с противника под собой шлем и с чувством вдарить кулаком, завернутым в крагу, прямо по носу. Десятый брыкается, вцепляясь пальцами в защитную сетку чужого шлема, а потом, чувствуя, что их вот-вот растащат по углам, меняет тактику — убирает руку и смачно плюет в лицо напротив за секунду до того, как того умудряются с него стащить.       — ВАШУ МАТЬ, СОСУНКИ! ПРЕКРАТИТЬ Я СКАЗАЛ! ДЭНИЕЛ! ДЕРЖИ МАЙКЛА!       Майкла — обладателя прицельного плевка и формы с номером «10» — рывком поднимает на ноги вратарь, тоже не оставшийся в стороне. Наверное, тот самый Дэниел. Потому что вцепляется он в Майкла словно насмерть и держит всеми правдами и неправдами, пока тот брыкается, порываясь подлететь обратно к противнику, и продолжает сыпать первоклассными оскорблениями. Слово «faggot» повторяется с той же систематикой, что и вездесущее «fucking».       Номер Шесть напротив молчалив. Наверное, энергия, которую Десятый тратит на крики, разносящиеся петардами до высокого потолка, у второго всасывается мышцами, и это предположительно должно объяснить, почему удерживать его приходится сразу трем товарищам по команде.       Тренер вылетает на каток бело-голубой фурией, за пару движений широкого конькового хода подъезжает в эпицентр и тормозит возле номера Шесть с резким выбросом ледяной стружки из-под лезвий. Совершенно не брезгует, просовывая пальцы в оплёванную сетку его шлема, сжимает и тянет на себя, склоняясь максимально близко. Он говорит ему что-то раздражительно, но не громко, Тэхён не слышит, Тэхёну и не нужно, он едва дышит, плохо ощущая под ногами пол.       Номер шесть раньше принадлежал Чонгуку.       Раньше.       Так он привык думать эти полтора года. Но сейчас. Сейчас Хосок сказал, что у него получилось.       Он сам себе сказал в видео.       И если никто из них не соврал, игрок под номером шесть, по-прежнему молчаливый и выслушивающий лекцию разъярённого тренера, это…       — Тренер, он ведёт себя как скотина! Он постоя…       — Я давал тебе слово, Майкл?! — Мужчина-фурия разворачивается так же резко, как подъехал — лёд под ним болезненно скулит. Рука отпускает сетку, шестой номер грубо дёргает плечами, отпихивая все ещё цепляющихся за нее товарищей. — Скажи мне, будь так добр, я давал тебе слово?       — Но тренер, он меня провоци…       — Он такой же дебил, как и ты, Майкл, и будь моя воля, я бы в шею выгнал вас обоих, но игра уже через полторы недели, на вас держится вся защита, но вы вот уже где у меня сидите, идиоты! — Мужчина с ежом русых волос и вытянутым загорелым лицом проводит ребром ладони по горлу. — Ещё одна такая выходка, и я меняю тебя на Тревора! ТРЕВОР! — Тренер даже не оборачивается, продолжая испепелять Майкла убийственным взглядом. Паренёк, застывший в метрах десяти от всей этой перепалки, даже дёргается от прошедшего эха своего имени. — Ты хочешь занять место Майкла в грядущем матче? — Дерганый парень с номером «07» пищит что-то похожее на «если вы скажете…». — Что ты там мямлишь, Тревор? Побольше амбиций! Я ещё раз задаю вопрос!       — НЕТ! — Это рявкает Майкл, наконец тоже выбираясь из хватки Дэниэла. — Он не хочет занять мое место! Он не катит даже на троечку! И какого черта вы мне угрожаете, а не этому неуравновешенному?!       — Вы оба у меня в печенках сидите, но этот хотя бы не позволяет себе опускаться до мерзких обзывательств, которые, на минуточку, должны были остаться прошлым веком ещё во времена, когда твой папуля, Майкл, купил хреновый презерватив по пути к твоей мамуле. Это стадион! Мы тут играем в хоккей! Здесь важны силы, упорство, талант и дисциплина, а до ориентации, национальности и прочей дребедени тебе вообще не должно быть дела! А если дело, как я погляжу, есть, ты очень хреновый хоккеист, Майкл. И наконец самое главное, дорогой наш белый гомофобный янки. Ещё раз повысишь на меня голос, можешь звонить папе и говорить, что тебя переводят в команду Эйнслера. — Тренер выдерживает паузу, опуская голову, чтобы взгляд получился исподлобья. — Все уяснил, Майкл?       На молодом волевом лице с прилипшими ко лбу каштановыми волосами отчётливо играют желваки.       Десятый номер дёргает головой, ведёт челюстью по воздуху, словно режет тот острым подбородком. Кидает взгляд за спину тренера, стреляя молчаливой ненавистью в сторону противника, и только после бурчит окончательное:       — Уяснил.       Тренер хлопает в ладоши. Всплеск подпрыгивает, ударяя по перепонкам:       — Вернулись к тренировке. Ты. — Начиная отъезжать обратно к ограждениям, мужчина выбрасывает руку и тычет ею в Шестой номер. — За мной быстро.       Названный послушно едет следом, по пути подобрав с собой клюшку.       Тренер подъезжает к бортику, встает боком и хватается рукой за край ограды. Дожидается, когда игрок подъедет и встанет напротив. Отвлекается на пачку влажных салфеток, протянутых неожиданно подбежавшей с трибун девчонкой. Хмыкает невесело, прогоняет, но пачку принимает.       Хоккеист останавливается рядом, глухо ударяясь плотными наколенниками об ограждение, стягивает свободной рукой шлем и дёргает головой, сбрасывая с лица пропитанные потом влажные пряди рваной челки.       Сердце негоцианта проходит все стадии. Внезапная остановка. Фатальная глухота. Болезненная вспышка заводящего разряда.       Тэхён впервые чувствует, как подводят ноги. Как кости размягчаются ватой и немеют, вынуждая схватиться за спинку первого близстоящего кресла.       — Скажи мне, Чонгук. — Тренер складывает руки на груди и снова опускает подбородок. — Какой это по счету у нас с тобой разговор? За этот год. Хотя давай упрощу. За полгода.       Чонгук молчит.       Чонгук живой.       Чонгуку двадцать четыре.       У него мерцает от пота кожа лица и шеи. В этой форме он привычно кажется в два раза больше, чем есть. Темные волосы, пропитанные природной влагой, чудятся вымазанными густой смолой. Та липнет к вискам когтистыми мазками кистей, обхватывая черными ладонями затылок и шею.       Чонгук не отвечает на заданный вопрос.       Тэхён это видит, пока находит в себе силы волочить ноги и двигаться вперёд.       Тренер не ждёт. Цыкает и тяжело вздыхает, не отрывая взгляда.       Тэхён не отрывает тоже.       Только не цыкает и не вздыхает. Его максимум — это ползти, сжимая в кармане чертов психопомп, и стараться не дышать так, будто внутри шипастые лианы змеями оплетают каждое лёгкое, вырываясь наружу сиплой хрипотой.       — Что с тобой происходит, Чон? Я достаточно наслушался твоих «ничего». Ничего было года два назад, когда у тебя глаза горели и максимум проблем с твоей стороны заканчивался где-то на уровне излишней самоуверенности, которая, готов признать, всегда себя окупала. Это третья драка за два месяца. И да, это Майкл. Но раньше его лепет и выходки тебя не задевали. Что изменилось сейчас?       — Ничего.       Тэхён оказывается достаточно близко, чтобы услышать это тихое бесцветное слово и позволить себе всего на пару мгновений зажмуриться.       Он слушал старые голосовые сообщения. Он смотрел видеозаписи, сохраненные на телефоне Чонгука, в которых он говорил за кадром. Он слышал его голос, когда спал. Он пытался смириться с тем, что никогда больше его не услышит.       Это удачно, что психопомп делает его невидимым. Это неимоверно и неописуемо личное. Этот миг, этот дар, это чудо, эти влажные ресницы и эти распахнутые мерцающие солёной пленкой глаза сурового взрослого мужчины.       Это очень не по статусу.       Но если бы, чтобы вернуть Чонгука к жизни, взрослому мужчине, строящему серьезный жестокий бизнес, нужно было бы разрыдаться ребенком на весь мир толстокожих титанов и клыкастых акул, Ким Тэхён утонул бы в собственных соплях и оглох бы от собственных же воплей.       Это очень не по статусу позволять скупым слезам ползти по щекам, жирным маркером подчёркивая слабость.       Но негоциант только моргает, возвращая четкость картинки.       Приближается к ограждению с противоположной стороны и замирает, вдыхая запах.       От Чонгука пахнет затерявшимися духами, выраженной отдушкой шампуня и насыщенной яркостью пота. Дезодорант, мята, цитрус.       — Так не пойдет, Чонгук. Ты исчерпал лимит «ничевошек». — Хоккеист на это только стягивает перчатку, прижав подмышкой, подцепляет обнаженными пальцами край красной футболки и, поднося к лицу, монотонно и равнодушно стирает чужую слюну, смешанную с потом. — Либо ты решаешь свои проблемы сам, либо рассказываешь о них мне или Эллейн, и мы решаем их сообща. Ты тухнешь на глазах. Я даже не могу сказать, будто тебе всё это все ещё нужно.       Чонгук смотрит на тренера без злости, возмущения или пресмыкательства. Его вид лишён высокомерия или брошенного в глаза безразличия. Но ему словно… нет дела.       Ни до чего.       Эта мысль-наблюдение пробивается в Тэхёне сквозь гулкий сердечный грохот в перепонках. Лезет поверх ощущения наркотической ряби неверия. Смывает груды крошащихся камней, до этой минуты давящих на плечи и собирающихся горбом на спине.       Негоциант смотрит на чужой профиль, читает его по диагонали, сверху вниз, слева направо и понимает с уколом в едва успевающем реабилитироваться сердце, что лицо напротив напрочь лишено шифров и скрытого двойного дна.       Тусклый невыразительный взгляд, опущенные уголки бледных губ, осунувшийся подбородок, заметные мешки под глазами, и те — когда-то яркие, горящие, пылкие — сейчас лишены даже напрашивающихся после драки злости, раздражения или спеси. В них только совершенное равнодушие и что-то пугающе отчаянное, будто не этот человек по словам Капеллана так рьяно спешил на тренировку какой-то час назад.       — Я решу сам.       Лицо Чонгука не выражает ровным счетом ничего.       Он не пытается спрятать это или замаскировать под что-то другое. Некогда болеющий хоккеем человек выглядит так, что становится понятно, что, если сейчас его выгонят из команды, он даже не поведет бровью, кивнет и молча направится к раздевалкам.       — Чонгук. — Голос тренера немного меняется. Мужчина осматривается по сторонам, а потом склоняется чуть ближе. — Я знаю твою ситуацию с семьёй. У тебя есть кто-то, к кому ты можешь пойти за советом или попросить помощи?       Рука отпускает мятый подол футболки, сразу же сжимаясь в кулак. Вторая все так же обхватывает клюшку, белея костяшками.       — Тренер. — Голос Чонгука грубеет до плохо скрытого звенящего раздражения. Он выговаривает с натянутыми паузами. — Я в порядке.       Собеседник невесело мотает головой, демонстрируя отчаяние и разочарование:       — В порядке моя племянница. Ей пять лет, позавчера ей подарили щенка, и она до сих пор скачет до потолка от счастья. Вот она в порядке, Чон, а ты нет. — Мужчина барабанит пальцами по ограждению, тяжело вздыхая. — Давай так. Если тебе не с кем обсудить свои проблемы, ты всегда можешь прийти к Эллейн. Ты же понимаешь, что она входит в наш штат не просто так? Разговор с психологом порой страшно полезная шту…       — Я подумаю об этом.       Чонгук перебивает, в конце предложения поскальзываясь на эмоциональном катке. Желваки дергаются вместе с головой. Совершенно бесконтрольно, быстро, нервно, хоккеист сразу отворачивается в сторону команды, то ли стыдясь импульсивности, то ли сдерживая нарастающую злость.       Тренер смотрит в чужой профиль несколько секунд.       — Ни черта ты не подумаешь, так ведь? — В голосе его нет ни строгости, ни разочарования. Только что-то, похожее на безнадежное предчувствие. Будто он таких вот видит не первый раз на своем веку. Молодая кровь, талант, огонь амбиций, поначалу горящий ослепительно ярко, а потом затухающий постепенно и неминуемо по причинам, о которых никому не говорят. — Возвращайся на лёд.       Чонгук послушно возвращает на себя экипировку и вливается в игру.       Тренер остается на льду, опираясь локтями об ограду.       Рядом с ним по другую сторону скрытый вуалью мистики новой эпохи продолжает стоять Тэхён.       Продолжает дышать.       Провожает глазами каждое движение, каждый выпад руки, каждый удар чужой клюшки. В голове разговор с тренером, дымка отравленной эйфории и туман разрастающегося беспокойства.       Некогда было подумать.       И сейчас не по времени.       Чуть позже он поймет, что подобного стоило ожидать. Чонгук ведь был…       Нет, Чонгук есть.       Чонгук живой, дышащий, движется, рассекая лёд, и этот Чонгук, конечно, такой же, каким Тэхён его знал все годы до рокового дня сводившей с ума потери. Он ранимый. Он тонкокожий. Царапины снаружи него заживают быстро, а внутри остаются открытыми и воспаленными очень долго.       Чонгук… он выстраивал отношение к жизни на основе условий, которые сам же миру и выставил. Он всегда предъявлял людям много требований, но их ошибки было несложно вынести, они не имели такого веса, каким обладал Тэхён. Его ошибки Чонгук воспринимал ударами и отходил от них слишком долго. Он Тэхёна выбрал приоритетно важным, а к самым важным требования порой бессознательно порядком жёстче в сравнении со всеми остальными. Чонгук набрал их много, что однажды, вдруг поняв это сам, честно признался Тэхёну, что тот теперь одно из условий, выставленных миру. И так уж вышло, что одно из не отменяет того, что этот список он не просто дополняет, а по решению создателя возглавляет единогласно и, как и предполагалось, пагубно.       Тэхён говорил ему, что так нельзя. Что он не тот, на кого нужно столько ставить. Что жизнь больше любви по размерам, перспективам и надёжности, и Чонгук, слушая, никогда не спорил. Но и не соглашался. Он был… Он остаётся ранимым, тонкокожим и страшно, немыслимо, безбожно упрямым.       И любил он точно так же.       Страшно, немыслимо и безбожно.       И проблема в том, что, когда Тэхён из видеозаписи разбивал ему сердце, отсылая жить дальше, Чонгук любить наверняка продолжал. Тэхён из того будущего, в котором Чонгука уже не было в живых, отлично понимает, зачем тот — другой — поступил так, как поступил.       Другой знал, как это на Чонгука повлияет, но, взвесив, очевидно принял решение на основе рациональной мысли о том, что рядом с Тэхёном мальчишка непременно погибнет, а вдали, пусть и страшно разбитый предательством ушедших чувств, будет иметь шанс оправиться и жить дальше.       Жить. Весь смысл очевидно и исключительно в этом коротком слове. И Тэхён не собирается ничего менять. Он с самим с собой из видео согласен и принимает сделанный выбор. Тяжёлый, патовый, дробильный. Но его нужно было сделать. Так правильно.       А он… после свистка об окончании тренировки уходящий с катка одним из первых… справится. Переживет. Найдет другую опору, поймет, что ошибался, ставя на такого неудачного человека.       Просто не сейчас.       Просто… нужно время.       Тэхёну оно справиться со смертью не помогло, но ведь и Чонгуку, к счастью, справляться нужно не с подобным. Чонгуку нужно понять, что мир по-прежнему кусачий, и всё вокруг клацает зубами, предупреждая об этом.       Он научится.       Он справится.       Он научится…       Он справится…       Тэхён повторяет это снова и снова, не в силах отцепить взгляд и позволить расстоянию растянуться. Он идет невидимой тенью следом, проходит незамеченным в раздевалку.       Тут грохочут дверцы железных шкафчиков. Здесь бьёт по рецепторам плотный густой запах смешанного пота и пропитанных забродившей влагой стелек массивных коньков. Здесь шумно и цветасто. Почти двадцать молодых ребят снимают форму, скидывают с себя защитное снаряжение, беззастенчиво оголяя тела.       Тэхён стоит рядом с дверью, прижавшись к стене.       Он смотрит только на Чонгука.       Чонгука, который удручающе тих и вяло меланхоличен. К нему обращается парень с яркими мелированными волосами, спрашивая что-то про конспекты, и Чонгук лишь кивает. Его кожа вбирает блики люминесцентных ламп, растянувшихся продолговатыми прямоугольниками на потолке. Тэхён ловит фрагменты, выцепляя те сквозь подвижные, крикливые тела, умудряющиеся шутливо пихать друг друга и шлёпать скрученными мокрыми футболками по задницам.       Когда почти половина уходит к душевым кабинам, Тэхён тянется по пятам. Его мокасины заливает набежавшей отовсюду водой, пока он, выждав, идёт по широкому пространству между открытых кабин и останавливается возле той, что занял Чонгук.       Ладонь, соприкасающаяся с психопомпом, уже вспотела. Пальцы сидят в кармане пиджака ледяными влажными червями. Кожа под одеждой покрывается липким потом.       Температура в помещении поднимается, выражаясь густой полупрозрачной белизной бродячего пара. Запахи различных шампуней и гелей смешиваются одним пёстрым химическим душком, утекая с пеной в множественные сливы, предварительно облизав неуместную кожаную обувь человека, которому здесь не место.       Человек, которому здесь не место, прекрасно это осознает.       Но сдвинуться с места не получается. Как и отвести взгляд.       Чонгук — живой, невредимый, настоящий — стоит в паре метров впереди. Резвый поток воды из душевой лейки бьёт по смоляной макушке, ползет лентами, утяжеляя пряди, стекает по плечам, взрываясь брызгами, слизывает пот со спины, выпирающих лопаток, катится тонкими ручьями по поясничной ямке, падает в затемненный туннель меж оголённых ягодиц и приземляется на плитку рикошетами битых стекол.       Живой. Невредимый. Настоящий.       Желанный. Теплый. Родной.       Многое изменчиво в мире.       Почти все трансформируется, теряя старые или приобретая новые части. Но это — ощущение нестерпимой болезненной привязанности — как ворвалось пулей в голову несколько лет назад, так и сидит там вросшим свинцом.       Глаза скучали. Пальцы, губы, уши. Сердце — для всех такое понятное, ледяное, жесткое и беспринципное — гнило омерзительными нарывами, окисляя слюну и ввинчиваясь шурупами в виски. И вот сейчас причина стоит, упираясь ладонями в стену, склоняет голову, подставляя затылок под наказывающий водяной хлыст, и не двигается. Не открывает принесенные средства гигиены, не мылит волосы, не торопится. Татуировки на обеих руках сплетаются рисунками, которые негоциант знает наизусть. Черный еловый лес со стаей птиц, взлетающих к небу с острых макушек деревьев — на левой, хаотичная вереница символов и персонажей из любимых фильмов, видеоигр, аниме и сериалов — на правой.       Пар вокруг его тела собирается рваной тканью на ветру, то скрывает, то раскрывает фрагментами, участками, то уходя к потолку, то падая в ноги. Крепкие напряжённые икры выделяются венами, крупные бедра с облизанными водой волосами покрыты зернистой пленкой гусиной кожи.       Тэхён ласкает их глазами, мыслями опускаясь на колени на влажный пол, накрывает ладонями тонкую талию и прижимается носом к чужой пояснице, вдыхая полной грудью.       И можно почувствовать.       Так много почувствовать…       Как тепло от прикосновений. Как горит внутри сердце, порываясь стать плащом и укрыть трогательное нечто, сейчас такое далекое, такое фантомное, такое… живое.       Можно так много почувствовать неуместного.       Можно понять, что скучала не только душа. Ее тоска изъела нутро и сопровождала каждый час всех тошнотворных месяцев. Но только сейчас вдруг не к месту, совсем, черт возьми, не к месту можно наконец почувствовать, как невыносимо скучало тело.       И это именно оно похотливой скотиной воображает.       Как вода заливает волосы, ресницы и уши, как прибавляет веса никчемному пиджаку и меняет цвет бессмысленных брюк. Как Чонгук впереди вздрагивает от неожиданности, но не отступает. В мыслях он привычно принимает прикосновения, его дыхание учащается, а голос падает на пару октав ниже, стоит мазнуть губами по копчику, прикусить кожу и, просунув руку меж крепких бедер, заласкать пальцами твердеющую плоть, пока не нальется кровью и та не начнет биться пульсом в очерченных венах, стреляя током в подушечки пальцев.       А потом он — живой, невредимый, настоящий — как всегда не стерпит, развернется, опадет так же на колени и хаосом преданных эмоций засеет лицо мокрыми быстрыми поцелуями, упиваясь вседозволенностью, разрешённой нежностью, совершенной податливостью того, кто бескомпромиссен повсюду и со всеми, кроме него одного — открытого, импульсивного, честного и такого… своего. Выстраданного, вручившего себя через укусы, шипения и царапины.       А потом Тэхён сказал бы ему снова встать, и Чонгук бы непременно поднялся, прижавшись лопатками к настенным плиткам, и как всегда хрипло мычал бы, выдыхая мятые стоны и горбя плечи в попытке удержаться пальцами в чужих спутанных волосах, пока их владелец ублажал бы ртом, рисуя языком узоры и размазывая их же влажными стенками горячих щек и мокрыми линиями губ, бесстыже теряющих контуры.       На этом ничего бы не закончилось. Они никогда скоро не заканчивали.       И сейчас не остановились бы тоже.       Если бы Тэхён все ещё был его, а Чонгук — Тэхёна.       Если бы жизнь была проще и легче.       Если бы жизнь вообще была.       Да, тело скучало не меньше души. Но в отношении этого ребенка они друг другу никогда не были врагами. Поэтому, наверное, всё, что хочется сейчас, это подойти вплотную, закрывая обнаженную спину ото всех, прижаться так тесно, чтобы вода не могла найти себе даже тонкой щели, и сжать в руках, растирая носом прилипшие волосы на загривке.       И многое сказать.       Про то, как было больно. Про то, как больно так и осталось. Про бессонные ночи, про бестолковые дни, про ненависть к треклятым камням. Про пустоту, жжение в груди и вечный холод второй половины кровати. Про жрущее чувство вины, ломающее зубами даже крепкие кости. Про самобичевание, налетом оседающее на дне непросыхающих бокалов. Про мир этот безвольный и лохматый, без Чонгука совершенно изгаженный, бесполезный, захламленный. Мир, который, оказывается, совсем ни на что не годен со всеми этими деньгами, властью, феноменами нового времени и статусами верховных титанов. Лужа с бензиновыми кругами. Прогоревшая свеча. Пепел последней сигареты. Мертвое дно высушенного моря.       Показать на пальцах, нарисовать на груди, вывести из пластилина. Доказать. Что не оставил бы никогда и ни за что, если бы был иной выход. Если бы… да много если бы, ни одно из которых Чонгук не принял бы за достойную причину. Он — живой, невредимый и настоящий — сказал бы, оставаясь верным себе, что смерть лучше предательства. Тэхён раньше даже бы согласился, но не теперь, когда прожил полтора года в ненасытной, беспроглядной, кровоточащей тоске и узнал, что смерть с предательством никогда и ни за что даже не встанет в один ряд. Они разные, как специи и пресная вода. Как тлеющая палочка для благовоний и лесной пожар. Как кубики льда в стакане и глыбы айсбергов, топящих корабли.       Пока Чонгук был мертв, Тэхён думал, что отдал бы все на свете за то, чтобы поменять его смерть на его предательство. Пусть он бы на этот раз выкрал у него всё подчистую, ушел, лег в постель заклятого врага, всадил нож в спину, выдал все секреты, поспособствовал разрушению бизнеса и отправке Тэхёна за решетку. Что угодно. Он бы никогда не тронул его и пальцем, как бы ни горела грудь от желания отомстить. Никогда бы не поднял ни руки, ни оружия.       У Тэхёна не было списка условий принятия мира.       Он жил по принципу: дозволено все, планета — площадка для гольфа, люди — шары и клюшки, мир — глина, он — скульптор, берет сколько хочет, лепит, в чем заинтересован, никого не жалеет и никого не страшится.       Для него не существовало законов и правил. Как не было и запретов, пока одной дождливой ночью среди мертвецов и холодных могильных камней он не встретил своего бога. Все осталось прежним: безнаказанность, всевластие, размах и амбициозность.       Изменилось лишь одно: из миллиардов подвижных точек одна стала неприкосновенной — причинение ей вреда приравнивалось к смертной казни.       Тэхён с Чонгуком по-прежнему не согласен. Всё ударило бы по нему в равной степени, но с предательством негоциант сумел бы жить, со смертью — не получилось даже существовать.       Поэтому сейчас он позволяет себе стоять и смотреть. Позволяет воображению заменять воду пальцами. Разрешает сердцу сдавать самого себя с потрохами, царапая грудь. Сдается мгновению, награждению, последнему вздоху полуторагодичной скорби.       Она стекает в решетку слива, давясь пузырчатой пеной, когда вокруг почти уже никого не остаётся.       Чонгук все же берется за гель для душа, водит ладонями по телу, бередит воду, шлёпает босыми ногами по залитой плитке. Кто-то кричит, завывая, задиристое «Чо-о-о-он», Чонгук не показывает никакой реакции, безмятежно выдавливая шампунь на руку, щелкает крышкой, вплетает пальцы в облепившие второй кожей волосы. Где-то там же второй голос тише и грубее пресекает: «отвали от него, Майкл, ты хочешь, чтобы тебя из команды выперли?».       Майкл огрызается, голоса уползают обрывками по стенам, отдаляясь, будто подкрученные роллером регулировки громкости стереотипы, пока не исчезают вовсе. Пара ребят ещё занимает кабинки, но, когда Чонгук прокручивает вентили и убирает с лица влажные чистые волосы, становится ясно, что кроме него в душевой не осталось никого.       В раздевалке возле шкафчиков лишь шестеро. У двоих слишком громкие голоса и бурный спор черт знает о чем. Тэхён привык учитывать все, слышать каждый звук и запоминать любое эхо, но сегодня и сейчас есть только шорох махрового полотенца, слизывающего влагу с чистой смуглой кожи, мягкие прикосновения белой борцовки, прячущей грудь и талию, треск слишком оттянутого ворота фиолетовой толстовки, короткий свист застегиваемой молнии джинсов и такой же протяжный — спортивной сумки.       Тэхён стоит так близко, что рискует оказаться замеченным или услышанным. Он слышит, как кто-то уходит, хлопая дверью, а глаза всматриваются в дрожание густых ресниц, медленные прыжки адамового яблока при спонтанном бессознательном сглатывании и даже не смещаются в сторону подсвеченного экрана смартфона, когда хоккеист перекидывает ремень сумки через плечо и снимает блокировку.       Тэхён успевает отступить в сторону, когда Чонгук, не поднимая глаз от смартфона, проходит к двери.       Проходит, чтобы почему-то вдруг остановиться.       Заторможенными укороченными шагами, как если бы кто-то заснял его походку, а после снизил скорость до единицы.       Влажные волосы распадаются на пряди, когда Чонгук поднимает голову от телефона и весь вдруг замирает, каменея.       Вероятность того, что он мог понять, что в помещении есть несанкционированный человек, подавляюще мала, но Тэхён все равно подбирается, замирая на месте прямо за чужой спиной. Он опять стоит так близко, что достаточно лишь протянуть руку, и та упрется в широкие обтянутые толстовкой плечи.       Чонгук не оборачивается.       Он… сопит. Звучно вдыхает и быстро выдыхает. И так несколько долгих минут.       Прежде чем резко не взвизгнуть подошвами об пол и не хлопнуть одурело дверью, покидая раздевалку.       Когда мужчина выходит из здания, то влажными пальцами набирает Хосоку и отпускает до востребования. После духоты душевых июньский воздух отрезвляюще холодит кожу, но Тэхён ничего из этого не замечает.       Он следует по пятам.       Он не теряет из вида.       Фигура впереди на этот раз никуда не спешит. Поправляет ремень сумки, закидывая удобнее на плечо, периодически шаркает подошвами и по пути к метро подолгу стоит на светофорах. Его лицо скрыто за накинутым капюшоном, широкие плечи горбятся, а поступь отдает тяжестью так ощутимо, что Тэхён ловит себя на том, что следит за чужими открытыми щиколотками чаще, чем заботится о том, чтобы прохожие случайно не задевали его невидимые остальным плечи.       В метро Чонгук садится на свободное сиденье и бросает сумку в ноги. Желто-красная палитра вагона сжирает авторитетность фиолетовой ткани слегка помятой толстовки. Чонгук натягивает рукава на пальцы, наклоняется к широко расставленным коленям, упирается в те локтями, и смотрит себе под ноги все двадцать пять минут, не реагируя даже тогда, когда в двери влетают трое косплейщиков в париках аниме-персонажей с колонкой, громко кричащей инди-ритмами. Их длинные ноги в цветастых гетрах и сапогах на крупных подошвах отсвечивают прямо в полуметре от замершего Чонгука, даже один раз ненароком задевая его сумку, но тот словно ничего не слышит и не видит, лишь слегка покачивается при торможении и разгоне электропоезда.       Тэхёну, вынужденному маневрировать чуть поодаль, дабы не столкнуться с невидящими его пассажирами, кажется, что возможности почувствовать облегчение судьба лишила его словно в отместку.       Его мальчик прямо впереди, дышит и упирается крупными кроссовками в горчичный пол, а внутри при взгляде на него снова чертовски больно, только на этот раз цвет у боли другой, и форма как будто тоже, и пахнет она иначе, не так резко и тошнотворно, но в нос забивается горечью, разочарованием и все той же узурпирующей виной.       Тэхён за последние полтора года привык себя ненавидеть, и сейчас, когда вроде бы счётчик должен был обновиться, цифры горят как будто ещё ярче, обильнее, нещадно настолько, что теперь даже ослепляют. Внутренние удушливые ужи там, под куполом стадиона, на мгновение распутались, перестав затягиваться петлями, для того только, чтобы затянуться вновь другими узлами и снова сжаться джунглями лиан у самой шеи, усложняя даже процесс простого сглатывания скопившейся слюны.       Он не может насмотреться, но отчего-то это походит на слабоумную попытку всмотреться в густо палящее солнце, не надев предварительно солнцезащитных очков.       Зрелище красивое, эффектное, грандиозное в своей мощи и значении, но выжигает сетчатку, ослепляя, словно наглядный пример назначенной за все цены.       А Тэхён все смотрит. Подпаливает ресницы, обжигается, кричит внутри посаженными связками нервной системы и бредёт почти вслепую, поднимаясь за Чонгуком на эскалаторе, взбегая вверх по лестнице прочь из подземки, стои́т опять непозволительно близко, пока очередной светофор стережет от металлических коней пешеходный переход, огибает прохожих, цепляясь глазами за чужую спину, юркает в двери общежития, минуя охрану, успевает зайти в лифт, где мгновенно столбенеет, поздно осознав оплошность.       Эта коробка буквально метр на метр, в ней небольшое зеркало и исписанные граффити стены. Их с Чонгуком разделяют никчемные сантиметры, парень оказывается так невыносимо близко, что Тэхён начинает ощущать тепло его тела и горячность дыхания.       От Чонгука пахнет свежестью душа. Волосы заметно подсохли и накрывают лоб раздельными рваными прядями, скрывая брови и задевая ресницы. Он моргает чаще, но даже не пытается сбросить или убрать мешающую челку. Чуть выше линии подбородка пара краснеющих пятен раздраженной после бритья кожи. Кончик крупного носа слегка блестит, собирая общий свет в одной выделяющейся точке. Его губы местами потрескавшиеся и сухие, цветом как недоспелая мякоть арбуза.       Тэхён знает, какие они на вкус. Знает, как дрожат в предоргазменной неге и как застывают кривым овалом в немом крике перед самым пиком достигнутого удовольствия. Он знает, насколько спело-кровавыми они могут быть после пары кружек глинтвейна, и какими воспаленными казаться, если их подолгу терзать, прикусывая зубами и слушая урчащее мычание разомлевшего нутра.       Воспоминаний и слайдов, рвущихся на проектор роговиц, слишком много, чтобы в такой момент, слитый из длительной убийственной тоски, не почувствовать внизу живота колючий спазм жгучей потребности, до этой минуты проведшей в глубокой коме полтора года, смешанных в один бесцветный писк прямой линии диаграммы сердечного ритма.       Тело недальновидное, безнравственное, напрочь лишённое тягот разума и бремени совести. Оно не понимает того, что ясно голове. Как было невозможно прикоснуться и ощутить, так таковым и остаётся. И разница только в том, что теперь оно ожило, как рыба, почувствовавшая близость воды. И вот уже хвост дёргается, и мышцы конвульсивно сокращаются, и кривая тропа прыжков скачет пульсом ближе к тому, без чего ни вдыхается, ни выдыхается, ни живётся.       Тэхён хотел бы себя отругать за поток совершенно лишних дум и образов, но не успевает. Отвлекается, жадно вбирая чужое присутствие, внезапную близость, несказочную реальность уснувшего кошмара.       Он может сказать, какие по форме коротко подстриженные ногтевые пластины на пальцах, сжимающих ремень сумки. Может назвать число высыпаний на коже. Если задать вопрос о количестве дизайнерских дырок в черных скинни и цветных вставок на кроссовках, Тэхён ответит, не отрывая глаз от чужого лица.       Если попросить описать, как Чонгук звучит, он скажет, что так, будто где-то в нем застрял паровой двигатель. Его какое-то остервенелое сопение кажется даже громче шума кабины.       Если спросить, сколько по времени поднимался лифт, Тэхён ответит, что чудовищно мало.       Если попробовать понять, правильно ли это — проскочить следом в чужую комнату, негоциант честно скажет, что нет. А остальное — про то, что правила в мире Ким Тэхёна почти пустой звук — задающему придется додумать самостоятельно.       На самом деле здесь ему быть не нужно.       Это лишнее. Это совсем неразумно, отмороженно, пришибленно, безрассудно и подчистую лишено здравомыслия.       Тэхён понимает это ещё до того, как приходится в свои немалые годы задыхаться от рвущих изнутри чувств.       А до тех пор всё поначалу спокойно.       Сосед по комнате — высокий американец с щетиной и предплечьями, почему-то перевязанными эластичными бинтами — поднимает глаза от раскрытой на столе тетради.       Цепным неодобрительным взглядом исподлобья отслеживает, как Чонгук швыряет сумку прямо на входе, как, подцепив кроссовки пятками, сбрасывает посреди прохода, и, стянув толстовку через голову, вслепую бросает ту мимо спинки стула.       Сосед смотрит через плечо, отбивая разными краями ручки по столешнице.       Не сдерживается:       — Ты заебал.       Чонгук посылает в сторону недовольного быстрый равнодушный взгляд и без слов падает на свою кровать в ворох незаправленного мятого постельного белья.       — Я серьезно, Чонгук, я не собираюсь за тобой прибирать. Я не горничная.       — А я не тиран. Не хочешь — не прибирай. — Он говорит не глядя и совершенно безразлично, забирая с письменного стола ноут и стягивая с надкроватной полки большие наушники.       — Меня заебало жить в грязи.       — Не живи.       — Ты такая сука, Чон. — Парень за столом стискивает зубы. На его лице ничем не прикрытая гримаса чистейшей неприязни. — Ведёшь себя, как падла. Что с тобой, блять, стало?       Чонгук на это говорит только короткое бесцветное:       — Родился.       И спокойно накидывает наушники на уши, открывая крышку ноутбука.       Сосед огрызается уже себе под нос, явно не впервые понимая, что ни на что не повлияет и ничего не изменит.       Потом опадает напряжённая холодная тишина.       Внутри ее предупреждающих вибраций Тэхён теряется, забывая даже просканировать помещение и что-нибудь выцепить глазами, подтверждая свою врождённую наблюдательность. Он просто рассматривает, впитывает, срисовывает, запоминает.       Сегодня ведь единственный раз.       Больше он не сунется. Не подойдёт даже на метр. Это чертово хождение по мукам. Это не получится терпеть. Тэхён может выдержать бесконечно много, но быть так близко, видеть чужую разбитость, не иметь возможности прикоснуться, утешить, стереть эту боль — второе самое тяжёлое испытание в его жизни. Первое он обернул вспять, чтобы сейчас стоять тут и надзирателем отслеживать частоту вздымания чужой грудной клетки.       Он ведь… хоронил его по частям.       Он ведь собирал свое самое дорогое как жестокое насмешливое Лего, чтобы уложить на шёлковую простынь и потом сутки сидеть над опущенным гробом, запретив заваливать яму землёй. Отцу кто-то доложил, что он всех прогнал прочь и привлекает слишком много внимания, выдавая свою слабость. Кэсин тогда явился и залепил пощечину. Потом плюнул. Сгусток чужой слюны приземлился аккурат по центру крышки черного гроба, и тогда в негоцианте разорвался снаряд отложенной на пару суток злости. Он вынул пистолет, грубо пихнул под отцовское горло и прошипел ядовитое испещренное иглами:       — Полезай и сотри.       Люди папаши подоставали свои стволы, расчехлились, сомкнувшись кольцом, а глава «Сенлин» растянул губы в ненасытной улыбке, хохотнул, покатал язык во рту, собирая влагу, и повторил уже совершенное. На этот раз слюна попала на сыновье веко и густой пузырчатой соплей стекла на щеку.       — Раб страстей человеческих. — Ван Кэсин небрежно отбил чужую руку, отступая, зачерпнул горсть земли и швырнул в сына.       С тех пор они больше не виделись.       Тэхён ушел от дел и заперся в своем кабинете.       Это было там.       А здесь Чонгук целый. Здесь Чонгук отбивает двойным тапаньем по тачпаду, явно включая какое-то видео, а потом ложится на подушку, подложив левую руку под голову.       Здесь Чонгук здоровый и невредимый. Здесь он ничего не ест, тогда как там после тренировки шел в кафе с друзьями, подчищал холодильник или заказывал море доставки.       Здесь Чонгук смотрит в экран пустыми безэмоциональными глазами, и вокруг него совершенный кавардак, хотя раньше — там — не так лежащая компьютерная мышь или кое-как сложенный предмет даже не своего — а его, Тэхёна, — гардероба становился причиной ворчливых бормотаний под юный педантичный нос ополоумевшего чистоплюя.       Здесь Чонгука не нужно собирать по частям физически, но за последние несколько часов Тэхён понял, что теперь он раздроблен на фрагменты внутренне, и в этом снова вина лишь его одного.       Возможно, именно потому что он неизгладимо виноват при любом из исходов и теперь даже подсознательно продолжает ждать кары, Тэхён и остаётся в комнате, даже когда через полчаса в дверь отстукивают дважды, а после залетают так, словно стук был лишь церемониальной функцией, саундтреком плохой короткометражки, картонным фоном посредственной театральной постановки.       Тэхён успевает отступить ко входу открытого балкона за спиной соседа, когда вошедший хлопает дверью и, ловко обходя разбросанные кроссовки и сумку, падает в основание Чонгуковой кровати, лопатками припав к стене и вытянув длинные модельные ноги в узких серых джинсах так, что при небольших размерах комнаты те почти достигают соседней постели.       — Робби-Добби опять грызет гранит науки? — Голос у незнакомца мелодично ироничный. Пухлые губы искривляются в насмешливой улыбке, большие карие глаза с прищуром бьют прямо в лопатки сидящего за столом соседа.       Тэхён стоит с ним рядом, так что видит, как тот сжимает кулак, почти кроша зажатую меж пальцев ручку.       — Робби-Добби, — сосед цедит, не оборачиваясь, — поступил сюда, чтобы выйти из этих стен с дипломом и знаниями, а не с одним только бездонным ведром вместо ануса, как некоторые.       Нежданный гость взрывается хохотом, в порыве излишней подвижности хватаясь за согнутое колено Чонгука. Тот продолжает смотреть в экран, демонстрируя полнейшее отсутствие интереса к происходящему.       — «Бездонное ведро вместо ануса»? — Незнакомец приподнимается, скрещивая ноги в щиколотках, и откидывается на выставленные за спиной руки. — Мне нравится твой литературный подход к оскорблениям. — Парень склоняет голову к шее и стреляет самоуверенной остротой взгляда. Рыжие природные кудри спиралями перекатываются с макушки к виску. — Зубриле никто не даёт, да? Ты поэтому всегда на нервах? Ну, хочешь, познакомлю тебя с кем-нибудь? Ты по мальчикам, девочкам, непринципиально? Помладше, постарше, классики, бдсм-щики, виртуозы? Ты пока будешь гулять, набросай мне примерный портрет, я пошуршу, к концу месяца устрою тебе секс.       — Я никуда не пойду. — Сосед втягивает воздух в легкие, чтобы зарычать, натурально брызгая слюной: — Ищите другой лав-отель, это, блять, и моя комната!       — Бу-бу-бу! — Молодое лицо длинноногого гостя богато на мимику. Густые брови собираются домиком, пухлый рот превращается в утиный. Чтобы сразу после резко сбросить детсадовость, игриво пройдясь блестящим языком по верхней губе. — Какой ты сегодня горячий, так бы и съел!       — Пошел ты, Тейт.       — Нахуй? — Рыжий бесстыжий отталкивается от рук за спиной, выпрямляется, разводя те в стороны с притворной гримасой недоумения. — Так я за тем и пришел, а ты упёрся. Останешься посмотреть или хочешь третьим?       Сосед разворачивается на стуле, являя острые коленки в салатовых шортах.       — Хочу, чтобы вы шли и ебались хоть в коридоре, — парень вскидывает руку в сторону двери, тыча пальцем, его лицо по-прежнему искажено презрительной злой судорогой, — а мне оставьте мое личное пространство.       — Какой ты хохлик-нахохлик сегодня. — Тейт поднимается на ноги ловкой гибкой пружиной, сразу же подбоченившись. Робби против воли задирает голову, смотря снизу вверх. — А ведь ещё только вторник. Плохо покушал сегодня?       — Отьебись от меня.       И в этом гораздо больше озлобленности, чем положено соседу, которого достали частые похождения и постоянный бардак в комнате. Если бы Тэхён хотел думать о чем-то другом, он бы задумался о том, как сильно нужно было довести парня, чтобы он буквально трясся от гнева.       — Мне нра…       — Закрыли рты оба. — Игривую непробиваемую интонацию Тейта прерывает чужая. Холодная, резкая, однозначно властная. Тэхён у него такую никогда прежде не слышал. — Ты какого черта здесь?       Тейт ловит через плечо взгляд Чонгука, успевшего ударить пальцами по пробелу, останавливая проигрываемое видео:       — Ты на сообщения не отвечал, а я планы менять не привык.       — Я тебя не звал сегодня.       — Тоже мне новость. — Парень хмыкает, перемещая ладони на поясницу, чтобы то ли потянуться, то ли выгнуться. — Ты никогда не зовёшь. Я прихожу, когда хочу, а ты не отказываешься. И если ты захотел поменять систему, я не против, только давай с завтрашнего дня. Я себя растягивал и чистил сейчас не для того, чтобы ты меня продинамил.       Тэхён не дурак, конечно.       Он уже всё-всё понял.       И если бы у него были силы, он бы похвалил себя за интуицию, царапнувшую нутро в момент, когда, едва оказавшись на пороге, негоциант уже знал, что это плохо для него кончится.       — Не мои проблемы. — Его Чонгук больше не его. И голос у того серо-каменный. Как плиты на могиле, которой в этой реальности уже нет.       Тейт цыкает, закатывая глаза:       — Не будь скотиной. — А потом щелкает пальцами, как чертов тореадор, поднимая руку над головой, и кивает третьему лишнему. — Роб, съебись в закат, не выводи.       У того едва не крошатся зубы, когда он почти свистит:       — Нет.       — Ну, как знаешь. — Артист поддевает задники белых кед, хватается за пряжку ремня и уже через мгновение ловко спускает джинсы обеими руками к щиколоткам, чтобы переступить босыми ногами и направиться прямиком к Робу, на ходу стягивая через ворот хлопковую кофту с v-образным вырезом.       Сосед откидывается назад на спинку стула чисто механически, когда бесстыжее существо запрыгивает на стол, приминая чужую тетрадь задницей в белых боксерах. У него стройная, ладная фигура, худые плечи, впалый живот, узкие бедра — всё в какой-то степени феминное за исключением лица. То имеет черты грубые, резкие, и весь он кажется куклой, голову которой привинтили от другого туловища.       Эта кукла рыжая, остроглазая и, очевидно, умеет добиваться своего. Она смотрит на жертву снизу вверх через опущенные ресницы и с нарочитой медлительностью раздвигает ноги, опираясь руками позади себя.       Соседа надолго не хватает.       Стул отодвигается еще дальше назад с резким визгом ножек.       — Больной пидорас. — Роб вскакивает, подхватывает смартфон, брезгливо выцепив его из-под чужой ляжки. — Желаю обкончаться и скончаться.       — У тебя доброе сердце, сын мой! — Тейт кричит вдогонку, когда дверь комнаты уже хлопает, унося с собой чужую клокочущую злость. — Ждём тебя в нашей церкви «Блатные святые» на богослужении в это воскресенье!       Тейт сначала хохочет.       Потом облизывает губы.       Тэхён переводит взгляд на закрывшуюся дверь, чувствуя, что упускает возможность уйти.       Вылезти на поверхность, не захлебнувшись.       Но вода уже на уровне шеи, когда рыжий мальчишка спрыгивает со стола и победно шлёпает резинкой собственных боксеров, оттягивая ту большим пальцем. Когда вальяжно пересекает комнату и по-хозяйски закрывает крышку ноутбука, убирая тот с чужих колен и укладывая на стол.       — Ну же, бука, улыбнись хоть разок, переломится тебе, что ли, от улыбки? — Тейт стягивает наушники с головы Чонгука и небрежно отбрасывает те к ноутбуку.       Чонгук молча смотрит снизу вверх, никак не комментируя.       Тэхён не видит его глаз и думает, что оставаться здесь, наверное, самое худшее из всех решений, принятых им за тридцать три года жизни.       Все тело давно под давлением, вода заливает уши. Делать что-либо уже поздно.       Да и не похоже, что у него есть силы двигаться, пока рыжий кто-то с лисьими блеском в глазах и россыпью врождённых веснушек забирается на кровать и хозяйским движением обеих ладоней раздвигает колени Чонгука.       Чонгука, который проявляет мало энтузиазма, но, конечно же, не сопротивляется.       С чего бы ему сопротивляться, если мужчина, с которым он жил несколько лет, сказал ему, что карусель остановилась, чувства прошли, и пора заканчивать. С чего бы ему сопротивляться, если прошло уже полтора года с тех пор, как и там, и тут на него заявляли права последний раз, подтверждая, кому он принадлежит и кому может позволять вот так вот подцеплять пальцами ремень, звенеть пряжкой, вынимать пуговицу из петли и вжикать насмешливо короткой молнией, чтобы потом вот так по-хозяйски подцеплять края джинсов и стягивать вместе с нижним бельем, обнажая небритую промежность и выделяющиеся подвздошные кости под молочно-кофейной кожей.       В любой другой ситуации от вида чужой открытости у Тэхёна уже загорелся бы живот и лава стекала бы по косым мышцам острым углом треугольника к паху.       В любой другой ситуации он бы подавился своей же слюной и, может, даже жадно вдохнул бы больше кислорода под давлением мечты снова когда-нибудь увидеть Чонгука живым, но качающимся на грани пресловутой фразы, гласящей, что оргазм — это маленькая смерть. Дышащим здоровой полной грудью, но задыхающимся от его — Тэхёна — ненасытной страсти. Доверяющим всего себя, разбрызганным на простынях, сияющим от пота и слюны, распадающимся и собирающимся пазлами раскиданных рук, раздвинутых ног и спутанных волос.       В любой другой ситуации… он, может, был бы готов хоть немного к чему-то подобному.       А может, и не был бы.       Готовность к чему-либо вообще переоценена.       Вот Тэхён из этой реальности добыл хронопласт, набил сейф документами, даже заметку в смартфоне создал с дополнительными данными для ознакомления на досуге, видео записал, все по полочкам разложил, ценные указания обозначил и пальцем с экрана погрозил — ничего не попорть, себя не показывай, Чонгука не возвращай, лишних телодвижений не совершай, я тебя сведениями вооружил, а значит, ты приготовлен.       Переоценил?       Наверняка.       Просто пока не ясно, в чем именно.       Тому Тэхёну все-таки чуточку проще болтать и здраво мыслить. Он Чонгука не терял, не просыпался от кошмарных картин посреди ночи, умываясь собственным потом и выташнивая густую желчь цвета гнилых мандаринов.       Тот Тэхён понятия не имеет, что это такое — слышать бесконечное эхо воплей, обернутых акустикой дергающейся камеры. Трястись, сходить с ума и хрипеть в отчаянии и бессилии. Видеть собственными глазами. Видеть, как его любимое существо, его сердце, ядро его треклятой жизни, умирает, пытаясь сделать это тихо.       Он был весь в крови и синяках, когда его брали силой, сжимая горло и заставляя направлять лицо в камеру. Чонгук пытался не кричать. Там, на записи, его не по годам рассудительный, его организованный, его всё-всё всегда понимающий мальчик знал, что уже не вернётся. Из подвала того не выйдет. Осознавал, что это его последние часы.       Через пару дней Тэхён потерял пятьдесят процентов волос. Он просто поднял голову от подушки и флегматично заметил, что на ней остались целые клочья.       Да, у того негоцианта с этим много различий, но сходства, наверное, окупают всё с лихвой.       Они оба отомстили всем виновным по одной и той же схеме. Вырезали целую ячейку пытающихся нагнать влияния ублюдков. Выстроили их всех по стенке, привязав к балкам, а после дали приказ каждому поочередно отпилить бензопилой член. И один, и второй стоял и смотрел, как некоторые теряли сознание от шока, слушал вопли и после наблюдал, как густая кровь, разрастаясь в одну большую лужу, подползала к носам туфель, превращаясь в зеркало усеянного лампами потолка и отражая их застывшую фигуру карикатурной долговязой шпалой.       Для того Тэхёна вид рыжего парня, сидящего на пятках между чонгуковых ног и талантливо работающего ртом и горлом, наверное, стал бы самым отвратительным зрелищем из всех, выпавших на его веку.       Тогда как для этого Тэхёна, который пока все ещё не способен наложить живой образ Чонгука на мертвый, въевшийся бельмом на глазу, происходящее, не теряя мерзости ощущений, остаётся в сравнении даже несколько сатирической пародией на когда-то испытанный ужас, просто гавкая рядом с китом крохотной раздражающей чихуахуа, в прыжке ломающей тонкие ветвистые ноги.       Этого Тэхёна тянет улыбнуться. Криво, нарочито, излишне.       Тянет обнажить клыки и вцепиться псом в собственное предплечье, чтобы переключить внимание и сместить остроту куда-нибудь подальше от бесполезно рыкающего сердца.       Чонгук ему ничего не должен.       Чонгук должен себе.       Чонгук живой, невредимый, дышащий, настоящий. Его не мучают, не ломают ему кости, не рвут кожу, помогая животному ужасу крушить стиснутые зубы. Он будет жить.       Он будет, и Тэхён не имеет права даже вякать что-то о «потерпеть» и «выдержать», потому что за то, что вообще вмешался в жизнь этого ребенка и тем самым ее перечеркнул, ему надлежит сейчас стоять и смотреть. И пусть внутри лопаются тросы, пусть ногти оставляют красные полумесяцы на внутренних сторонах ладоней. Пусть эти хлюпающие звуки обильно стекающей по члену слюны царапают перепонки.       Пусть.       Может быть, это даже пойдет Тэхёну на пользу. Есть вероятность, что такая наглядная демонстрация станет гарантией и жирным аргументом против попыток какое-то время продолжать вот так таскаться по пятам, наблюдать, оставаясь незамеченным, и ждать, когда сознание сможет наконец хоть немного насытиться, хоть самую малость перестроиться, успокаиваясь и принимая эту ещё пока такую неустаканившуюся мысль-осознание: Чонгук больше не мертвый, Чонгук теперь живой.       И Чонгук заслуживает того, чтобы отторгнуть грусть предательства и зажить дальше.       Не сейчас, так позже.       А Тэхён… Тэхён проживет как сможет, изредка позволяя себе лишь спросить у приглядывающих, как он там, уже не его мальчик.       Мальчик, который сейчас лежит, подложив обе руки под голову и молчаливо принимает чужие ласки.       Мальчик, который уже мужчина с крепким телом, умной головой и исключительно неподражаемым сердцем.       Мальчик, который уже мужчина, выкидывает одну руку в сторону выдвижного ящика тумбочки, шарит там не глядя и через пару секунд бросает рядом с чужой усердно работающей головой бутылек прозрачной смазки и синий пакетик презерватива.       Рыжий активист отстраняется с получмоком, полухлопком — член Чонгука натянутой грузной пружиной падает к впалому животу, издевательски мерцая для невидимого зрителя.       — Может, хоть раз отсосешь мне тоже для разнообразия? — Тейт убирает с лица кудри сразу обеими руками и только после тыльной стороной запястья стирает слюну с воспаленно красных губ и подбородка.       Да. Готовность к чему-либо переоценена.       Чонгук говорит с легким налетом предостережения, чтобы Тэхён в очередной раз его совсем-совсем не узнал:       — Тебе повторить то, что ты не должен был забывать?       — Да брось, Чон. — Тейт накрывает рукой чужое крупное бедро и с силой мнет, просовывая вторую ладонь под кромку собственных боксеров. Сжимает, выдыхая от кайфа, отвлекается, чуть жмурясь, убирает руку с бедра и стягивает ткань трусов вниз, смещая плотную резинку под средних размеров член. Ведёт по нему ладонью, оттягивая крайнюю плоть, приподнимается на коленях, опираясь левой рукой на живот любовника, ласкает самого себя и очевидно стремится добиться желаемого соблазнением. — Мы всё-таки уже больше трёх месяцев знакомы, мож…       — Молчи. — Чонгук приказывает ровно. Его лица Тэхёну со стороны балкона по-прежнему не видно, но он почему-то уже знает, что его выражение все такое же, каким было все те часы, что он позволил себе ходить за ним тенью. — Не имеет значения. Мои правила остаются прежними. Я не беру в рот и не даю в жопу. Устраивает — седлай, не устраивает — дверь за твоей спиной.       Тейт цыкает, закатывая глаза, но больше ничего не говорит.       Встаёт в полный рост, расставив ноги по бокам от тела Чонгука, снимает полностью белье, качаясь на матрасе для баланса, подбивает скомканное одеяло ступней ближе к стене и только после седлает чужие бедра.       Фольга шуршит, разрываясь зубами, резинка обволакивает налитую кровью плоть, раскатываясь по длине бесконтурными губами.       Потом щелкает крышка бутылки — Тейт выливает себе на пальцы гель, заводит за спину, повторно смазывая вход, удобряет достаточным количеством чужой член, обхватывает, подбираясь на коленях ближе, и вгоняет внутрь себя.       Удовлетворенный стон активиста — как ножницы по нервным лентам.       Тэхён никогда не увлекался вуайеризмом.       Подобное не входило в сферу его интересов, и может, он мог бы оценить хоть что-то в перспективе, не будь участником совокупления — а он, черт возьми, будет называть это именно так — человек, которого он много лет считал своим. Человек, тело которого мог ублажать часами, выучив до примечаний книгу чужих предпочтений, родинок и кульминаций.       Чонгук тоже вот так его седлал, придавливая своим немаленьким весом и окрепшим с возрастом маскулинным телосложением. Разница с тем, что он видит сейчас, состоит в том, что Чонгук обожал целоваться в процессе, даже если не мог сносно двигать языком, все равно имел привычку хрипеть прямо в губы и, даже если увлекался встречными толчками, все равно слепым котом облизывал Тэхёну лицо, кусая подбородок, нос, скулы и даже брови. Чонгуку нравилось сочетание повышенной влажности. Чувствуя мокроту в точке сцепления, его тянуло повторить это выше, склеиться, примагнититься, впаяться. Даже когда Тэхён брал его на столе, уложив грудью на столешницу, в момент проникновения Чонгук всегда повторял «прижмись ко мне… прижмись, прошу, накрой собой…» как заведенный, пока негоциант не падал сверху, как велено, смещая руки с чужой талии на противоположные края стола, буквально одевая Чонгука в свои плоть и кости.       Может, факт того, что сейчас тот лежит, не отрывая затылок от подушки, должен немного сбавлять яд впечатлений.       Как и то, что, когда скачущий галопом Тейт подаётся головой вперед, явно желая дотянуться до чужих губ, ему очевидно не позволяют, перехватывая за голые плечи и позволяя лишь нависать над собой.       Может, все это должно быть замечено лишними глазами и слегка сбавить градус клокочущей звериной ревности, но, к сожалению, ничего из этого не работает.       Поэтому Тэхён отступает назад и выпадает на балкон, тут же цепляясь свободной от мокрого психопомпа рукой за узкий каменный парапет, склоняясь над ним так, чтобы хотя бы частью тела оказаться за пределами этой пропахшей сексом комнаты.       Мужчина мечется глазами по соседним постройкам впереди, вылавливает с тротуара предметы чужой одежды, угадывает марки проезжающих машин, вчитывается в виднеющиеся вывески и дышит.       Дышать получается посредственно.       В груди неприятно горит, кожа на руке зудит и пощипывает.       Дверь по-прежнему открыта на проветривание, развязные стоны Тейта и резвые шлепки кожи просачиваются, став недостаточно отдаленными. Негоциант стискивает зубы и немного идёт по швам где-то в районе солнечного сплетения.       Тяжело. Неприятно. Даже больно.       Кто бы мог подумать.       Ким Тэхён действительно оказался рабом страстей человеческих.       Но это совсем не главное. Это правда, края которой настолько затупели, что уже давно не колят глаза.       Главное во всем этом не то, что он чувствует и как при этом выглядит в свои тридцать три года, больше двадцати из которых Ван Кэсин пытался выжечь его внутреннюю почву как раз вот для подобных случаев — чтобы ничего столь буйно растущего там ни за что не могло прижиться.       Главное тут даже не то, что прижилось, наплевав на неплодородные поля и сухие почвы. Важно здесь лишь зерно, и то, что у него снова есть имя, и тело, и вздымающаяся грудная клетка, а не только могила, камень с гравировкой да дорогой черный гроб под плотным слоем земли.       Имеет вес только то, что Чонгук живой.       И живой уже совершенно точно по-настоящему, потому что ничего подобного тому, что Тэхён только что наблюдал и что продолжает слышать через стенку, его покалеченное потерей любимого человека сознание породить не могло бы при всей его лихорадочной тоске. Да, он естественно и общепризнанно не святой, да, иногда он напивался достаточно для того, чтобы мастурбировать, представляя над собой человека, в чьей смерти виноват одним своим существованием, человека, которого похоронил буквально по частям и который перед смертью натерпелся бесчеловечных ужасов триумфа земного насилия. Да, он прилично аморален, чтобы скучать по нему вот так голо и извращенски, так и не сумевший за прошедшие месяцы смириться с потерей.       Но даже при всей своей телесной скорби, ничуть не уступающей душевной, до вот таких галлюцинаций он все равно не доходил.       Ни в одной осознанной фантазии, ни в какой из подернутой мутной дымкой опьянения студенческая кровать не скрипела под двумя телами, одно из которых принадлежало Чонгуку, а вторым был не он — не думающий, что все на свете знает, Ким Тэхён.       Ким Тэхён, который совершенно точно чувствует приступ тошноты, когда рыжий мальчик с веснушками взвизгивает особенно высоко и очевидно кончает, заглушая тихий короткий стон, принадлежащий уже не ему.       Стон, который оказывается громче всех прочих звуков и ударяет по голове тяжёлой рукояткой дробовика.       Если бы Ван Кэсин мог видеть нутро собственного сына в этот момент, он бы не обошёлся плевком. Возможно, единственной возможностью смыть с себя позор он бы счёл лишь одно — необходимость скинуть Тэхёна с балкона и надеяться, что высота в девять этажей сломает ему кости в щепки и взорвет голову перезрелым арбузом.       — Слезай. — Приказной тон протискивается на балкон поверх отдаленных шагов и хрустящих шин где-то внизу.       — Ай. — Тейт приглушенно шипит. — Грубиян.       — Больше без моего подтверждения сообщением не заявляйся.       — Довыебываешься, Чон, больше не приду вообще.       — Похоже на то, что меня это напугало?       Тейт фырчит.       — Ты такой скот, конечно. И я бы уже свалил, по чесноку, но у тебя самый добротный член из всех, что я видел, а я, как ты можешь догадаться, видел немало чужих членов. — Не нужно напрягать дедуктивные способности, чтобы понять по звукам, что парень одевается. Ворчит, болтает, причитает, но одевается, явно получивший что хотел и трещащий лишь для проформы. — Я сначала всё смотрел на тебя со стороны на первом курсе, гадал, как тебя такого охуенного никто ещё к рукам не прибрал. Такое тело, такая мордаха, такой, блять, сасный, что слюна течет. А теперь просек. С таким характером ты даром никому не сдался. — Парень замолкает на полминуты. Тэхён вынимает руку с психопомпом и опирается локтями на парапет, прижимая кулак к губам. Внутри что-то тлеет, сопровождаясь тупой болью. Он прикрывает глаза, шумно втягивая воздух через нос. А рыжий балабол не умолкает. Накричался, настонался, и все гоняет воздух с губ, тот все никак не закончится в его чертовых легких. — Слухи даже ходили среди наших, что ты, типа, кольцо носишь, и, типа, даже женат уже, потому всех от себя гоняешь и никого не клеишь. Прикол, не в курсах народ, что тебя даже как сексуального партнёра терпеть невозможно?       Чонгук молчит.       Тэхён хочет огрызнуться.       Поправить зарвавшегося мальчишку, гаркнуть: замужем! Не женат. В браке с мужчиной. Всё ещё. Он проверил документы, пока ехал в машине. Они не разрывали контракта. В закрепленной заметке на смартфоне тот Тэхён оставил множество подсказок, не вложенных в видеозапись. Там есть пункт об этом. О том, что Чонгук не явился в день подписания бумаг о разводе, а человеку Тэхёна, которого тот отправил за ним, сказал:       — Передай своему боссу, что в его безупречной истории сделок Чон Чонгук будет висеть нерешённой проблемой до конца его дней.       И если бы Тэхён мог, он бы улыбнулся.       И покачал головой, потому что нерешенной проблемой является он сам, а никак не Чон Чонгук, и в его безупречной истории сделок этой нет и в помине. Он заключил контракт, не потому что чувства в нем зудели, рыская в поисках всевозможных способов подтверждения, чтобы поставить галочку напротив каждого. Негоциант слишком привык, что бумажки и документы — это символ выгоды, навара и удовлетворения, чтобы желать в то же самое обернуть его отношение к Чонгуку. Он взял его в мужья, чтобы обезопасить и подстраховаться на случай собственной смерти. Завещание труднее вскрыть или оспорить, если в нем ты почти всё оставляешь своему супругу, а не просто молодому мальчику, гревшему тебе постель, обольщая. Ведь так будут считать другие. И Тэхён не пекся бы о чужом мнении, как умеючи делал это все свои годы, если бы не призрак даже небольшого допущения, что его Чонгук может остаться без всего и упасть обратно в бездну бедности, которую истоптал за пятнадцать лет своих детства и юности.       Так что он и без подсказок осведомлен, что бумаги о разводе, которые были бы даны Чонгуку на подпись, явись он все-таки на расторжение, были поддельные и задумывались исключительно для того, чтобы закрепить в уме Чонгука мысль о необратимой конечности инициированного Тэхёном расставания.       — Смени одеколон. — Голос Чонгука звучит ближе. Возможно, он стоит у балконной двери. — Этот отвратительный.       — Здрасте приехали! — Тейт восклицает по всем законам театральных постановок. Звонко. Громко. Искусственно. — Раньше ты не жаловался.       — Раньше от тебя так не воняло.       Пауза заполняется звуками улицы, чтобы потом разрушиться раздраженным:       — Сука. У меня тот же одеколон, что и в нашу первую встречу. Тебе мерещится. — Насмешливое хихиканье вызывает очередной приступ тошноты. — Может, ты беременный?       — Не в меня только что кончили.       Тон Чонгука ровный и бесцветный. Он даже не парирует. Просто ставит перед фактом.       — Сученыш.       Беззлобное слово тонет на выдохе, а потом там шаги и неожиданное:       — Стой. — Это Чонгук. Тэхён раскрывает глаза, взгляд находит небо размытым фокусом. — Откуда ты пришел?       — К тебе? — Тейта слышно хуже. Вероятно, он говорит, стоя у двери в коридор. — С учебы, где мне ещё быть днём вторника?       — Влиятельные мужчины постарше?       — Чего?       — Я спрашиваю. — Тэхён оборачивается через плечо машинально. Словно может увидеть выражение лица говорящего. Что-то в голосе. Что-то в изменившейся интонации. Строгость. Ожидание. Подозрение. А поверх еще одна эмоция, скрытая за всеми остальными. — Встречаешься ли ты с влиятельными мужчинами постарше.       Ответ дают не сразу. Мужчина подозревает, что Тейт попросту не ожидал. Как, впрочем, и сам Тэхён.       — Это чертовски неожиданный вопрос. И мой ответ: нет. Хотелось бы, но нет. Думаешь, будь у меня влиятельный папик с тугим кошельком, я бы приходил к тебе?       В ответ на это звучит лишь снова ровное и бесцветное:       — Свободен.       — Хамло смазливое.       А потом хлопает дверь.       И какой-то водитель где-то внизу выжимает клаксон, забивая тягучим гудком уши.       Рука в перчатке по ощущениям будто бы вымазана в масле.       Тэхён выпрямляется.       Тэхён понимает, что ему тоже уже пора.       Давно пора. Гораздо раньше этой минуты.       Небо меняет краски. Скоро начнёт темнеть. Нужно взять себя в руки, тихо пересечь комнату, встать в коридоре и, дождавшись, когда Чонгук пойдет в ванную, выйти отсюда прочь и больше никогда не возвращаться.       И он делает шаг, второй — почти достигает порога, когда приходится резко сместиться в сторону, для опоры нащупав стену свободной рукой, чтобы не столкнуться с Чонгуком.       Тот заходит на балкон босиком.       Опускается на пластмассовый табурет в углу, подцепляет с плоского парапета пачку сигарет и, вытряхнув из нее зажигалку, прикуривает.       Тэхён замирает в противоположном конце, медленно прижимаясь спиной к стене.       Это первый раз, когда он видит, как Чонгук курит.        Как пальцы сжимают фильтр, как напрягаются мышцы лица во время затяжки, как на миг теряются четкие линии губ в первые секунды задымления.       На Чонгуке все та же белая майка, что он надел еще в раздевалке. Татуировки на ее фоне будто черные змеи, движущиеся, маскируясь под напряженные мышцы. Ниже лишь серое белье. Крепкие бедра заметно красные после чужого веса и трения кожи о кожу.       Тэхён думает, что тоже хотел бы закурить.       И выпить.       Тянет кисло-кисло усмехнуться.       Он ведь пил, чтобы справиться со скорбью, а теперь что? С ревностью и сожалениями? Какая гадость — ставить все это рядом.       Нет, пить он не будет. Только покурит.       И никогда больше не будет вот так следить. Вот так смотреть с жадностью. Вот так хотеть стянуть перчатку и показаться. Чтобы тусклый взгляд нашел его в маленьком пространстве. Чтобы он мог ему сказать всё, что думает, всё, о чем жалеет, всё, чего бы хотел для него одного, такого сейчас колючего, теплого, откровенно распятого.       Лоб запорошен прядями волос, линия подбородка становится почти жирно подчеркнутой, когда Чонгук припадает затылком к стене и поворачивает голову немного в сторону, чтобы затянуться, выдохнуть и уставиться куда-то в рваные облака через полуприкрытые ресницы, черные, пушистые, оседающие тенями на похудевшие щеки так же неизбежно, как и пепел с зажатой меж пальцев сигареты.       Он выглядит несчастным.       Не так, как должен выглядеть человек, у которого только что был добровольный секс.       Если бы секс был у него с Тэхёном, он бы выглядел усталым. Изнуренным, измученным, обессиленным, взмыленным, помятым, но, черт возьми, с ног до головы счастливым.       У подобного было всего одно исключение. Может, вспоминать его сейчас — совсем уже издевательство над собой, но негоциант только выдыхает тихо и смиряется, не отрывая взгляда от того, кого с минуты на минуты нужно будет навсегда покинуть.       В тот день Тэхён вернулся из трёхдневной поездки в Вегас, куда уехал для решения насущных вопросов, а потом полночи метал Чонгука по простыням долго, разнузданно и ненасытно, не сочтя нужным скрывать, что теперь, получив его себе, скучает ярче и насыщеннее, чем это было раньше, когда колючий мальчишка царапался волчьими взглядами, а Тэхён, уверенный, что лед между ними не растопим, разрешал себе лишь наблюдать со стороны да обнимал глазами, не скрывая образованные привязанность и тягу от самого себя.       Чонгук, обласканный и доведенный до надрывных высушенных криков, провалился в сон почти сразу, сытый умиротворенный любовник обтер неподвижное тело, принял душ и перед сном вышел выкурить сигарету на открытую террасу второго этажа.       Он успел тогда сделать лишь пару затяжек, когда раздвижные двери спальни зашуршали, сменившись шлепаньем босых ног по плиткам. Чонгук встал рядом, но почему-то выдержал расстояние в целых полтора метра.       И дело было не в сигаретном дыме.       — За эти три дня, что ты был в Вегасе, ты спал там с кем-то?       Чонгук смотрел вниз — во двор, усыпанный желтизной светильников, и, держа руки в карманах накинутых клетчатых штанов, очевидно старался держаться степенно хладнокровным. Тэхён видел все это даже в сумраке неярких лампочек, встроенных в стены за спиной. Тэхён видел даже больше. Наливающиеся багрянцем кляксы в районе обнаженных ключиц, шеи и плеч. Подсвеченные инфракрасным излучением отпечатки собственных пальцев на узкой талии. Сыпучую точечность гусиной кожи, отвечавшей на легкий бриз сентябрьских калифорнийских ночей.       — Если бы я ответил, что да, чтобы ты сказал дальше?       — Что мир не для любви.       — А для чего?       — Для того, чтобы научиться извлекать из боли удовольствие.       Тэхён кивнул молчаливо, соглашаясь с формулировкой.       И снова затянулся, глядя во двор. Там, среди каменных троп и идеально стриженных кустов, без труда угадывались черные пиджаки службы безопасности, монотонно отрабатывающие ночную смену.       — Ты должен сказать мне, что тебе меня мало, чтобы я мог разочароваться в мире окончательно и больше не позволять себе такого.       Это был их четвертый месяц в статусе любовников.       Тэхён чувствовал, что никогда в жизни ему не будет достаточно даже всей ночи, чтобы показать, какой он с головой пропащий в этом нахохлившемся воробье, напрочь лишенном даже малой доли умения скрывать свои взыскания.       — Такого — это какого?       — Наивно заблуждаться.       Чонгук стоял прямо, смотрел упрямо вниз и говорил так, как умел — с особым смыслом, глубину которого понять дано лишь ему одному.       — И что будет дальше? — Тэхён затянулся. — Когда ты перестанешь заблуждаться и поймешь, что любви не существует.       — Надеюсь, что я очерствею и стану холодным как камень. И буду сильнее всех. Даже твоего отца.       — Ты этого хочешь? Стать сильнее всех?       — Тебе ответить честно?       Негоциант обернулся, встав к Чонгуку лицом:       — Я бы предпочел правду.       — А я бы предпочел тебя. — Сказанное выпало распятой откровенностью. Чонгук поднял голову и встретил чужой взгляд через плечо. — Больше, чем быть сильнее остальных, я хотел бы только одного — быть твоим. И чтобы ты был моим. Только моим. И чтобы тебе было меня достаточно. Если бы ты любил меня — так, как понимаю любовь я — мне бы хватило этого, чтобы испытывать к миру симпатию и не превращаться в камень.       Ему тогда было только восемнадцать.       Кто-то особо нравственный наверняка сказал бы, что Тэхёну следовало анализировать происходящее тщательнее, но он успел себя понять раньше, чем разделил с этим ребенком постель. Он был готов слышать то, что тот ему говорит. Был готов отвечать и вести диалог.       — Что, если ты ещё слишком молод, а я всего лишь твоя первая любовь, чей срок быстротечен, а мера незначительна? — Он потушил сигарету, отправив окурок в водную пепельницу, встроенную в витые узоры парапета. — Что, если не мне суждено доказать тебе существование того, во что ты веришь? Может быть, этот человек ждёт тебя впереди? И чтобы дойти до него, ты должен услышать от меня, что тебя одного мне мало, а потом уйти на встречу тому, кто по-настоящему нужен тебе в этой жизни?       Чонгук замотал головой:       — Не говори мне, что я слишком мал для любви. — И зазвучал — опять же — так, как он уже умел в свои восемнадцать: словно носит за плечами еще сотню. — В ней важна не последовательность в ряду, а заложенный потенциал. — Мальчик обернулся полностью, вскинул руку, указывая не глядя куда-то сразу повсюду: — Я вижу, как живут люди. Знаю, о чем они пишут книги и снимают фильмы. Это все взрослые люди, в их жизнях были и вторые, и третьи, и двадцать пятые. То, что они излагают… — ладонь сжалась в кулак и повисла в воздухе, — там говорится обо всем на свете, но не о любви. Никто не может знать наверняка, но я доверяю себе. Я знаю, кто ты такой и как привык жить. Я знаком с богатствами твоей сексуальной жизни. Где власть, там всегда секс. Но мне, — он сглотнул. Рука опустилась вдоль тела, обессиленно закачавшись, — ничего из того, что ты можешь дать, не нужно, если я не буду тебе доверять. Поэтому, — Чонгук облизал губы, отвел взгляд всего на миг, чтобы вернуть обратно, показавшись вдруг совсем-совсем уязвимым, ранимым, раскрытым до вывернутых наизнанку костей, — если тебе мало меня одного, — его глаза мерцали в полумраке, Тэхён смотрел в упор, ничего не упуская, — скажи об этом сейчас.       Негоциант тогда подумал — впервые бесповоротно и ясно как день, что его одного ему слишком много.       С таким еще нужно научиться жить.       И справляться.       Возможно, мужчина выглядел как всегда сдержанно степенно, возможно, глаза напротив бегали по его с виду бесстрастному лицу именно потому, что искали ответы, боясь увидеть не те.       Боясь.       Чонгук боялся.       Чонгук был влюблен. Любил всем собой, как самый отверженный символ юности.       Но он был страшно рассудительным, а потому, конечно, понимал, что его любить в ответ так же всепоглощающе не обязаны. Или, что хуже, попросту не способны. Не первый же он, кто влюбился в этого мужчину, встретившись тому на пути. Конечно, нет. В Тэхёна влюблялись и до него. Влюблялись до первых прикосновений, влюблялись во время, влюблялись сразу после, просясь в руки повторно. Их было много, они были разные, и объединяло всех лишь одно — сердце было к ним глухо. Защищенное стальными решетками отцовского воспитания и титаническими стенами преподанных уроков. В жизнь Тэхёна заглядывали невинные нежные лилии, являлись артистичные лисы вроде Тейта, ее наводнял самый разнообразный контингент, и Чонгук в свои восемнадцать был достаточно здравомыслящим, чтобы понимать, что он такой вот апеллирующий к ответным чувствам далеко не первый на чужом пороге.       Чего восемнадцатилетний Чонгук не знал, так это того, что решетки и стены, стоящие годами, не шелохнувшись, раскрошатся и погнутся даже не от ударов молота чьей-либо настойчивости, или рокового обаяния, или профессионального приема обольщения. Не от легкого дуновения чьих-то бесхитростно хлопающих глаз, за которыми целомудренно нежатся чистейшие помыслы. Словом, не так, чтобы это можно было легко и просто объяснить, аргументируя.       Восемнадцатилетний Чонгук был уже достаточно проницателен, но, тем не менее, не знал, что выбор обычно страшно необоснован и порой по-щенячьи непосредственен, кружась вокруг своей оси, словно копия земного шара с разницей в размерах и скорости движения.       Выбор поначалу часто кажется непонятным, а потом, стоит только разобрать, тут же записывается в очевидно закономерные, чем-то походя на старые добрые фокусы, в которых любой уважающий себя иллюзионист может вытянуть кролика из шляпы, а мальчик, который дружит с Богом, имеет все шансы влюбить в себя Дьявола.       Фокус останется фокусом, даже разобранный на детали, и, справедливости ради, белому кролику совсем не место в черной шляпе, но, если все-таки присмотреться, то нет-нет да придет в голову мысль, что эти два элемента чертовски подходят друг к другу.       — Я не лучший пример для слова «доверие», Чонгук. — И он тогда не солгал, если учесть, как в итоге все обернулось. — Внутри такого человека, как я, размеры чего-то столь роскошного, как преданность, сгодятся лишь на одного человека. И я готов вручить тебе.       Чонгук вынул вторую руку из кармана брюк, а после обе сжались в кулаки на фоне бедер. Он смотрел, по-прежнему опасаясь, но не изменял себе:       — Это не ответ.       Тэхён развернулся, чтобы опереться поясницей о парапет, посмотрел через плечо, кивая:       — Это он.       — Ты не понял ничего, да? — Упрямый мальчик отвернулся, бегло осмотрев все и ничего сразу, давая себе время на формулировку мысли: — Я не хочу, чтобы ты довольствовался, заглушая желания.       — Это уже не любовь?       — Любовь. Но другая. Не по моим меркам.       Негоциант хмыкнул:       — По твоим нужно, чтобы и не было других желаний? — И отвел взгляд, устремив в темноту комнаты, просматриваемой через раздвижные стеклянные двери террасы. — Только одно — постоянное и неизменное, и чтобы его утолить мог лишь один человек и с ним наступало полное удовлетворение, не требующее дополнительных мер и ухищрений?       Сбоку раздалось четкое звонкое:       — Ты все правильно понял.       — Эта та любовь, в которую ты веришь? Та, которая заставляет тебя не так сильно ненавидеть мир?       — Верно.       — И ты думаешь, что именно эту любовь испытываешь ко мне?       — Точно.       — Мм. — Тэхён чуть задрал голову, глядя в темное небо поверх крыши. Звезд в ту ночь было немерено. И все — ничто в сравнении с его личной — сгорающей совсем рядом, совсем себя не щадя. — Радикально.       Легкое дуновение ночного воздуха забралось куда-то под черную футболку, упало лентой к пояснице. Он подумал, что Чонгуку, должно быть, холодно босым да без верха, когда тот с нажимом подтолкнул:       — Ты дашь мне ответ или нет?       Голос едва заметно осекся в конце, раскрывая все карты.       Тэхён и не оборачиваясь видел, как Чонгук напряжен. Как вибрировало все его тело. Как внутри себя он весь уже издергался, словно рыба на суше, снаружи изо всех сил пытаясь казаться невозмутимым, сдержанным, готовым к этому серьезному разговору с его необратимыми последствиями.       — Что ж, романтик, — Тэхён принял решение, оттолкнулся от парапета, выпрямляясь, — ты истинный идеалист. Хуже участи, чем влюбиться в нигилиста, я для тебя даже придумать не могу. Но может оно и к лучшему. — Он обернулся к Чонгуку лицом, ловя глазами все, что до этого чувствовал в нем интуицией, опустил руки по швам из солидарности — мол, смотри, я тоже совсем-совсем безоружен. — Может, я отвергал с детства все общепринятые ценности, чтобы поверить в твои.       — Что это, — голова дернулась почти незаметно в полумраке, но по ряби мерцающих глаз Тэхён этот нервный жест не упустил, — значит конкретно для меня?       Что с виду степенный и сдержанный Ким Тэхён внутри себя в тот момент безропотно принимал пылающую в темноте ночи истину, согласно которой он, пожалуй, себе уже и не принадлежит больше. И теперь ему — человеку, не умеющему доселе ни слышать, ни любить — отныне и впредь суждено считаться не только с самим собой.       — Это значит, что я воспитан другими законами, но готов и буду стараться дать тебе именно ту любовь, которая тебе нужна.       Было слышно, как Чонгук рвано вдохнул и забыл выдохнуть.       Ему было восемнадцать, он был юн и упрям:       — Это значит, что у тебя никого не было в Вегасе?       — Никого, кого бы тебе следовало считать своим конкурентом.       А еще горяч, импульсивен и вспыльчив:       — Значит, — он стиснул зубы, заиграли желваки и мышцы еще чистых от чернил рук дернулись от той силы, с какой были сжаты кулаки, — все-таки трахал там кого-то?       Тэхён тогда улыбнулся совершенно невольно.       Не от того, что насмехался или считал чужую озабоченность этим вопросом детской глупостью.       Не считал.       Верность — это стойкость и неизменность в чувствах и отношениях. Морально-этическое понятие, которое негоциант никогда не считал нужным презирать или высмеивать. Он просто никогда себя с ним не ассоциировал. Его константой было лишь семейное дело.       И отец. Последний учил ходить по головам, учил видеть в людях пользу, он говорил, что даже от голодного обессиленного маргинала, спящего на картонке, при должной смекалке можно изъять выгоду. Отец говорил, что люди — это ресурс. Как детали в строительном магазине. Как трубы, по которым течёт вода. Как батарейки, которые нужно лишь правильно вставить в подходящее устройство.       Пользоваться — это то, что Тэхён отлично умел. А когда ты так талантлив в манипуляциях, думать о чувствах других бессмысленно, подобный навык гибнет под весом других — более полезных.       Чонгук рассказывал, что его отец всегда изменял матери, и та ненавидела его за это, но, облаченная в религиозную псевдокротость, давила это в себе, не замечая, как срывается на сыне. Она покончила с собой, когда Чонгуку было двенадцать, и в записке, что оставила, не было ни слова для ребенка, мужа или матери. Там были обращения только к богу. Просьба простить и не отправлять в ад. Чонгук никогда не винил в смерти матери отца, но с раннего детства ненавидел неверность.       Для Тэхёна было чем-то совершенно новым не делать чего-то, потому что в перспективе это могло причинить другому боль.       И без подобных обсуждений вроде того, что имело место в ту ночь на террасе, негоциант знал своего ребенка достаточно хорошо, чтобы понимать, что подобное предательство непременно того разобьёт, оставшись следом унизительной пощёчины. И даже с возможностью скрыть похождения Тэхён не стал бы делать что-либо за спиной, потому что, во-первых, высоко ставил чувства ждущего его дома человека, а во-вторых, уважал выбор собственного сердца и к тому моменту уже прошел все этапы осознания и принятия того, что оно у него, оказывается, есть и не просто стучит там из анатомических соображений. А имеет характер, волю и место для подписи владельца, который решил в свое время расписаться не только внутри, но и снаружи, всадив ему нож под ребра и оставив там корявым почерком ещё одну зарубцевавшуюся линию по типу тех, какие с серьезным видом выводят в качестве личной подписи совсем ещё дети, пока не умеющие писать ни одной буквы.       В Вегасе этом треклятом Тэхён ни с кем не спал. Не потому, что не представилось возможности или партнёр по бизнесу, изменив старой традиции, вдруг забыл предложить ему хорошо провести время.       Не забыл.       Тэхён отказался впервые на своей памяти по двум веским причинам.       Потому что Чонгук был ранимым существом, при всей своей импульсивности и клокочущем темпераменте, душа его была хрупкой и сказочно трогательной. Касаться ее оказалось удушающе фатально. Едва он притронулся, она лентами мягкой вуали просочилась через ногтевые пластины, пролезла через кожу, влетела в кости, обернулась вокруг лианами и узурпировала. Одно неверное движение — и внутри все ломило, будто от неконтролируемого перевоплощения.       И потому что просто не захотел. Без тени вранья или самообмана.       Кого хотел, того рядом не было, поэтому он дождался, когда вернётся домой, и, увидев в чужих глазах не меньшее желание, смешанное с тоской, исступлённо брал полночи, слизывая пот и не давая спокойно ни вздохнуть, ни выдохнуть.       Улыбался он тогда, потому что не уставал сам себе поражаться.       Тэхён встретил Чонгука в двадцать четыре, и к тому моменту партнёров у него было немерено, и никогда — никогда — он не ограничивался кем-то одним.       Тэхён любил разнообразие. Чтобы менялись цвета волос, кожи, размеры фигур, рук и ног, он любил трахать без разговоров и не выносил банальностей вроде кровати или простой миссионерской позы, Тэхён не любил скучать и знать, что будет дальше. Больше всего ему угождали женщины, потому что их можно было брать гораздо дольше мужчин, и они могли оргазмировать куда чаще за одну ночь, полностью соответствуя молодой энергии того, кто их брал. Проводить время с партнёрами своего пола выходило реже, и, если таковым было его настроение, правила всегда были одинаково просты: человек должен явиться предварительно подготовленным во всех имеющихся смыслах или растягивать себя самостоятельно перед ним, потому что больше, чем однообразие, Ким Тэхён не любил только идею ковыряться в чьих-то задницах собственными пальцами и уж тем более лезть туда языком.       Посему, конечно, было особенно неожиданным однажды обнаружить себя сидящим на коленях у своей постели, уткнувшимся носом промеж чужих ягодиц, пока их обладатель лежал на матрасе поверх одеяла, и кожа под его согнутыми коленями, которые Тэхён удерживал раздвинутыми, обжигала пальцы.       Чонгук сжимал тогда одеяло под собой пальцами, метался, исходя мелкой дрожью, хрипел что-то бессвязное, закрывая горящее лицо ладонью, а Тэхён, себя не узнавая, толкался языком глубже, кусал бугристую кожу и, сместившись, брал в рот, чувствуя, как тянет челюсть, совершенно ни к чему подобному не привыкшая и, как и хозяин, не до конца ещё весь масштаб бедствия осознавшая.       Понимание пришло только после, когда восемнадцатилетний мальчишка спал, уткнувшись Тэхёну в подмышку, и тот лежал, водил пальцами по чужой обнаженной спине, осознавая. Что впервые сделал минет в принципе. И им же — принципам — наперекор трахнул человека не у стены или на столе, а на чертовой кровати, потому что в момент, когда Чонгук тянулся к нему, кончая и прокусывая губы, больше всего на этом гребаном свете хотелось лишь одного — не упускать его из рук ни на одно мгновение.       Для Чонгука однополый секс был абсолютно в новинку с точки зрения практики, и потому, конечно, разнообразием он похвастаться не мог, а даже когда за четыре месяца немного освоился, естественно все ещё оставался лишь самим собой — человеком с одним цветом волос, кожи, размером фигуры, рук и ног. С одним и тем же запахом и тональностью стонов, поднимающихся к потолку постепенно и заполняющих комнату горячим паром влюбленной неги.       Но Тэхён уже был в его власти, пусть тот о ней так никогда и не узнал.       Тэхён уже сделал выбор, и, наверное, улыбался именно потому, что был им так по-детски доволен.       Мальчишке перед ним недавно стукнуло восемнадцать, он его и убить пытался дважды, и обокрасть, предав, и нервы трепал некоторыми выходками, порой выводя из себя, а стоило ему разораться, влететь в спальню и в приказном порядке потребовать перестать трахать других и что-то сделать с его усугубляющимися чувствами, как Тэхён — тот самый Тэхён, у которого по струнке ходили все: от горничных до доберманов во дворе — послушно перестал трахать других и с чужими чувствами сделал максимум из возможного — ответил на них.       И теперь вот как пацан какой-то зелёный стоял слушал чужие претензии, отвечал на них вместо того, чтобы сказать привычное «не нравится — никто не держит», и как дурак ещё и чувствовал удовлетворение от того, что его, Господи боже, так ревнуют и никому отдавать не желают, и не просто кто-то, а Чонгук — мальчишка, который в понимании Тэхёна по существу своему идеалист, чистосердечник и сущий утопист с занимательным складом ума и внутренним миром, совершенно не подходящим этой эпохе и социальному порядку. Они — этот мир и эпоха — идеально подобраны для самого Тэхёна, и Чонгуку не на него бы ставить, не к нему бы тянуться, не его выбирать из миллионов более подходящих, но разве можно тут было попытаться вразумить?       Да, наверное, нужно было.       Но Тэхён отговаривать не стал. Эгоистично и слепо.       У них с идеалистом-чистосердечником нашлось кое-что общее: больше, чем быть сильнее остальных, Тэхён тоже хотел только одного — принадлежать Чонгуку и считать его своим.       Поэтому, когда тот, всё-таки приняв его улыбку за насмешку снисхождения, сорвался с места прочь с балкона, негоциант успел поймать его за талию и не дать сбежать.       Выдержал сопротивляющиеся пихания, грубое надрывное «не трогай меня!» и даже нечаянно порванную футболку, прежде чем и без того страшно вымотанный за ночь энерджайзер немного выдохся и повис в руках с явным отчаянием в сбросивших напряжение мышцах.       Тогда Тэхён, продолжая держать, беззлобно спросил:       — Успокоился?       Чонгук ничего не ответил.       Мужчина и не ждал. Прижал его обнаженную спину к своей груди и сказал:       — Я ни с кем не спал в Вегасе. — Коснулся губами ещё влажного от пота загривка, зарылся носом, ощущая горячее тепло чужого тела. — Ты же умный парень. Так отбрось на время эмоции и проанализируй. Человек, которого три дня подряд ублажали на постоянной основе, не будет вести себя в постели так, как я вел себя сегодня с тобой. — Нос сместился к шее, собрал все мурашки, рука на животе чуть ослабла, зная, что больше не убегут. — Так ведут себя люди, которым не безразличны партнёры, ожидающие их возвращения. Люди, которые не настроены размениваться на сторонние связи и мчатся домой не потому, что трехдневное воздержание стоит у них поперек горла и они сумасшедше хотят уже наконец присунуть, — ладони легли поверх чужих боков пуховым одеялом вместо прежнего жгута, извиняюще поглаживая и грея, — а потому что они успели соскучиться и ведут себя как озабоченные нимфоманы, дорвавшиеся до тех, кому хотят демонстрировать степень уверенности в собственном выборе всем своим физическим потенциалом. — Тэхён все так же бесцеремонно скользил носом от выпирающих позвонков до влажной линии волос, собирая смешанный запах, говорил негромко, но четко, бескомпромиссно и так, чтобы поощрить чужое чувство собственничества и не забыть ясно подчеркнуть свою респектабельность. — И, если я сказал тебе, что намерен делать всё, чтобы ты чувствовал, что любим, значит так и будет. Давай мы уясним это сейчас, чтобы ты, отпуская меня в следующий раз по делам в другой город или страну, не травил свою голову беспочвенными мыслями о том, что я трахаю там кого-то, наставляя тебе рога. Потому что этого не будет. — Чонгук в его руках часто дышал и не двигался. Слушал. И очень очевидно млел от прикосновений, под корень срезая прежнее «не трогай» едва заметным движением бедер назад — ближе, чтобы соприкасаться сразу везде. — Я жду от тебя того же самого. Если мои или твои чувства когда-нибудь изменятся и подобная верность потеряет свою актуальность, один скажет об этом другому, и это будет честно. А до тех пор не драматизируй и не истери зазря. — Обе ладони сошлись треугольником вокруг пупка и копьем нырнули ниже, чуть надавливая поверх резинки штанов, сопровождая совсем уж тихий шепот в горящее ухо: — Если бы я знал, душа моя, что у тебя, оказывается, есть ещё силы так лягаться и ровно стоять на ногах, — Чонгук сипло втянул воздух и прижался ягодицами еще тесней, — имел бы тебя и дальше, пока в тебе не осталось бы ни одной бесполезной мысли.       И несмотря на томность, подстрекательство собственного тела и явный огонь под чужими ладонями, Чонгук тогда развернулся медленно в руках и обнял, зарывшись носом в сгибе тэхеновой шеи.       Немного светало, дневная жара ещё дремала под умеренной свежей прохладой, по периметру стояли стражи, Хосок в комнате охраны наверняка следил за камерами, край одной из наружных у ворот ловил происходящее на террасе, и мужчина, вероятно, мог по минутам сказать, сколько эти двое тогда обнимались. И сколько до этого длилась их перепалка, текст и суть которой он не мог слышать.       Тэхён помнит, что тогда Чонгук сжимал его в руках и тихо-тихо просил: «никогда меня не обманывай».       И до недавнего времени негоциант держал слово.       Никогда не лгал, не предавал и не топил в штормах ревности.       В этом они были обоюдны.       В их любви друг к другу, отвоеванной у мести, ненависти, отчуждения и социальной пропасти, было место почти нездоровому милосердию, поэтому Тэхёну часто думалось, что он-то, более всего вероятно, не смог бы отпустить Чонгука, даже позволь тот себе лечь не в его постель.       И зная Чонгука так же хорошо, как тот знал его, существовал вариант, при котором и сокрушительный ревнивец не нашел бы в себе силы уйти, соверши Тэхён измену. Этим они, не сговариваясь, тоже были похожи.       А разница состояла в последствиях.       Тэхён смог бы простить, потому что взрослее и потому что приучен жизненными обстоятельствами извиваться, чтобы получать желаемое.       А Чонгук в подобном случае… никогда бы прощение дать не смог. С Чонгуком было бы куда сложнее. С ним было бы сокрушительно фатально. У него все ещё был список условий к миру. И несмотря на возраст, он отлично в себе разбирался. Чонгук был серьезным и…       Пора бы уже давить в себе неверные окончания.       Чонгук серьезный и рассудительный в вещах, которые определяет для себя фундаментальными. Он знает свои сильные стороны и в порядке возрастания может назвать явления, способные сделать из них слабые, уничтожив впоследствии разум. Тэхён часто напоминал ему, что он слишком молод и многие его радикальные убеждения, скорее всего, лишь свидетельства максимализма, которому суждено слегка спадать по мере взросления.       И Чонгук не спорил. Споры он не любил. Не любит. В его стиле было посмотреть как-то даже снисходительно, словно на самом деле внутри себя он скрывает повидавшую виды душу, живущую уже не первую сотню лет и осведомлённую о природе вещей куда с бо́льших ракурсов, чем один приземлённый бандит Ким Тэхён, считающий себя уже достаточно взрослым.       Чонгук упрям.       И требователен.       Он всегда знал, что ему нужно, и нашел в себе силы начать давать это знать в день и час, ставший переломным и решающим для них двоих.       В тот поздний вечер шел третий месяц после его восемнадцатилетия. Он ворвался в спальню Тэхёна и, не стесняясь чужой полуголой девушки, кричал, срывая горло, о том, что он не может выносить того, что чувствует, и в открытую буквально приказывал немедленно выгнать незнакомку из дома, с диким решительным блеском в глазах выплевывая одну и ту же угрозу — «я убью ее, Тэхён, ты слышишь, я прямо сейчас сломаю ее чёртову шею!».       Тогда Тэхён — убежденный в своей феноменальной наблюдательности Ким Тэхён — понял, что в первый и последний раз за все свои тогда годы чего-то не заметил. Не доглядел. Чонгук скрывал свою влюбленность за колючей челкой, грубыми ответами и вечно подчеркиваемой дистанцией, и Тэхён — считающий себя достаточно разбирающимся в человеческой психологии Ким Тэхён — списывал это на неизгладимое отторжение его как яркого элемента криминальной среды, неприязнь к которой, подпитываясь обидой за развороченную могилу погибшего отца, особенно сильно отражалась на взрослеющем подростковом лице каждый божий день.       Да, Чонгук упрям и требователен.       Он всегда знает, что ему нужно, и, может, если Тэхён все еще ему нужен, он бы мог его простить, покажись он сейчас и всё-всё объясни. Обманы и предательства не однотонны, у них много видов и фракций, и вот такое — ложь во имя спасения — Чонгук, думается, смог бы Тэхёну простить.       По крайней мере, негоциант будет успокаивать себя именно этим все оставшиеся дни уготовленной ему жизни.       А сейчас важно другое.       Чонгук живой.       Невредимый.       Дышит и продолжает курить вяло и тяжело.       Мальчик, который дружит с Богом и управляет Дьяволом.       Мальчик, который любит арбузы, мальчик, который вырос в мужчину.       Фокус останется фокусом, даже проверенный временем и разобранный на детали.       Кролик и шляпа действительно подходят друг к другу, но, справедливости ради, живому существу всё-таки больше всего идут лишь здоровье и безопасность.