В твоих руках дни мои

      Хосок помнит, как увидел Тэхёна впервые еще в средней школе.       Энси тогда было десять. Он недавно перевелся и сидел на подоконнике второго этажа, прилипнув к окну, выходящему во двор. Там у ворот стоял мальчик в черной кепке с изображением льва. У его бедра между средним и указательным пальцами качалась бутылка колы. Ничего особенного в нем на первый взгляд не было. Разве что только взгляд, которым тот прострелил прямо из-под козырька и черной челки, резко задрав голову и найдя любопытные глаза в окне второго этажа.       В той школе все и каждый, включая даже преподавательский состав старших классов, знали, что азиатский мальчик с острым цепким взглядом был сыном всем известного криминального авторитета, отправившего чадо в самую простую школу учиться не выделываться и познавать простоту условий. Тэхён знал себе цену уже тогда, к старшей школе сделавшись особенно волевым манипулятором и хорошим стратегом. Хосок наблюдал за ним со стороны все последующие пять лет, чтобы однажды взять, наконец, яйца в кулак и решиться подойти.       Тэхёну тогда было четырнадцать. В тимберлендах и нубуковой потертой куртке он сидел на корточках, припав спиной к стене, и курил за углом школы самые простые сигареты, пока все прочие носились с айкосами и вейпами. У него на руках были перчатки с обрезанными пальцами, а на коленях в синих джинсах лежал работающий электронный планшет. Парень смотрел подкаст про психопомпы. Хосок на свой страх и риск присел рядом на корточки, так же касаясь спиной кирпичной стены.       Тэхён тогда тормознул видео, обернулся, впиваясь глазами в чужое лицо, и неотрывно смотрел так, что Хосок как-то сразу понял, что это своеобразная проверка и отводить взгляд никак нельзя, если хочет подружиться.       — Чон Хосок. — Он представился чуть позже и даже протянул руку, не опуская глаз.       Чужие сканировали сетчатку, словно та, как материнская плата, содержала часть необходимой оперативной памяти.       — Я знаю, кто ты. — Руку Тэхён тогда не пожал. — Вопрос: что тебе нужно?       У пятнадцатилетнего Хосока была только правда:       — Друг.       — Окей. Поставим вопрос по-другому. От меня что нужно?       Энси не шел на попятную:       — Ответ тот же самый.       — У тебя полно друзей, Чон Хосок, я наблюдательный.       — Мне нужен умный друг.       Брови Ким Тэхёна слегка надломились, когда он изучающе глянул через плечо:       — Ты сейчас назвал глупцами тех, с кем хорошо общаешься?       — Нет, они как я. Тут все, как я. Кроме тебя. — Хосок отчётливо помнит, как зачастил, опасаясь создать неверное впечатление. На улице было ветрено, от стены заметно тянуло холодом, но пальцы рук у подростка были ощутимо влажные от пота. — У меня дед умер недавно. Он всегда жаловался, что я слишком преданный и… что-то вроде не в меру услужливый. Типа, все пользуются. А я, типа, деятельный, шустрый, находчивый, но знаешь… как бы это… — Он столкнулся с немигающим взглядом давно заинтересовавшего человека и не стал ничего утаивать. Как есть, так и выдал, словно самая примитивная святая простота на континенте: — Мне нужен кто-то, кто будет говорить, что делать. Дед сказал, что мне нужен такой друг, чтобы понимал, что делать. В жизни, я имею в виду. Я смотрел на тебя много лет. Думаю, ты знаешь, что делать. Я тебе подхожу. Такому ведь нужен кто-то преданный и услужливый?       Тэхён ничего на это не сказал.       Но прогонять не стал.       Протянул беспроводной наушник, возобновил видео, и Хосок тогда узнал, что первый психопомп обнаружил когда-то египетский учитель математики, раскопавший могилу собственного брата, потому что тот был захоронен с дорогими часами, оставленными ему отцом. Тот араб еле сводил концы с концами и полез раскапывать эти злополучные часы через полгода после смерти родственника. Вместе с часами в земле он нашел и круглый камень два на два сантиметра со сверкающим кристаллом внутри. Этот камень сделал его жизнь полной роскоши, позволил бросить нелюбимую работу, а потом преждевременно свел в могилу, когда мужчину нашли мертвым у себя дома, а камня при нем, конечно, уже не было.       К тому моменту, когда двое подростков смотрели видео за углом школы, психопомпы были бичом эпохи уже свыше десяти лет и меняли ориентиры охотников за ценностями на многие градусы.       Помповая лихорадка. Так потом назовут ажиотаж, связанный с этими камнями. Пятнадцатилетний Хосок тогда не знал, что станет правой рукой человека, который сделает себе имя на их добыче, коллекционировании и продаже. Что он тогда знал наверняка, так это то, что сидит и смотрит подкаст с сыном главы «Сенлин», и что с китайского это слово означает «лес», и что у членов этой группировки красуется татуировка китайского иероглифа «три дерева», за которую враги и противники часто зовут сенлиновцев лесниками.       Свою татуировку Хосок получил несколько лет спустя уже в статусе лучшего друга, и за свыше пятнадцати лет дружбы и работы под началом Тэхёна ни разу о том не пожалел.       Он, конечно, повзрослел, но его дед на смертном одре словно бы глядел в будущее — преданности внуку, оказалось, не занимать.       Хосок мог бы честно признаться, что его пытались переманить, пытались купить, пытались склонить, но даже если бы показалась вдруг стопроцентная гарантия получить место получше, влияние пошире и власти побольше взамен подсидки Тэхёна, он бы на подобное не пошел. Дед Чон, конечно, зрил в корень, и внук не особо охоч до власти или влияния, но основная причина его верности все-таки куда проще: он умеет быть благодарным. А той же сестрице знать необязательно, кто помогал с начальным капиталом при открытии ее первой пиццерии. И кто вмешался, когда японцы мерили территорию и хотели прибрать ее бизнес к рукам. Тэхёна Сонха не переносит, а уж, узнав, как тот поступил с индонезийцами, и с самим Хосоком общается теперь только раз в несколько месяцев, в открытую называя брата «слугой Дьявола».       Хосок сестру любит. И племянницу. И мать, конечно. Только они от него с каждым годом всё дальше, потому что, по их мнению, Тэхён ему дороже.       А Тэхён не дороже. Просто Тэхёна он тоже любит. Как брата, как друга, в конце концов, как человека, который не отвернулся, подпустил, дал шанс подняться с колен бедным эмигрантам, скачущим из штата в штат, собирая пособия и ища варианты жилья подешевле. Хорошая еда на столе, новая куртка для матери, первая косметика сестре, возможность поступить в университет для нее же — всё от Хосока и его преданности парню в митенках, курившему позади школы под подкасты о мистических камнях современности. Мать с сестрой могут сколько угодно воротить нос — они ведь всей картины не знают, да и знать им не положено.       Положено — Хосоку.       Который не идиот, между прочим, и старается выполнять свою работу максимально достойно.       Как друг он тоже много чего старается, но это зачастую не так открыто, как хотелось бы. Иногда нужно лишь наблюдать, анализировать, ждать подходящего момента и, конечно, непременно быть там, где от него того ждут.       Чонгука он перво-наперво совершенно невзлюбил.       А как тут иначе, когда ты друга охраняешь, уважаешь, из года в год с ним в одну ногу, а потом появляется какая-то пигалица и впихивает ему нож в живот, обрекая на двенадцатичасовую операцию с неутешающими прогнозами?       Дальше — еще лучше. Молодой обнаглевший дикобраз шипит, брыкается, кусает за локти, не проявляя ни капли уважения, а потом еще и грабит среди бела дня, чтобы потом притащиться побитым щенком и понуро шмыгать носом, не поднимая глаз.       Хосок не доверял, даже когда пацан остался и решил принять чужие подачки, потому что видел во всем этом сомнительное вложение инвестиций в здание, которое рано или поздно рухнет.       Тэхёну он ничего не говорил. Просто наблюдал.       Покровительство друга этой колючей неблагодарной язве, под крышей особняка вымахавшей на сантиметра два-три выше даже самого Хосока, стало казаться тому поведенчески роковым, словно не сегодня-завтра от теперь ластящегося ежа, спрятавшего колючки, стоит ожидать очередного ножа, только на этот раз уже определенно куда-нибудь в спину.       Хосок понял, что Тэхён не играет и не утоляет скуку, когда поехал с ним на бизнес-встречу, и в конце нее босс не остался на приват-тайминг с приглашенной леди, а уселся в машину с Хосоком и попросил по пути домой заехать купить пончиков.       Хосок тогда даже не с первого раза завел машину:       — Чего купить?       — Пончики, Хосок. Дуй в Данкин Донатс на Эвелейн-стрит, там заодно сигареты куплю.       Тэхён в помине не ел чертовы пончики.       Зато дикобраз, которому тогда шел двадцатый год, очень даже да за обе щеки.       Хосок работник ответственный, так что отвез в Данкин Донатс и даже сигареты пошел купить сам, чтобы голову проветрить, и потом еще сидел на кухне с этими двумя — один курил, другой жевал пончики, слизывая джем с губ, а Хосок пил свой американо и всё думал о той приглашенной леди, которую Тэхён проигнорировал. Начинающая актриса из тех, что готовы идти по головам и искать покровительство в любых норах. Стройная красивая блондинка с большими глазами и сочными бедрами. Стопроцентное попадание в типаж Ким Тэхёна, партнер по бизнесу явно знал, на встречу с кем привести эту леди. Хосок, когда зашел, чтобы встать за спиной босса да контролировать вход в вип-кабину, чуть не поперхнулся уверенностью, увидав за столом девицу: Чонгуки Чонгуками, но мимо такой барышни друг, которого он столько лет знает, не пройдет ни по дуге, ни зигзагами.       Ну, по сути, не ошибся.       Тот прошел по прямой, прямо мимо на выход, чтобы цыкнуть у дверей, сетуя на то, что закончились сигареты.       Хосок тогда сидел на кухне молча, сёрпая кофе, всё смотрел на друга, пока тот слушал болтовню дикобраза про случаи, когда голкипер не находится в своей зоне, и понимал, что Тэхён, походу, самую малость поехал головой. И Чонгуки, здрасьте-приехали, оказались Чонгуками. И пацан что-то с другом сделал определенно, потому что вот эта вот чертова нежность, которая плескалась во взрослых глазах на фоне перечисления видов недисциплинированного поведения на льду, это не морок какой или побочки слишком крепкого американо.       Хосок его тогда не допил. Вылил, пошел к себе, а потом по камерам в доме охраны видел, что Чонгук с Тэхёном на кухне трещали еще часа полтора, и дикобраз все жестикулировал, достав себе сливочного пива, а Тэхён — курил в открытое окно, так и сидел в костюме, только стянув галстук и скинув пиджак.       Потом Чонгук всё крутил свою левую руку, закатав короткий рукав серой футболки, показывал что-то пальцами, видимо, обсуждая новые планы на татуировки, а когда наболтался, вдруг стянул верх полностью через ворот и встал к Тэхёну спиной. Тот смотрел снизу вверх, а потом поднялся, глядя куда-то в районе чужой лопатки, и, когда Чонгук потом обернулся, что-то отвечая, Хосок через камеру разглядел, что там свеженабитая татуировка какого-то текста под прозрачной пленкой, отражающей свет.       Они поднялись наверх спустя минуты три, и по тому, как Чонгук цеплял тэхенову руку и тормозил на ступеньках, чтобы облизать чужие губы, Хосок и без подсказок мог бы догадаться, что там будет за закрытыми дверьми в комнатах босса, предусмотрительно лишенных камер.       Да и не в этом состоял вопрос.       Хосока волновало, чего ждать от этой непредсказуемой малолетки и что конкретно она задумала на этот раз, явно распознавшая ту самую нежность немного раньше лучшего друга и наверняка решившая ею воспользоваться.       Так Хосок думал еще полгода, не спуская с Чонгука глаз.       Через пару часов в тот вечер Хосок должен был сопровождать этих двоих в аэропорт.       Тэхён уезжал на неделю в Турцию и решил взять Чонгука с собой. У того были каникулы, очередной матч отыгран, и свободного времени — пачки. Хосока это напрягало. Очень. Его в Турцию не брали, защитить он в случае чего не мог, а чувство, что непременно нужно, не покидало.       Чонгук спустился первым и сел на переднее сиденье.       Хосок не смотрел на него, лишь дымил электронкой, понимая, что может только смириться.       А потом прозвучали эти три слова:       — Я люблю его.       Рука со стиком замерла у рта.       Энси обернулся не сразу, давая себе время состроить такое выражение лица, чтобы пигалица и без слов просекла, что Хосок-то, к счастью, в отличие от кое-кого, им не околдован, стало быть, приседать на уши так же легко тут не получится.       Обернуться обернулся, да только натянутое выражение никто не оценил.       — Я вижу, как ты на меня смотришь. И как его пытался склонить к тому, чтобы он один летел, слышал. Ты не доверяешь мне. И… ну, — Чонгук сидел в дурной панаме, каком-то новомодном костюме, больше похожем на пижаму, и смотрел в лобовое из-под полуприкрытых век, прикасаясь затылком к подголовнику, — объективно, у тебя есть все права и основания. Ты его лучший друг и отвечаешь за безопасность. Кому еще, как не тебе искать подвох. Только ты не туда смотришь. — Он обернулся, шелестя глупой шапкой, нашел чужие глаза и, выпрямив голову, сказал как-то уж очень… строго? Да, так, словно Хосок работал годами на него, а не на Тэхёна. — Защищай его от других, не трать время на того, кто для него не опаснее комара. Я попью его крови, будь уверен. С моим-то характером. Но он от этого не пострадает. Быстрее я лопну.       Энси не впечатлился. Только хмыкнул, затянувшись:       — Сказать можно что угодно. Красноречия тебе не занимать.       — Согласен.       Слова вышли с белым паром:       — Еще и сама скромность.       Чонгук опустил голову — поля панамы закрыли глаза, но Хосок все еще видел губы. Те растянулись в легкой улыбке.       А потом чужая раскрытая ладонь нажала на бардачок — тот щелкнул, поддался, открываясь с плавным мягким отзвуком. Подсветка поймала всяко разное, но важно было только одно. Перочинный нож с лакированной коричневой рукояткой.       Чонгук подцепил его пальцами и крутанул в ладони.       — Я согласен, что слова без действий — как машина без топлива.       Следом щелкнул механизм — показался серый тонкий клинок.       Дикобраз поднял голову, врезался глазами в чужие, а потом, вот так неотрывно глядя, и надавил острым лезвием на внутреннюю сторону левой ладони, протыкая кожу.       Энси дернулся, расширяя глаза до размеров европейских:       — Что ты, черт во…       — Я дышу им, Хосок, — пацан морщился, но резал, — запомни это, хорошо? — Начальник охраны успел опомниться, схватил чужое запястье, дернул вверх, разделяя нож от плоти, только чего уж толку — разрез вышел глубоким, кровь успела пропитать чужие новенькие брюки и потечь струей по запястью. — Это очень хреновое ощущение — знать, что ты чуть не убил того, без кого теперь не можешь жить. — Хосок выругался, отбрасывая айкос на приборную панель. Чонгук гнул свою линию: — Насмешка судьбы, да? Я за то, что… — И глядел упрямо прямо в упор, его голова буквально зеркально двигалась вслед за чужой, будто змея. Он стал белый как мел, облизывая губы: — За то, что тогда, в первую встречу, чуть не забрал его жизнь, корю себя каждый день.       Тэхён тогда был в бешенстве.       Его таким Хосок тоже видел впервые.       И впервые получил в живот коленом за то, что, приставленный охранять, допустил, что при нем подопечный умудрился беспрепятственно сам себя порезать.       Хосок считал, что получил по заслугам, и мстительной ненавистью, вопреки классике жанра, к ребенку не воспылал.       Как и доверием, впрочем.       Ну, порезал, делов-то? Если пацан бешеный, для него это как зубочисткой меж зубов, так ведь? Хоть отрицать Хосок не стал бы — все-таки повлияло на него, да, немножко. Самую прям малость. Но не сам поступок, а глаза и то, как произносились слова.       У Чонгука шрам остался поперек ладони.       У Хосока — новая пометка в голове: Тэхёна не только от пацана охранять нужно, но и самого пацана, как выяснилось, от себя самого.       Так пару месяцев и прошло.       Хосок всё наблюдал, не расслаблялся, даже на чертовы матчи по хоккею с боссом ходил, и, стоит отметить, в том, как после победы Шестой номер стягивал свой лошадиный шлем и находил глазами на трибунах Тэхёна, было что-то… ну, настоящее, что ли? Хосок, как ни пытался, найти оговорки чужой искренности тогда не смог.       Как и две недели спустя, после того, как у парня абонент стал не абонент.       Джаггер в трубке отчитался, что все норм, дикобраз зашел в бар с одногруппниками, что все еще там, спросил, сходить ли прочесть лекцию, и Тэхён дал знак «не надо», потому что сам был в офисе из-за проблем с поставками и решил проверить свою мигрень самостоятельно.       «Твоя мигрень» — это так Хосок при нем вслух называл Чонгука.       Они припарковались недалеко от входа, дав Джаггеру добро на отъезд, и зашли вдвоем, водителя оставив в машине.       Помещение было небольшим баром в половину школьного футбольного поля. Куча столиков, барная стойка слева от ступенек входа, впереди — в другом конце зала — небольшая мини-сцена — чистое подобие, на стене которого позади висела широкая плазма. В момент, когда Тэхён с Хосоком тормознули на ступеньках, а последний слушал, как наклонившаяся к его уху хостес докладывала, что «мест нет», силясь перекричать музыку, по экрану бегали слова какой-то песни двадцатых годов, и высокая девушка с афрокудрями, вцепившись обеими руками в стойку микрофона, неплохо пела, стоя полубоком и поглядывая на бегущие строчки.       Хосок отмахнулся, сунув леди свернутую купюру в нагрудный карман, и обернулся на босса. Тот стоял на верхней ступеньке, опираясь на перила боком, и смотрел куда-то вперед. В зале было темно. Подсветка оплетала трубками лишь сцену, барную стойку и стенд с напитками позади самого бариста. На столиках были какие-то лава-лампы, мало помогающие общей проблеме освещенности, но найти Чонгука глазами Тэхёну, конечно, не составило труда.       Тот сидел вместе с четверкой друзей за вторым столом у самой сцены, и, судя по энтузиазму всех его одногруппников, песню пела девушка именно из их компании. Остальной народ по большей части слушал исполнение, потому что оно было объективно сносным. Так успел подметить в тот момент Хосок, вставая рядом с Тэхёном по другую сторону ступени, чтобы, в случае чего, между ними кто-то смог беспрепятственно пройти на выход.       Когда девушка закончила петь, ей все очень слаженно зааплодировали.       Парень, сидящий рядом с Чонгуком, одобряюще свистнул, а потом потянулся через стол и передал дикобразу увесистую книгу. Афроамериканка спрыгнула со сцены и, зайдя Чонгуку за спину, наклонилась над его плечом, и все остальные друзья-товарищи подключились, что-то обсуждая.       — Ебать, он еще и певун. — Первое, что вырвалось у Хосока, когда темнокожая подруга хлопнула Чонгука по плечу, а тот поднялся из-за стола и подошел к маэстро у сцены, видимо, чтобы назвать номер песни.       Начальник охраны бросил взгляд на друга, а тот не посмотрел в ответ. Всё его внимание, само собой, съедал двадцатилетний мальчишка, запрыгивающий на сцену в своем типичном прикиде, который Хосок про себя называл лаконичным и простым «бомж от кутюр».       Камуфляжные джоггеры, неизменно выпендрежные кроссовки размером с крокодильи головы, широкая серая футболка, которую молодежь наверняка причисляет к «рваным моделям со специально сделанными дырками», и благослови, конечно, эту молодежь, но Чон Хосок, которому пробило тогда тридцать, все равно обошелся наиболее конспективным «дырявое тряпье, которое к подолу и вовсе кажется покоцанным ножницами». Добавим сюда растрепанную приторно-милую прическу, черно-белую бандану, татуированный правый рукав и скромную улыбку, посланную друзьям, и, Хосок был готов ручаться, никому из наблюдателей не пришло в тот момент в голову, что эта вот стильно-мыльная душка-очаровашка с широким разворотом плеч и крепкой грудью херачит клюшкой по шайбам, трахается с ключевым представителем китайской мафии, а пару месяцев назад и вовсе сидела себе и резала руку складным ножом, уверяя начальника охраны в том, что он ключевому представителю китайской мафии не просто подставляет задницу, а еще и — представьте себе — любит его чистым юношеским сердцем до небес и, если получится, обратно.       Хосок усмехнулся себе под нос и поймал на мысли, что доволен тем, что их двоих — таких нежданных-негаданных — в темноте Чонгуку не разглядеть, а значит пацан не передумает петь, что стало прямо крайне важно, потому что Энси вдруг уж очень как-то приспичило послушать, что он там будет исполнять, вот так вот целомудренно подойдя к микрофону и засунув руки в карманы, своеобразно группируясь.       Тэхён рядом свою мигрень отзеркалил, тоже убрав руки в карманы классических брюк, и Хосок уж хотел как-нибудь еще подколоть, но не успел — началась музыка.       Проигрыш был тягучим, заполненным чем-то струнным и имеющим какие-то отдаленно восточные мотивы.       Чонгук закрыл глаза еще до первой строчки и пел, не глядя ни на экран, ни в зал, до самой последней прозвучавшей ноты. Хосок не знал этой песни, но даже с учетом того, что текст появлялся прямо на экране, он не готов был сказать, что прочувствовал его полностью. Это попросту была не его… тема? Ну, он из тех, кто нечто подобное называет немного пренебрежительно «художественным нытьем под музыку», так что ждать отклика души и не приходилось.       Другой разговор, что это не помешало Хосоку песню понять.       Чонгук пел про многоликость разнообразных жизненных развилок и тысячи разных рождений с одной неизменной и единой для всего истиной — любви одной души к другой.       Песня не была простой, слова плыли в ней, нанизываясь и набирая обороты, явно выдавая опыт и глубину внутреннего мира человека, написавшего ее, и Чонгук — двадцатилетний мальчишка в бандане и рваной футболке — мало походил на того, кто смотрелся бы гармонично с этими тягучими нотами и торжественными словами, однако — и Хосок поймал себя на этой мысли где-то в середине песни — пел ее так, будто лучше всех в зале знал, о чем она написана и что хранит за собой каждый богатый на метафоры куплет.       Хосок имел перед Тэхёном преимущество — ему было несложно оторвать взгляд от парня, осмотреть зал и с хмыком отметить, что стильно-мыльная душка-очаровашка отвлекла даже бармена — тот слушал, оперев локти на деревянную столешницу, а парочка людей по углам качалась в такт мелодии, потому что та была именно такой — против воли отсылающей куда-то на глубину, чтобы, когда закончится, вынырнуть и жадно глотнуть спертого воздуха, пропитанного запахом жареной картошки и алкогольных коктейлей с цитрусовым наполнителем.       I may be numberless, I may be innocent       I may know many things, I may be ignorant       Or I could ride with kings and conquer many lands       Or win this world at cards and let it slip my hands       I could be cannon food, destroyed a thousand times       Reborn as fortune's child to judge another's crimes       Or wear this pilgrim's cloak, or be a common thief       I've kept this single faith, I have but one belief       Лирика была многогранной, слов много, их нужно было умудриться четко пропевать, не проглатывая окончания, с чем Чонгук очевидно справлялся, жертвуя возможностью играть голосом в пользу подачи текста.       Парень пел недурно. Слушать было приятно. Смотреть — тоже. Хосок сложил руки на груди, склонил голову вбок и подумал, что из пацаненка вполне можно было бы слепить что-нибудь эдакое, чтоб пищали девочки и собирались неплохие стадионы.       I still love you       I still want you       A thousand times the mysteries unfold themselves       Like galaxies in my head       On and on the mysteries unwind themselves       Eternities still unsaid       'Til you love me.       Затянувшаяся пауза после последней ноты немного оглушила.       А потом Чонгук раскрыл глаза, и аплодировал на этот раз даже бармен.       Чужая мигрень улыбалась одними губами, спускаясь к своим, всё тот же парень, что на прежней песне свистел, коснулся ладонью чонгукова бедра, прежде чем тот сел на соседний стул. Это было всего мгновение, а сразу после него девушка с рыжим хвостом перекинулась через стол, чтобы податься к Чонгуку ближе и отбить ему пять прямо над остроносой лава-лампой.       Через минуту-две все там снова нырнули с головами в выбор следующей песни, а Тэхён медленно отпрянул от поручней, развернулся к Хосоку всем телом и молча кивнул в сторону выхода.       На улице он закурил, припав спиной к корпусу машины.       Его приталенный пиджак с единственной застегнутой пуговицей цветом совпадал с рваной футболкой Чонгука, и Хосок тогда решил, что уже едет крышей, раз обращает внимание на что-то подобное.       Его друг смотрел куда-то перед собой — мимо снующих в фонарном полумраке людей, и Энси даже знать не хотел, что там происходит в его голове.       — Голос у него есть, тут спорить не буду. — Он тоже закурил спустя минуты две, заскучав стоять просто так и настроившись на язвительный дразнящий монолог. — Немного дыхалку подправить и можн…       — Я хочу, чтобы всё, что у меня есть за пределами этого города, досталось ему, если со мной что-нибудь случится.       Тэхён отчеканил ровно, четко и одной плавной тональностью, смешавшейся с цокотом чьих-то каблуков и тонкой кривой лентой пьяного дыма.       У Хосока аж защипало в глазах от того, как долго он не моргал, вылупившись на босса в ожидании чего-то вроде «это шутка» или «забудь, я просто под впечатлением».       Однако тот молчал.       Молчал больше минуты, задумчиво сжимая черную сигарету губами в слабой несерьезной затяжке, даже не подключающей мышцы челюсти.       Молчал достаточно для того, чтобы начальник его охраны, забыв про айкос в руке, вздернул бровями и бесстрашно съязвил:       — Потому что он хорошо поет? — Тэхён глянул исподлобья поверх подсвеченной оранжевым бумаги. Шутку не оценил. — Не поэтому, окей. — Хосок поджал губы, кивая. — Но вопрос можно? — Друг сбросил пепел щелчком пальцев и кивнул. — А если он сейчас с тем парнем, что его лапал, в туалет пойдет трахаться или на такси с ним укатит? В завещание все равно впишешь? Чисто теоретически спрашиваю. Чтобы понять, насколько тебя им накрыло.       — Он не пойдет ни с кем в туалет и на такси не поедет.       И из-за того, с какой самозабвенной простотой и толстолобой уверенностью, так несвойственными его другу, это было сказано, Хосок не сдержал рвущегося наружу порыва:       — У тебя серьезные проблемы, Тэхён.       Тот сделал долгую затяжку и на выдохе выдал лишь задымленное хриплое:       — Да.       Хосок глупо моргнул пару раз, разведя руками:       — И всё? Просто «да»? — И даже огляделся по сторонам, будто вокруг были слушатели и он мог заручиться их поддержкой. — А где же твое «излишняя уверенность в ком-то равна прямой вероятности оказаться подставленным»? Работает только с партнерами по бизнесу?       — Работает со всеми за исключением тебя и Чонгука.       Хосок вскинул руки, как чрезмерно эмоциональный испанец, замер так на полминуты — парочка прохожих с любопытством уставилась на его пантомиму — а потом резко опустил, хлопнув себя по бедрам:       — Я пятнадцать лет служу тебе пресловутыми верой и правдой, а этот… — Энси хотел сказать «поэт-песенник», но поймал предостерегающий взгляд друга и мгновенно переобулся, — очаровательный молодой человек заслужил твое доверие тем, что… а чем, Тэхён, кстати?       — Я знаю, что он за человек. Он открывается как книга. По собственному желанию. А ты брось драматизировать, тебе не идет.       — Слушай, а ты уверен, что у него нет какого-нибудь психопомпа на приворот? — Это был глупый вопрос, если учесть, что Тэхён владел камнем, способным приводить к другим себе подобным — за счет чего они всегда и знали, какие могилы вскапывать, но Хосок все равно брякнул, просто чтобы выразить свой скептицизм впервые за прошедшие годы. — Ну, знаешь, охомутать Ким Тэхёна, чтобы тот переписал на него дом, плантации, почки?       Друг улыбнулся. Даже хохотнул, бросая окурок под ноги и туша подошвой.       Открыл заднюю пассажирскую дверь и, плавно садясь в салон, мягко и четко произнес авторитетное:       — Чонгуку не нужен приворотный камень, чтобы запасть кому-то в сердце.       А потом захлопнул дверь и оставил Хосока несдержанно закатывать глаза.       Плюхнувшись в машину следом, он обернулся с переднего сиденья:       — Каковы шансы, что тема с завещанием — легкое помутнение?       Ответ ему в полумраке салона был тих, тверд и однозначен:       — Нулевые.       Хосок втянул побольше воздуха через нос:       — Тэхён.       — Не трать время. — Кожа под боссом заскрипела, пока он усаживался поудобнее, скрепив ладони в замок на животе и прикрывая глаза. — Всё. Сидим молча. Бери пример с Чжоу.       Хосок цыкнул, помотал головой, но послушался, располагаясь с максимальным удобством. Чжоу за рулем даже ухом не повел на их болтовню, смирно сидел, теребя пальцами серьги-кольца на левой мочке.       Энси не успел впасть в котлован пессимистичных мыслей, как в сорока метрах впереди из двери бара выскочил поэт-песенник, быстро тапая пальцами по смартфону.       Через пару секунд, едва парень приложил гаджет к уху, очевидно ежась от вечернего ветра, у Хосока в кармане зазвонил телефон.       На экране высвечивался незнакомый номер.       — Слушаю.       — Хосок, это Чонгук. — Начальник охраны сразу же убрал смартфон от уха и включил громкую связь. — Тэхён рядом с тобой? — И прежде, чем тот успел повернуться, молчаливо спросив у босса, какой давать ответ, поэт-песенник, не дожидаясь, зачастил: — У меня телефон сел, я только заметил, скажи, он очень злится?       И Тэхён, и Хосок сидели на сиденьях со стороны тротуара, так что Чонгука им обоим было хорошо видно. Тот тер явно вспотевший затылок и качался на своих громоздких кроссах, как лодка в штиль.       Босс не давал никаких указаний ни глазами, ни губами, так что Хосок решил действовать по-своему:       — Ты звонишь мне, чтобы узнать, злится ли Тэхён на то, что ты укатил в бар и отключил телефон?       — Я не отключал телефон! — Чонгук там впереди дернул рукой, огрызаясь. — Он знает, куда я поехал, какого черта ты звучишь так, будто я тут блядствую? Спишь и видишь, небось, нечто подобное?       Хосок подумал: боже, ну и язва.       А сказал:       — Когда я сплю, то вижу красивых голых женщин, киндер, а не всякую чепуху.       — Грустно, наверное, когда красивые голые женщины приходят к тебе только во сне?       Хосок поднял взгляд на Тэхёна. Тот прислонился к спинке сиденья и коснулся головой подлокотника, не скрывая насмешливой улыбки. Сидел, значит, гордился своим острословом, пока Хосок мечтал хорошенько отлупцевать наглеца чем-то увесистым вроде чугунной сковороды. Желательно прямо по малолетней заднице.       — Грустно, Чонгук. Ой, как грустно. — Энси не сразу заметил, что немного увлекся. — Но знаешь, что будет еще печальнее? Тэхён, к которому я сейчас пойду, чтобы доложить, что ты звонил из публичного дома, где осваивал тройничок, и умолял меня тебя прикрыть и втихую доставить домой. Как тебе такой вариант?       Босс уже не улыбался, но тень очевидного спокойствия легко читалась в полумраке салона, так что Хосок счел это за зеленый свет.       Чонгук там у бара как-то разочарованно вздохнул. В динамике это разлилось шумом морской волны и превратилось в слова:       — Сразу видно, что ты хреновый друг.       И звучал этот наглец совсем-совсем неуважительно, словно с трудным ребенком разговаривал, а не наоборот.       Хосок сдержал поток матерных слов:       — Какой ты глазастый.       — А вот ты, видать, слепой. — Чжоу за рулем расплылся в улыбке — мышцы его худого лица заметно дрожали, пока китаец пытался сдержать смех. Хосок вдарил ему кулаком в плечо. — Хотя, мне кажется, даже слепой заметил бы, что я сплю с твоим боссом.       Начальник охраны протиснул голову между передними сидениями, чтобы возмущенно уставиться на этого самого босса.       Тот одними губами бесшумно произнес:       — Так и есть.       И Хосок закатил глаза во второй раз за ночь совсем по-ребячески, вдруг как-то одним махом за все прошедшие годы наконец осознавая, что Тэхён из-за этой острой на язык мелкой язвы делался вдруг каким-то… легким, что ли? Смягчался взглядом, манерами, позой. Он его таким даже в юности не помнил. Всегда серьезный Ким Тэхён. Всегда сосредоточенный, целеустремленный, последовательный. Немного хмурый, отчасти придирчивый, чуть даже нудный. А тут… вроде как и что-то еще в нем, оказывается, вдруг показалось. Что-то цветное, огнистое, разбуженное.       — И какая тут связь, дурачок? — Энси реально не понял, даже прогнал еще раз разговор в голове, ища то, что мог упустить.       — Ох, ты ж тугодум, дядя Энси, да? Старость крадется тигром, не таится драконом? — Чжоу опять фыркнул, прижимая кулак ко рту и на всякий случай заблаговременно отклонился ближе к окну, вжимаясь в то локтем. У Хосока пар пошел носом и через уши. Просто в полумраке никто не заметил. — Связь очень простая: никто в здравом уме, хоть раз проведя ночь с твоим лучшим другом, не пойдет к проституткам, сочтя это достойной альтернативой возможности просто приехать домой к мужчине, который подарит тебе лучший секс в твоей жизни совершенно бесплатно.       Чжоу обернулся, уставившись в чужой смартфон — выражение его лица представляло из себя смесь уважения, удивления и неловкости. Последнего — грамма два, не больше, чисто даже для проформы — не каждый день слышишь, как кто-то при тебе обсуждает половую жизнь твоего босса.       Тот, кстати, перевел взгляд в окно, явно рассматривая свое недоразумение, знать не знавшее, что его слышат сразу три человека. Чонгука Хосок тоже достал, у них это в тот момент было взаимно, так что стрелял словами напропалую, лишь бы не проиграть раунд.       Оппонент тоже уже увлекся.       Даже вскинулся весь, вообще не о том думая:       — Лучший секс в твоей жизни? Да ты загнул! — Задело, видать, его мужское самолюбие, по-другому сам себе не объяснил бы. Это Чжоу сидел благоговел, а лучшему другу можно было и выразить протест, недоверчиво взбрыкнувшись: — Откуда тебе знать-то, пигалица, у тебя ж никого кроме него и не было, если ты с пацанами всякими по туалетам не зажимаешься.       Чонгук там опять вздохнул.       Хосок обернулся, глянул в окно — парень у бара даже отвел трубку от лица, явно теряя терпение.       — Прекрати страдать предубеждением, леди Элизабет Беннет, и просто смирись уже с очевидным. — Дикобраз звучал устало и обреченно. — Не жди, что я оступлюсь. — В голосе больше не было ни вызова, ни дерзости. Только что-то отчаянно серьезное. — Ты его любишь, я его люблю. По-разному, слава богу, но я такой же преданный, как и ты. У нас с тобой только одно отличие: ты слепой и еще этого не заметил, а я, как ты сказал, глазастый и уже всё разглядел.       Хосок цыкнул на очередной подъеб, грамотно вплетенный в отповедь, но парировать не стал.       — Я кладу трубку, острослов.       — Да погоди ты. — Чонгук выругался. — Ты мне на вопрос мой ответь. Я машину Джаггера не вижу, это Тэхён отозвал?       — По-твоему, он может?       — Он мне всего одно условие поставил: чтобы всегда работал телефон. — Парень там на улице обхватил себя за плечо, группируясь для сохранения тепла. — Ты просто… он был очень серьезным, когда говорил это. И…       — И ты ссыкуешь?       Чонгук промолчал.       Хосок подумал: смешной всё-таки. Его даже за кражу камней в свое время не наказали и все выходки спускали, чего он трясется — непонятно.       — Ну, накажет тебя большой и страшный дядя. — Упускать шанс поиздеваться, тем не менее, никто не собирался. — Будет тебе уроком.       Чужая мигрень положила трубку.       Постояла пару секунд, глядя в подсвеченный смартфон, запрыгала пальцами по экрану, явно набирая номер — Хосок был почти уверен, что на этот раз уже Тэхёна, но не успел до конца, как позади хлопнула дверь и на улицу выпал тот парень, что сидел за столом рядом. Хосок узнал по волосам. Рыжие и густые. Он держал в руках свою джинсовку и толстовку — очевидно Чонгука, тот принял протянутое, благодаря, и что-то еще сказал, тряся телефоном в ладони. Высокий рыжий американец указал куда-то на дорогу и встал совсем уж вплотную, загородив лицо дикобраза. Хосок только видел, как Чонгук сделал шаг назад, возвращая расстояние, а потом мотнул головой в возражении. Американец был не промах — снова убил личное пространство и потянулся рукой к чужому плечу.       — Мне разобраться? — Хосок и сам не понял, как вырвалось. Тэхён сидел позади, лица босса он тогда не видел, но предполагал, что спектакль ему не по душе.       — Сиди. — Строго и четко. — Он сам.       Он выставил руку со смартфоном вперед, упираясь в чужую грудь, и толкнул, вынуждая отступить. Хосоку снова стало видно чужое лицо. Изменившееся, холодное, предостерегающее. Ничего от милашки-очаровашки, и даже бандана вдруг стала казаться чем-то вроде повязки Рэмбо, удачно подчеркивая внезапно угрожающий вид.       Чонгук дождался, когда чужая рука перехватит смартфон, и начал говорить. Или больше все-таки выговаривать. Указывал в сторону бара, куда-то то вправо, то влево, видимо, сразу много чего припоминая, и выглядел совсем неимпульсивно, скорее… как-то по-тэхеновски, что ли. Хосок поймал себя на странной, но логичной мысли: несколько минут назад Тэхён тоже выглядел как-то по-чонгуковски, и выходит, они понахватались друг у друга, впитывая губкой, наверное, даже чисто бессознательно.       Закончилось все очень просто.       Рыжий поднял руки в воздух жестом сдающегося, что-то протрещал там в ответ и вернулся обратно в бар.       Чонгук натянул камуфляжную толстовку — чертовы дырки на длинной футболке продолжали светить на всю улицу, Хосок обернулся к Тэхёну, получил кивок, открыл окно машины, высунулся и от всей души гаркнул:       — Эй, дикобраз!       Чонгук нашел источник голоса еще на коротком «эй». Энси перекинул руку за пределы автомобиля и призывно махнул — мол, дуй сюда.       Повторять дважды не требовалось — уже через полминуты тот оказался рядом, Хосок показал рукой, с какой стороны садиться, и дикобраз, конечно, сел.       Заскрипела кожа, захлопнулась дверь, а потом плотной тканью салон обволокло молчание.       Чжоу опять теребил свои сережки, Хосок поднял глаза к зеркалу заднего вида, тут же поймав в нем взгляд Тэхёна. Тот сказал:       — Поехали.       А потом опять была тишина, разбавляемая шорохами с подвижных улиц.       Через пару минут позади опять заскрипела кожа — Хосок увидел в зеркале, как Чонгук подвинулся к Тэхёну ближе и что-то сказал на ухо — так, чтобы слышал только он. Ответа мальчишка не дождался, босс сидел чинно, ровно и смотрел прямо перед собой, собрав руки на животе, — излучал профилактическое недовольство.       А потом, весь такой чинно-ровный, нахмурил брови, едва Чонгук упал ему носом в изгиб шеи, что-то там продолжая бормотать. Расцепил руки, нашел ладонью чужую, коснулся пальцев, цыкнул так для себя несвойственно, тут же давая знак включить печку, а потом накрыл руками плечи отзывчиво ластящегося недоразумения, позволив тому окольцевать себя руками и уложить голову на грудь.       Тэхён не сразу, но медленно прислонился головой к подголовнику и поднял глаза, пересекаясь ими с лучшим другом в небольшом прямоугольнике зеркала заднего вида.       И они поговорили.       Тут не требовалось вслух.       Достаточно было ментального моста и доверия, протянутого веревками вместо перил.       «Я тебе не объясню, что творится сейчас у меня внутри, но одно могу сказать точно: ни один приворотный камень в мире не дает такого эффекта. Я пропал. И отдаю себе в этом отчет.»       Звучало в голове тихо, а на деле было громче выстрела.       Танкового снаряда.       Хосок другу верил.       А Чонгуку поверил через два месяца.       Он тогда сопровождал их с Тэхёном с тайского массажа. Эти двое о чем-то спорили на заднем сиденье, подключив третьей стороной даже разболтавшегося Чжоу, когда на телефон босса поступил звонок от правой руки Ким Намджуна — одного из тех, кого Тэхён мог назвать другом. Едва ответил, в динамике послышалась стрельба и просьба явиться в джентльменский клуб оказать услугу. Иными словами, выручить. Тэхён был у Намджуна в должниках и, так как являлся и является человеком слова, отказать не мог.       Положил трубку, велел оставить машину и отдал Чжоу приказ уступить руль Хосоку и доставить Чонгука домой, подчеркнув, что тот отвечает за него головой.       Хосок уже набирал Джаггеру, чтобы тот с народом катил по адресу, поэтому момент, когда Чонгук из двадцатилетнего парня превратился в пятилетнего ребенка, отследил не сразу.       Мальчишка закатил истерику. Отказывался выходить из машины, запрещал Тэхёну ехать, выкинул его смартфон в окно, не давал вытащить себя из салона, и, когда босс принял решение оставить машину Чжоу, а самим добраться иначе, Чонгук не дал выйти из автомобиля уже ему, в процессе потасовки даже порвав пиджак. Тэхён встряхнул его хорошенько, пытаясь привести в чувства, но у того как пелена перед глазами стояла, он всё лепетал про опасность и мотал головой, стоя на своем.       Уехать они тогда с горем пополам все-таки уехали, Чжоу рассказывал, что Чонгук истерил, требовал везти его туда, куда уехал Тэхён, даже врезал бедному китайцу по носу, но тот, конечно, не прогнулся, а сам парень адреса джентльменского клуба не знал, так что все оставшееся время сидел на ступеньках веранды, звонил и слушал длинные гудки.       Сидел до самой ночи.       Все вернулись в начале первого, и, когда машины начали въезжать на территорию особняка, Хосок через лобовое увидел, как Чонгук поднялся на ноги — на нем были те же джинсы и кофта, что несколькими часами раннее.       Тэхён вышел из машины, а потом в нее же влетел спиной, когда пацан бегом спустился с лестницы и толкнул ладонями чужую грудь, вымещая всю злость.       Налетел с кулаками, но Тэхён успел перехватить запястья и отразить примитивный прием, которому парня уже успел научить Лонгвей.       Почти все за четыре года уже привыкли и к тому моменту про статус и положение мелкой язвы тоже прекрасно знали, так что, когда повысыпали из машин, никто уже не удивлялся. Да и не до того было. Они там в чертовом клубе потеряли человека, и задержались-то, потому что после заезжали к его жене в пригород склонить головы в извинениях. Негоциант никогда таким не пренебрегал, своих людей он ценил.       — Возьми себя в руки. — Тэхён звучал сурово и строго. Чонгук сразу стиснул зубы, выдернул запястья и умчался в дом, чтобы, как позже выяснилось, собрать вещи с яростным желанием уехать и больше в этот ад не возвращаться.       Тэхён сидел за своим столом в кабинете, пил бренди и молчал, когда Хосок пришел доложить, что парень там с сумками намеревается слинять из дома.       Друг выслушал и не сдвинулся с места. Взгляд его был направлен к мрачной картине над диваном. Руки под закатанными рукавами белой рубашки выделялись венами и покоились на подлокотниках рабочего кресла с какой-то подозрительной покорностью.       Энси прочел между непрозвучавших строк:       — Не будешь его останавливать? — И уже знал, что босс только коротко мотнет головой. — Мне проследить, куда он поедет?       — Да. — Прозрачный бокал висел в воздухе, подцепленный по-паучьи растопыренной ладонью. — Если он не на машине, подгонишь потом ее ему на квартиру.       — А если он не в квартиру поедет?       — Все равно там оставь. Ключи в ящик.       Энси не мог не спросить:       — Ты знал, что так будет?       Тэхён медленно и согласно кивнул.       — Он ранимый. Ему с такими, как мы, будет тяжело. Это было очевидно с самого начала.       — И ты готов отпустить?       — Ради его же безопасности — да. — Мужчина отпил крошечный, до смешного нелепый глоток, не сводя глаз с чертового изображения темного хвойного леса с красными глазами меж мрачной листвы. — Только он всё равно вернется. Лучше пройти через это сейчас, чем тянуть на потом.       — Думаешь, вернется?       — Он упрямый. Ты это знаешь.       Хосок подумал, что «знает» — это не то слово.       И чужой уверенности почему-то уже не удивился. Вспомнил вдруг чужие глаза, когда пацан резал себе руку, и понял для себя как-то неожиданно, что да, вернется.       — Ты примешь?       Рябь острой неприязни прошла по чужому лицу, судорогой промчавшись к дернувшимся пальцам:       — Он не собачонка, которую можно в любой момент выгнать из дома во двор, а потом, смягчившись, впустить обратно, когда попросится.       Хосок вздохнул тяжело, прошел к мини-бару у окна и налил себе энси. Стоя спиной, честно подытожил:       — Ты помешался.       Тэхён там за спиной хрипло и согласно промычал.       И признался:       — Хуже.       Начальник охраны медленно покрутил бокал вокруг своей оси — на стенках дождем осели жидкие следы.       — Что может быть хуже помешательства? — Он отпил небольшой глоток коньяка, на несколько секунд задерживая во рту.       Тэхён за столом осушил стакан.       Ответ получился словно бы влажным:       — Любовь, полагаю.       Хосок замотал головой.       Помешательство он хотя бы мог понять. Оно таблетками глушится.       А с любовью что делать? Она ж хуже надежды. Вторую никак не выгонишь, первую насильно не загонишь. Обе приходят, когда им вздумается, и, выставь ты хоть три тысячи дозорных, ни один не заметит вторжения.       Вот и Хосок не заметил.       Ни у мальчишки — за предубеждением, ни у друга — за убеждением.       А потом уж было поздно вякать.       Друг, кстати, тогда ошибся.       Чонгук не вернулся.       Хотя бы потому, что никуда так и не ушел.       Пришел Лонгвей, доложил, что пацан спустил собранные сумки с лестницы и теперь в тренажерном зале на цокольном лупасит грушу кулаками до крови, слушая на максимум свой вечный саундтрек плохих дней.       Речь шла про французскую «Formidable» опять же годов двадцатых. Чонгук с самой юности был большой любитель всякого старья.       Он колотил грушу часа три.       Хосок видел по камерам.       И Тэхёна потом видел. Тот пришел, когда уже светало, и понятно было, что тоже еще даже не переодевался. Чонгук его игнорировал, истекая потом, и на голос не реагировал. Тогда босс подошел и сделал подсечку ногами — парень тут же рухнул на мат спиной. Мужчина смотрел сверху вниз, а у язвы ходила ходуном грудь — и звука не нужно было, чтобы знать, что он здорово себя измотал и теперь лежит и дышит часто-часто, почти хрипя.       Что, конечно, не помешало ему через минуту дернуть ногами, подсекая чужие, и повторить маневр. Тэхён упал рядом. Чонгук мгновенно уселся верхом, придавливая собой, стер кровь с костяшек большим пальцем и нарисовал на чужих щеках спецназовские вертикальные полоски.       Потом, если верить камере и сжатым губам обоих, они молчали.       После молчанки — говорили. Согласно цифрам внизу экрана, с полчаса.       Следующие ушли на быстрый душ и обработку костяшек.       Хосок жевал сэндвичи и, закинув ноги на стол, осматривал изображения с камер, по итогу возвращаясь глазами к этим двоим. Завтракали они на кухне. В тишине. Все еще спали, так что Тэхён сделал им яичницу сам, пока Чонгук сидел рядом с забинтованными руками. А потом они ушли на свой этаж и пропали из поля зрения.       На обед Чжоу делал заказ на парней из охраны — всем захотелось пиццы.       Тэхён работал в кабинете, Чонгук остался дома — была суббота. Хосок нашел его где и всегда — в крыле дома, лишенном камер и считающимся личными комнатами босса. Пацан валялся в широкой футболке на диване в гостиной при спальне и смотрел какой-то фильм про морпехов. Руки были свежеперебинтованы.       — Пиццу с чем будешь, язва?       Чонгук перевел взгляд от экрана. Так они и зависли, глядя друг на друга: один с диванной подушки, другой — с порога. На фоне какой-то вояка с нашивками сержанта кричал что-то про очистку территории.       — Любую, только без ананасов.       — С арбузами не делают.       — Ты просто плохо ищешь, старичок.       Примерно так друг друга и приняли.       Ну, в стиле подъебов и подколистых кличек.       То язва, то дикобраз.       То энси, то старичок.       А потом много времени спустя Чонгук из особняка уехал и больше не вернулся.       Никаких подколов. Никаких подъебов.       Почти два года уже.       Тогда, когда он съезжал не по своей воле, Хосок, ещё ничего досконально не знавший и с той — другой — реальностью не знакомый, одно понял сразу — Тэхён Чонгуку лжет.       А когда узнал, почему и для чего, в тот момент с принятым решением согласился. Сложно не согласиться, когда друг рассказывает, что было — могло бы быть — и в его волевых, всегда беспринципно сильных глазах отчётливо трясутся лунные блики на водной глади, целая кривая тропа, дрожащая от едва ощутимого ветра, чудом не разливающаяся мимо контуров.       Но время пролегло рельсами.       Время — оно как чертов снитч из бессмертной сказки. Пресловутое «я открываюсь под конец» и прочая философия.       Месяц зацепил месяц, тот — толкнул в бок другой, и они повалились, как домино, завертелись в драке, чтобы, замерев однажды усталостью тумаков и ссадин однотипных будней, затормозить и обдать резким потоком осеняющего ветра.       Тогда Энси начал свое мнение менять.       Не сразу, да. Но постепенно. Собирая предпосылки и жирные запятые в жизни друга, привыкшего ставить лишь точки.       Смотреть на Тэхёна и понимать, что он будто лишился цели, — что-то вроде каждодневной рутины. Побриться с утра, кофе выпить, машину заправить, по периметру пройтись, камеры просмотреть, с Кайлой початиться, по делам съездить, заметить, что у друга огня в глазах нет, смену принять у Капеллана, смену передать Капеллану, почувствовать арбузный запах в кабинете босса, дождаться, когда Кенсу закончит озвучивать отчет по бизнесу, занять его место, увидеть как единственный проблеск горящего интереса мелькает на лице друга лишь посреди ежемесячного отчёта касаемо объекта особого наблюдения, позаниматься спортом перед сном, принять душ, уйти в свою комнату на первом этаже.       Полтора года как день сурка.       А потом Тэхён в одном белье возле комнаты Чонгука.       Новый Тэхён.       Другой Тэхён.       Тэхён, проживший полтора года в трауре и вернувшийся сюда словно из кошмара.       К тому, каким он был до, новой тенью упали воспоминания, которых, по счастью, прежний Тэхён был лишён. Его заменил Тэхён опустошенный. Блеклый, серый, потерявший вкус и цвет. Не сразу, но он вернулся к привычному ритму привычной рутины летящих будней. Он все так же ведёт дела, встречается с новыми партнёрами, гасит дерзости старых. Ким Тэхён живёт как исписанная ручка или засохший картридж, и, если всем остальным посторонним это незаметно за холодным беспристрастным выражением надменного лица, то Хосок, знающий Тэхёна много лет и имеющий доступ в его личное пространство, видит всё насквозь, как если бы из бетонной стены его друг и начальник стал прозрачным акриловым листом, через матовое стекло которого можно угадать очертания всего, что содержится по другую сторону.       — Сиди. — Он отдает приказ, и Хосок отпускает ручку двери, оставаясь в салоне. Чжоу не глушит двигатель. — Пойдет Лонгвей.       Рекрутская база «Вудсток» начинается со старого склада недалеко от порта и доков.       Две их машины замечают еще на подъезде.       Мужчин у входа трое, один вытаскивает из-за пояса пистолет и дважды стучит им по металлическим листам, обвивающим своеобразный амбар.       Когда машины подъезжают, Лонгвей, прекрасно зная свою задачу, спокойно покидает салон, неслышно хлопая пассажирской дверью. Его босс наблюдает через тонированное стекло, как из амбара высыпает еще четверо крупных ребят с оружием на изготовку.       Лонг подходит с поднятыми руками, его крупные кроссовки собирают пыль.       Остальные остаются в машинах.       Обычная демонстрация мирного визита. Заочный жирный намек на то, что ситуацию, с которой они пожаловали на чужую территорию подготовки молодняка, можно решить без крови и лишней нервотрепки.       — Вечер добрый. — Китаец тормозит, продолжая держать ладони поднятыми на уровне лица. Темная водолазка задирается, открывая вид на поясницу и ствол, убранный за пояс.       Один из мексиканцев выходит вперед:       — Вечер недобрый. — Обладатель круглого лица и маленького роста показательно снимает предохранитель с глока, но наводить не спешит.       — Понимаю. — Лонгвей кивает. — Но мы всего на секунду. У вас там человек, пусть проедет с нами, и можем забыть об этой встрече.       — Правильно ли я понимаю, что ты явился сюда и хочешь, чтобы я отдал тебе кого-то из своих людей, потому что ты вежливо просишь?       — Брось, добрый человек. Там у вас малолетки, держащие ствол двумя трясущимися руками. Они даже без меток, не заслужили же пока, так? — У Хосока приоткрыто окно, так что он все неплохо слышит. — Это еще не твои люди. И я ж не граблю тебя, я тебе одолжение делаю. Один молокосос перешел дорогу моему боссу. И если он останется в твоих рядах, тому это очень не понравится. Проблемы могут начаться. И тогда это не понравится уже твоему боссу. Зачем тебе всё это?       — Кто твой босс?       Вместо ответа Лонгвей оттягивает ворот водолазки, демонстрируя иероглиф трех деревьев.       Мексиканец стреляет глазами за спину гонца — рыщет взглядом по машинам:       — Лесник или негоциант?       Энси со своего места видно, как у парней позади главаря бегают глаза.       Чего тот спросил — сам не знает.       Раньше разница была. Раньше негоцианта считали понятным, его папашу — расплывчатым.       Лесник и по сей день рубит с плеча и ничего никогда не оставляет просто так. Кэсин здесь все сравняет с землей просто за компанию, эта ветвь мексиканского картеля малочисленна и еще очень нетвердо стоит на земле после потери предыдущего главы, а Леснику чужие слабости всегда по вкусу. Если орех надломлен, ему в кайф перегрызть рядом зубов. Негоциант был птицей совсем другого полета. Все привыкли, что он умывается искусством, доводит до крови в крайнем случае и всегда — это знал каждый на улице — готов договориться на выгодных для себя условиях.       Но после событий полуторагодичной давности Ким Тэхёна накрыло волной обновленной репутации: из хитрого беспринципного дельца в глазах многих он сделался умытым кровью узурпатором. Сыном своего отца. С той лишь разницей, что тот пожирал больших конкурентов, расширяя свой бизнес, а Тэхён в чужой перспективе сделался силовиком, гнущим руки маленьким мальчикам с водяными пистолетами.       То сборище выходцев из Индонезии предстало перед всеобщим взором именно такими — гнездившимися молокососами, каждый из которых высадился на большую калифорнийскую землю с багажом амбиций в разы выше своих голов. Ким Тэхён стер их с лица города маленьким точечным геноцидом, воспользовавшись крайне жёстким варварским способом. История про отпиленные члены, конечно же, не задержалась шепотом в том злополучном подвале. Ее в их черном подпольном царстве знают уже все. Если раньше негоцианта за глаза кричали педофилом, то вот уже почти два года называют членорезом, вкладывая в это либо насмешливый плевок, либо нескрываемое благоговение. Разницы нет никакой, потому что поступок, несмотря на вариативность причин, оставшихся для остальных полем чудес с возможностью угадывать буквы, поместил в чужих умах всяко разное, но объединил всеобщий гул одним обобщающим чувством опасения. Ким Тэхёна стали сторониться и побаиваться. Естественно, не за жестокость: в одном только этом штате есть и остаются такие безумные кадры, что негоциант на их фоне — Злая королева, у которой в арсенале лишь удушающий шнурок, ядовитый гребень и отравленное яблоко.       Негоцианта начали опасаться за весьма и весьма опасное оружие в их кругах. За взявшуюся из ниоткуда непредсказуемость.       И только Хосок знает о таинственном «ниоткуда» и единственный из всех осведомлен о том, что никакой непредсказуемости нет в помине. Напротив, ему все чаще думается, что в этом мире с недавних пор нет ничего предсказуемее, чем его друг.       Друг, который напрягся в плечах и посмотрел с налетом заочной решимости, когда Энси уронил:       — Это касается киндера. — И, не теряя ни секунды, изложил всё, как есть. — Последнее время он часто появлялся в ночном клубе «Оптима». Уходил в закрытую кабинку, мне туда доступа не было. Я и не рвался, думал, он там развлекается. — На лице Тэхёна не дернулся ни один мускул. Босс смотрел снизу вверх на стоящего перед столом Хосока неотрывно, видно было по чужим плечам, что напряжение можно измерять дозиметром. — Он потом уезжал, мы естественно следовали за ним. Но вчера я оставил Тука понаблюдать, к кому Чонгук ходит. Просто на всякий случай. Это оказался человек из мексиканского картеля. Россо Дьяго, рекрут людей Гонсалеса. Мне сейчас звонил Капеллан, он сказал, Чонгук выехал сегодня в начале шестого утра, Каплан следовал за ним, доложил, что парня подобрала машина на остановке недалеко от Вески-Реф, рядом с границей города. Он считает, что Чонгук на рекрутской базе «Вудсток», у Гонсалеса там, типа, школа выживания. Предполагаю, что в клубе Чонгук ходил на встречи к Россо, чтобы его завербовали.       И да, Хосоку, наверное, уже не просто думается.       Хосок, пожалуй, уже знает наверняка, что нет ничего предсказуемее в мире, чем его друг, у которого сошла кровь с лица и сжались тонким электрическим проводом вмиг обескровленные губы.       Друг поднялся с места, и распоряжения, которые он дал, слетели чеканной монетой, оставив эхо звенящего вращения закрученного ребром четвертака.       Потом захлопнулись двери машин. Завелись двигатели.       И вот они здесь.       Чертова база «Вудсток», на территории которой где-то есть один в последнее время крайне неусидчивый Чон Чонгук, который, по всей видимости, медленно, но верно решил пустить свою жизнь под откос, эффектно сойдя с привычных рельсов.       Лонгвей медленно опускает руки, засовывая пальцы в передние карманы:       — Негоциант.       Мексиканец дергает головой, сплевывая в песок:       — Кто вам нужен? — Даже с учетом того, насколько непредсказуемым Тэхёна отныне считают, надежда, конечно, умирает последней. — Имя?       — Сомневаюсь, что он назвался так же, как назывался при нас. — Лонгу озвучивать настоящее запрещено. — Разреши зайти внутрь, я узнаю по лицу.       — Внутрь ты не зайдешь. — Мексиканец дергает рукой, не оборачиваясь, кричит: — Хорхе, выведи только новеньких!       Названный убирает пистолет за пояс и скрывается за дверью амбара.       — Что он натворил? Хотелось бы услышать причины. — Чужак слегка склоняет голову в знак демонстрации разницы положений. Не хочет показаться пугливым, но и переступать дорогу негоцианту не желает. — При всем уважении.       — Стащил нечто ценное.       — У негоцианта? — Мужик неприятно скалится. — Талантливый пацан.       — Но глупый.       — И, видимо, на утро уже не проснется.       Лонгвей ничего не отвечает, переводя взгляд мексиканцу за спину.       Тэхён шумно втягивает воздух. Хосок с переднего пассажирского смотрит на босса через плечо, но молчит.       Шестеро парней смешанным этническим коктейлем стекают на пыльную дорогу из амбарного брюха.       Всем не больше двадцати пяти.       Наряжены по-бандитски, зыркают соответственно юношеским слабоумию и отваге — с вызовом и вздернутыми подбородками.       Хосок ловит глазами только одного.       Тэхён, конечно же, там за спиной — тоже.       На Чонгуке рваные черные джинсы, мощные кроссовки, полностью покрытые слоем пыли, мятая серая футболка, с левого бока застрявшая краями в поясе с клепками. На черных лохматых волосах кепка козырьком назад, ладони вымазаны в чем-то черном. Лицо хмурое, холодное, отстраненное.       По велению Хорхе парень встает в ряд с остальными рекрутами, одновременно со всеми бегло осматривая машины впереди.       Потом натыкается глазами на Лонгвея, узнает, конечно же, и меняется в одно мгновение.       Чумазые ладони сжимаются в кулаки, желваки играют, взгляд заостряется. Озлобленная корка сыплется, кажется, прямо с густых мокрых от пота ресниц.       — В машину. — Лонгвей подходит впритык.       Чонгук задирает подбородок. Смотрит волком, напрочь игнорируя чужой приказ.       Полминуты двое сверлят друг друга глазами, пока мексиканец не толкает Чонгукa в спину:       — Нам твои проблемы не нужны, щенок. Делай, как сказали.       Дикобраз едва не спотыкается, улетая вперед от резкого толчка — Лонгвей успевает обхватить мальчишку за плечи. Тэхён хватается за ручку двери, приоткрывая, Хосок впереди, как чувствуя, резво оборачивается:       — Тэхён. — Тот сжимает зубы. Энси видит, как дергаются чужие скулы. — Покажешь свои клыки — они запомнят, из-за кого. Увидят его потом где-нибудь живого и сложат два и два.       Босс, конечно, понимает.       Босс остается в машине, опуская плечи.       Лонгвей ведет Чонгука, удерживая поверх локтя, пока тот пытается вырваться и что-то шипит тому прямо на ухо. Когда они оказываются у первого автомобиля и китаец свободной рукой распахивает заднюю дверцу, пацан наконец выдирает свою руку. Хосок слышит, как звонкий рассерженный голос буквально сплевывает:       — Не прикасайся, блять, ко мне.       Тэхён выдыхает, только когда язва самостоятельно пропадет в утробе рендж ровера, отливающего на солнце.       Чжоу заводит двигатель, следуя за первой машиной. Колеса хрустят по рыхлому гравию, поднимая пыль. Мексиканцы загоняют молодняк внутрь, зеркала отъезжающих машин ловят лучи, отражая вспышками при развороте.       Через два километра на длинной двухполосной дороге автомобили останавливаются один за другим. Хлопают дверцы. Первую машину покидают все пассажиры, кроме одного. Босс выходит из салона второй, касаясь подошвами пыльной дороги. Пока он идет к переднему роверу, Хосок вместе с парочкой парней неспешно закуривает.       Люди босса разбредаются вокруг кольцом, вставая спинами, начальник охраны позволяет себе не отворачиваться, наблюдая на расстоянии.       Мимо проезжает бледно-зеленый пикап, с пассажирского через наполовину открытое окно смотрит большая голова тучного сенбернара. Его шерсть разлетается так же хаотично, как и полы приталенного пиджака негоцианта.       Босс открывает заднюю дверь, наваливаясь на верхнюю дугу локтем.       Выглядит вальяжно, но Хосок не дурак — знает друга как облупленного: за черными линзами солнцезащитных очков у того взгляд, небось, шальной и жадный.       Сколько он свою мигрень вот так вблизи не видел? Месяца четыре точно. Тот Тэхён позволял себе раз в пару месяцев прокатиться молча поглядеть со стороны несколько минут, так же незаметно и молча уезжая, а этот не позволяет ничего.       Наверное, потому целую минуту между ними повисает тишина.       Негоциант смотрит сверху вниз, лицо вне очков как будто равнодушное. Обманчивое спокойствие застревает в плечах, гонимых ветром полах пиджака и более менее уложенных волосах, привычно зачесанных назад.       Голова поднимается медленно и постепенно — так выходит из машины Чонгук. У него очков нет, Хосок глазастый — рябь чужих чувств на прикованных к Тэхёну зрачках он замечает даже с расстояния.       Дикобраз в кепке козырьком назад кажется моложе лет на пять. Стоит натянутой струной, и кажется, что ему снова очень далекие пятнадцать и вот сейчас в руке вспышкой черного колдовства прорастет нож.       — Какая честь. — Чонгук буквально плюется. Прячет всё злословием. Голос слабый и хриплый.       Еще мешки под глазами, бледная кожа, влажные от пота виски и шея. Парень часто дышит, у него сухие губы и красные глаза. Условия этих пустырей совершенно точно не для него.       Босс это всё, конечно, тоже видит.       Отлипает от дверцы, проходит вперед, открывает переднюю, достает из бокового кармана бутылку воды и молча протягивает Чонгуку, снова вставая рядом.       Тот смотрит на эту злосчастную бутылку полминуты, будто на протянутый ошейник. Скулы дергаются, крылья носа расширяются. Потом он резко выхватывает, молнией откручивает крышку, задирает руку, переворачивая бутылку над головой Тэхёна, и выливает содержимое тому на голову.       До самой последней капли.       Уложенные черные локоны вбирают влагу, парочкой прядей опадая примятой травой к макушке и лбу. Обильные струи стекают по лицу, увлажняя линзы очков — оставляют пятна на белой рубашке и пиджаке, разрастаются черными кляксами вдоль бедер.       Хосок выдыхает дым, мельком осматривая своих людей.       Те по-прежнему стоят спинами, взгляды устремлены к проезжей части и полю с обратной стороны, но они все прекрасно видят боковым зрением.       Здесь только один относительно новый человек в основном составе охраны. Джек появился полтора года назад, ему тридцать два года, человек совершенно проверенный и заслуживающий доверия, но сейчас не сдержался, глянул через плечо назад — Хосок не видит его глаз, но уверен, что сегодня же услышит не один вопрос.       Остальные даже ухом не ведут. Остальные Чонгука не забыли. Остальные и не такое видели в первые годы притирки этих двоих. Они уже знают, что мелкой язве ничего за это не будет, а вот Джек отворачивается обратно, а после сразу косит слегка по сторонам — проверяет реакцию других. Не понимает пока, с какого такого какая-то пигалица позволяет себе нечто подобное с человеком, перед которым остальные опускают глаза.       Хосок сбрасывает пепел и делает новую затяжку.       Очень сильно печет солнце, по затылку скатывается пара капель пота.       Тэхён там, впереди, снимает мокрые очки, отбрасывая на крышу машины. Облизывает губы, большим и указательным пальцем проводит по глазам, избавляясь от влаги.       А потом заметно сжимает челюсть, когда его невыносимое существо подается резко вперед, ныряет ему под подбородок и размашисто слизывает влагу, поднимаясь языком к скуле, чтобы там больно укусить, а после отстраниться и демонстративно сплюнуть под ноги все слизанное, сверкнув глазами.       Энси отворачивается к полю, выдыхая дым. Задирает голову, застывая глазами на редких рваных облаках. На линзах очков до сих пор рисуются руки Тэхёна, сжимающиеся в кулаки в процессе чужой выходки.       Хосок скачет зрачками по небу и самому смешно оттого, что почти молится: не дай бог ему так погрязнуть в ком-то, чтобы потом жизнь потеряла всякий покой.       — Теперь, когда ты отвел душу, перейдем сразу к делу. — Голос босса как выправка военных — ничего лишнего, только по существу. Очки снял, образ держит. — У тебя есть квартира. Машина. Деньги на счету. Ты получаешь образование. Состоишь в спортивной команде, принимающей участие в региональных соревнованиях. У тебя сто и один шанс построить хорошее достойное будущее. — Говорит неторопливо. И не лекцию читает, и не отчитывает. Чем-то больше походит на тон лечащего врача, который недавно узнал, что его пациент, знающий, что пить ему нельзя даже энергетики, нахлебался самогона. — Так позволь узнать, чего ты пытаешься добиться, влезая в бандитские разборки и бросаясь в списки рекрутов?       — Не твоего ума дела. — Чонгук вон не притворяется. Как есть дребезжит. — Или хочешь упрекнуть меня в том, что твоими подачками негоже пренебрегать? — Энси и смотреть не нужно, по шипящему тону всё читается без субтитров. — Повторяю еще раз: мне нахрен от тебя не нужна ни квартира, ни машина, ни гребаный счет. В квартире я ни разу не был, машина в гараже, а со счета я не снял ни цента.       Виснет пауза, Энси смотреть не решается, он уже понял, к чему всё идет.       Сигарета на языке внезапно горчит, когда голос друга пропитывается волнующим удивлением:       — Чем ты оплатил семестр?       — А я не оплачивал. Я не собираюсь продолжать учиться.       Хосок выдыхает, щурясь.       Бросает окурок под ноги.       Он-то мог предсказать нечто подобное.       Это он, в конце концов, каждый месяц приходит на ковер в кабинет босса докладывать о том, как там живет и дышит объект персональной слежки. Все ли хорошо, здоровым ли выглядит, чем занимается, как проводит свободное время. По сути, в задачи приставленной охраны, а с недавних пор Хосоку и второму человеку по силе, ответственности и исполнительности — расторопному громиле с итальянскими и японскими корнями Капеллану — доверено самое дорогое: наблюдение и охрана студента-хоккеиста, который о том, что за ним наблюдают и охраняют, узнать, естественно, не должен. Вообще конкретно эта задача возложена на них со строго обговоренным грифом «секретно», потому что, хоть народ в «Сенлин» набирают по уму и с проверкой на вшивость, на гарантию всегда узнать волка в овечьей шкуре страховку нигде не выписывают, а Тэхён, естественно, опасается, что новость о том, что негоциант отправляет лучших представителей своей охраны просиживать штаны в скучных наблюдениях за каким-то мальчишкой, может влиться не в те уши и дойти до дурных голов вроде тех, которые тряпичными муляжами опадали, когда индонезийцы теряли сознание от шока и потери крови в том подвале, в котором Тэхён мстил.       Замечать изменения было несложно, если ты круглыми сутками по пресловутому графику два через два наблюдаешь за жизнью мальчишки со стороны, способный делать выводы и дорисовывать недостающие части обрезанных картин.       Чон Чонгук менял свой уклад постепенно, не срезая путь сразу и круто, словно давал себе время проверить, может ли он жить как прежде.       Хосок даже близко не эмпат и не психолог, но он разбирается в людях.       Ему думается, что все свои попытки мелкий дикобраз исчерпал.       Первым звоночком стали прогулы. Энси не докладывал о них до этого дня, потому что не был уверен в том, что это веский повод заметить что-то неладное. В конце концов, Чонгуку нет даже четверти века, он молодой студент, в арсенале которых всегда найдется место периодам пинания мужских детородных, беспечного шастанья не пойми где и этапам переосмысления принятых в спешке решений. Да, Чонгук в период обучения на первом курсе происходящим буквально горел. Его увлекало все настолько сильно, что прилежней студента пришлось бы искать с кинологами, но, естественно, любой энтузиазм рождается, чтобы умереть, и срок жизни у того бывает до удручающего короток — чуть дольше бабочки, но не больше полёвки.       Хосок на то и списывал, пока не зазвенели звоночки погромче.       Поначалу Чонгук не бывал на парах лишь пару дней, после возобновляя ответственный ритм. Потом вдруг опять как будто срывался, уходя в глухой прогул на неделю, чтобы снова попробовать восстановить поток будней. А следом, в конечном итоге, скатился в нынешний период — когда по обоюдному согласию с напарником Хосок может с уверенностью сказать, что последний раз Чонгук покидал общагу, чтобы дойти до кампуса и провести в корпусах положенное время, был почти два месяца назад.       Тем не менее, причина, по которой Хосок явился сегодня утром на ковер, естественно, не касалась прогулов. Он не дурак и понимает, что у Чонгука своя жизнь, и, если тот решит бросить учебу и отправиться автостопом по стране или за ее пределы хоть вплавь, Тэхёна это отныне касаться не должно. Он отпустил мальчишку с приличными суммами на счету, и это его «отпустил» подразумевает полное вычеркивание из жизни и ровный кругленький ноль вмешательств. «У тебя своя жизнь, у меня — своя. Отныне мы не пересекаемся». Так Тэхён ему тогда сказал. Ну, среди прочего.       Именно поэтому совесть Хосока не мучила, пока он не указывал боссу на явные изменения в чонгуковых буднях.       А когда тот полез к мексиканцам, молчать было уже откровенно неразумно.       Подобные выходки не требовали бы вмешательства, если б Тэхён Чонгука от себя отдалил по причинам, ему и изложенным. Но «разлюбил, дела нет, прошла любовь, завяли помидоры, живи как хочешь» и все в том же духе — это вот совсем не то же самое, что приставленная охрана, сигареты со вкусом арбуза, пустая кровать, неразорванный брачный контракт и оставленные абзацы в завещании, которое после того разговора у бара четыре года назад босс все-таки переписал с добавлением нового имени.       — И чем ты намерен заниматься? — Хосок смотрит на друга, прикасаясь спиной к нагретому боку машины. Тот мокрый, растерявший торжественность, хмурит брови и смотрит на Чонгука так пытливо, будто забыл, что не имеет теперь права ничего с него спрашивать. — Есть какие-то определенные планы?       Тот вцепляется измазанной ладонью в дугу открытой дверцы, сжимает и буквально выплевывает:       — Есть. — И становится весь совсем уже какой-то очевидно злющий.       — Позволь полюбопытствовать, какие же.       Мальчишка дергает подбородком вверх:       — Не позволю.       Босс кивает сам себе, чешет влажный нос, вплетает пальцы левой руки в отяжелевшие из-за воды волосы:       — Ты решил угробить свою жизнь, правильно я понимаю?       — Тебя, — Дикобраз это слово заливает металлом, произнося с каким-то скрежетом, — моя жизнь больше не касается.       Тэхён щурится. Его грудь опасно вздымается.       — У меня складывается впечатление, что ты не до конца осознаешь последствия своих действий. — Слова получаются чеканными. Босс злится. Очень. — Банды — это не тусовка крутых парней, где каждый встанет за тебя горой. Я тебе только что наглядно продемонстрировал. Стоит только указать пальцем, и тебя толкают в спину в руки потенциальному убийце. Ты этого хочешь? — Он дерганно кивает в сторону дороги к базе. — Бегать с пушкой, оглядываясь по сторонам и вечно ожидая ножа в спину даже от близких соратников? Такой жизни ты хочешь? Ты? Умный талантливый человек с огромным потенциалом и возможностями? Вот так угробить все, кем ты являешься по существу? Ради чего? — Босс засовывает руки в карманы и пожимает плечами. Склоняет голову ближе к чужому лицу. — Объясни мне, Чонгук. Я очень хочу понять, что заставляет тебя поступать так безрассудно, глупо и недальновидно. Чего ты хочешь доби…       — Очерстветь! — Чонгук выкрикивает, тут же явно злясь на самого себя за бурную эмоциональность. — Я хочу очерстветь. — Он подходит ближе, не отрывая взгляда от лица напротив, между их носами остается не больше десяти сантиметров. Мальчишка сопит, очевидно стискивает зубы, не сразу, но поднимает руку и резкими жесткими движениями бьет себя по груди строго над сердцем. — Но тут ничего не каменеет, Тэхён. — Голос молодости звенит крутящейся монетой. — Ни черта не каменеет. — Губы в паузах заметно дрожат. — Поэтому уйди с дороги и позволь мне найти способ избавиться от того, что никому уже не нужно.       Хосок видит, как рука Тэхёна, спрятанная в карман, дергается, почти высовываясь, явно ведомая импульсом желания потянуться, коснуться, успокоить, но босс успевает самого себя осадить, сжать губы, давая время на укрепление необходимого образа, и только после произнести, стараясь звучать бесстрастно и выдержанно:       — То, что ты делаешь, не поможет тебе очерстветь. Это поможет только умереть жестокой бесславной смертью.       Чонгук делает шаг назад, напираясь спиной на корпус машины:       — Может быть, в моем случае это одно и то же.       Его голос — отчаянное смирение разбитого стекла, не надеющееся на склейку.       — Хватит. — У Тэхёна от «бесстрастно» и «выдержанно» остается только схожие буквы в повелительном слове. Он делает шаг, возвращая им прежнее расстояние. — Это глупо. — Высвобождает руку из кармана, вскидывает, упирается ладонью в ребро крыши рядом с плечом своей вымазанной в мазуте слабости. Чонгук принимает смерть пространства дергающимися плечами. — Я всего лишь один из четырех миллиардов. Испорченный бессердечный человек, с которым тебе не посчастливилось пересечься. Не надо по мне судить обо всем мире. Найди того, кто даст тебе то, доказательство чего ты ищешь. Ты найдешь, Чонгук. Но сейчас ты совсем не там ищешь. Это, — свободной рукой босс окидывает пространство вокруг себя, — не то место и не те люди.       — Послушай меня, глупый мафиозник. — Мальчишка вздергивает подбородок, ударяясь глазами в чужие с новой волнообразной силой. У бедного Джека от чужих слов глаза уже лезут на лоб. Если бы мужик пил, сейчас бы поперхнулся. — Я трахаюсь с парнем, у которого есть парень. Брат моего сокурсника женился в прошлом месяце, а три дня назад я видел его в клубе ебущим какую-то левую девицу. Это всё, — он дерганно обводит рукой, имея в виду весь окружающий мир, — не то место. И я не хочу шастать тут со своей наивной душой. Я хочу, чтобы она стала черной, как твои глаза, — Чонгук трясущейся ладонью тычет буквально в паре сантиметров от чужого лица, — и такой же холодной, как горные реки. Это мой единственный шанс прожить эту никчемную жизнь. Поэтому уйди с моей дороги. — С каждым следующим словом у него повышается тон. — Не нужно всего этого, ты ничего мне не должен. Отвязал — так отвяжись. — Учащается дыхание, рвущееся на окончаниях. — Ты делаешь мне больно. Неужели, блять, ты этого не понимаешь?!       Понимает.       Всё он понимает. Энси и интуитивно знает, и со стороны видит.       У Тэхёна на лице написано, а Чонгук не замечает, потому что сам весь издергался.       Это ж ужас какой-то, думает Хосок, в очередной раз за прошедший год ловя себя на мысли, что не надо было, наверное, никуда пацана отсылать, ей-богу. Да не катит у них по отдельности, один другого хлеще. Энси согласен лично за пончиками гонять да в пиццу арбуз резать, лишь бы эта язва домой вернулась, француза своего допотопного врубала на весь спортзал, с доберманами рыкала, как пятилетка, носясь по двору, бесстыже Тэхёну отдавалась прямо в кабинете без шумоизоляции и постоянно вызывала курьеров с доставкой чего-нибудь съестного, усложняя охране жизнь. Хосок готов терпеть и похабщину, и наглость, и подколы, лишь бы ледяной дворец наконец оттаял, а друг стал бы собой прежним. Честное слово, Энси уже даже коньяк не спасает из этого серобудничного болота.       — Чонгук. — Тэхён зовет, а интонация такая, что не предостерегает и не высказывает.       Больше на отчаянную просьбу похоже. Мол, пойми ты меня, услышь, я же о тебе пекусь, я же тебя уберечь хочу, дурачина.       А дурачина, она, естественно, не понимает.       Дурачина огрызается:       — Что бы ты ни хотел сказать, это не то, что я хотел бы услышать. — И толкается обеими ладонями в грудь, отпихивая от себя. — А все остальное бессмысленно. Отвези меня в общагу и исчезни из моей жизни.       Отступает почему-то к другой машине, ловит взгляд Хосока — не хочет ехать рядом с Тэхёном, а тот хватает его поверх локтя, удерживает, ждет, когда Чонгук, стиснув зубы, посмотрит на него через плечо:       — Вернись в университет.       — Нет. — Холодно и грубо. — Учебу я закончил.       А руку не выдергивает.       — Чонг…       — Я не верю людям, Тэхён. — Имя у Чонгука получается шатким. На последнем слове немного уходит в шепот. Мальчишка снова сам собой недоволен, по дергающимся желвакам видно, что злится. На себя даже больше. — У меня нет никакого желания защищать их права.       — Выбери что-то другое. — Тэхён из-за солнца вынужден немного щуриться. Но от чужих глаз упрямо свои не отводит. Просит. Настаивает. Уговаривает. — У тебя есть деньги. Поступи по новой.       — У меня нет денег.       — Чонгук, хватит. — Позволяет себе слегка сжать пальцы, потянуть на себя, чтобы к нему обернулись нормально. — Чонгук. — Тот не поддается. Упрямится. Видно со стороны, что тянет плечо на себя, сопротивляясь. — Я уже говорил и повторю ещё раз. Ты вырос в моем доме. Он такой же мой, как и твой. Ты член моей семьи. Мои деньги — твои деньги. Это никогда не изменится.       — Мой дом — твой дом? — В чужом голосе яд, ехидство и боль. Первое и второе — намеренно, последнее — против воли. Парень идет по швам. Энси чувствует, что еще немного — и либо опадет бескостной куклой, либо взорвется водородной бомбой. — Чего же ты купил мне квартиру и выставил из нашего дома?       — А ты предпочел бы жить там и наблюдать моих любовниц и любовников?       Концовка почти глушится проезжающим мимо фордом, но Хосок читает по губам.       Чонгуку читать не надо, он всё услышал ушами.       И тут же отвернулся.       Изможденное лицо стало теперь для Энси совсем напротив. Если парень и хотел что-то скрыть от Тэхёна, его лучший друг всё-всё увидел. Гримаса боли, дрогнувшая нижняя губа, дернувшийся кадык, мерцающая пленка на глазах.       А потом разбитая юность дергает рукой, вырываясь из чужой хватки, хватается за края кепки, резко оборачивая, чтобы обеими ладонями нажать на козырек и, склонив голову, спрятать за ним лицо.       Тэхён жмурится, бесшумно ударяя кулаком по крыше машины, жалея о том, что сказал.       Движения Чонгука совершенно сдержанные, даже особенно медлительны, пока он идет к машине Хосока и, обойдя его, пропадает в салоне, хлопая задней дверью.       Тот молча смотрит на друга, ждет распоряжений, дает ребятам знак рассаживаться.       Босс проводит ладонью по лицу, сжимая до белых бескровных пятен.       Ловит взгляд Энси, одними губами произносит «отвези куда скажет» и ныряет в салон машины, позабыв очки, оставленные на крыше. Их подбирает Лонгвей, прежде чем закрыть за боссом дверь и усесться самому.       Пока Чжоу выруливает на дорогу, Хосок снова ловит себя на той самой мысли.       О правильности решения. О последствиях выбранной тактики.       Чонгук сидит позади, согнувшись и закрывая лицо руками. От него ни звука. Энси знает, что он старается себя не выдать. Быть сильнее, мужественнее, тверже. Частое дыхание и деревянные плечи безбожно разоблачают, но никто из сидящих в машине ему об этом не скажет.       Чжоу Чонгук всегда был по душе. Болин, пересевший из другой машины по принципу «позади рядом с боссом сидеть негоже», вообще по жизни молчун. А Хосок… А Хосок с годами проникся. То есть всё-таки разглядел и понял эту язву. С его «не опаснее комара» и «быстрее я лопну».       Хороши вышли метафоры. Но пророческой была все-таки другая. Та, что про воздух.       На Чонгука ведь и смотреть не надо, чтобы понять — он про «дышу им» ни черта не врал, дикобраз упрямый. Прошло почти два года, а пацан не справляется. Его косит в кювет, юзом утаскивает в канаву, не потому что он не умеет водить или под колесами гололедица. Парня уносит, потому что он отпустил руль. Сейчас застыл в подвижной кабине, пока та тащится остатками собственных сил и кривой свободной траектории, но потом — и, наверное, именно в этот момент, пока Чжоу газует вдоль песочных полей — Хосок понимает это впервые так отчетливо: парня ждёт столкновение с неминуемой преградой, сильный удар головой и густой дым из-под капота своих же ребер.       И без знания предмета их разговора, было бы ясно как день, чего киндер добивается.       И черт возьми, наверное, стоило догадаться, что так случится.       Они знают Чонгука с его пятнадцати лет. Тэхён знает его лучше всех, так что оно понятно, на что тот рассчитывал. Хосок на самом деле тоже на подобное ставил. Молоденький мальчик вкрашился в дядю постарше. Дядя постарше ответил взаимностью. Что-то вроде этапа взросления, первая любовь, первый опыт, первое расставание. Тест-драйв юности, почти все осваивают этот трек. Чтобы идти дальше, пережив кажущуюся наперво катастрофу, а потом вдруг осознать, что и не было ничего сильного, так, гормоны, пубертат, юность, яркость новизны, просто проскоченный класс школы жизни, очередной, один из многих.       Это Тэхён взрослый, он Чонгука очевидно всю жизнь ждал, сам того не зная, чтобы тот ему все ориентиры срубил на корню и засеял новыми. Тэхёново постоянство объяснить проще. Неизменность чувств мальчишки — куда сложней. Он, наверное, и сам себе затрудняется дать комментарии. Вот всё ему дали, отправив в мир укомплектованным под завязку лучше, чем дети-первоклашки богатых родителей с рюкзаками по цене путевки на Мальдивы для двоих. Парень обеспечен хоть куда, на его имя оформлена квартира, записана машина и открыт счёт в банке. Этот счёт нулями тащится от Санта Рико до экваториальных вод Индийского океана и по-хорошему делает Чонгука миллионером, способным не быть дураком да накупить себе недвижимости, сдавая в аренду, и жить себе в песнопениях до конца своих дней. Это пацан ещё не в курсе, что, согласно завещанию Тэхёна, в случае смерти последнего дикобразу переходят недвижимые объекты в Испании, Таиланде, небольшая манговая плантация в Турции и много чего по мелочи исключительно за пределами страны, дабы не подвергать опасности и держать подальше от зубастых властителей этого города, которые непременно заклацают, узнав, сколько даров посыпалось на голову беззащитного неподготовленного мальчишки.       Да и без этих знаний набор и так немаленький, всё по закону, всё его, личное, неприкосновенное, бери да пользуйся, устраивай жизнь, купайся в возможностях, а он что делает?       В квартиру нос не сует, машину из гаража ни разу не выгнал, деньги со счета похоже тоже не снимает, раз бегает на эту свою подработку в 7-Eleven, да и гляньте на него — поперся к мексиканцам учиться держать пушку, по наводкам крысой бегать по злачным местам, таща чужое, и называться хлестким романтизированным словом «бандюга». Красота, конечно, страшная. И это все при том, что дитё ведь из морально-нравственной скорлупки, бокс сектора «олицетворения песни Джона Леннона «Imagine», пробирка с надписью «идеалист».       А идеалисты, эти чертовы мечтатели, думает Хосок, вообще страшный народ, там каждый третий — рыцарь печального образа со своими требованиями к миру. Вот этот тоже, видимо, не исключение. Выставил жизни условия, та их не выполнила, и он в ней разочаровался. И это только полбеды. Точнее, одна четверть. Остальной надгрызанный круг весь залит сердечной привязанностью. Угораздило, видимо, тест-драйв запороть со всеми вытекающими. Пробная поездка для оценки ходовых качеств и потребительских свойств пошла не по маршруту. Мальчик въехал не туда, машина врезалась с разгона, сразу же повалил пар. Мальчик из машины вышел, живой да невредимый, а в другие садиться не захотел, понравилась ему вот эта — китайско-корейского производства, беспрецедентная, с пробегом, и, если бы не опасно клубящийся дым, удушливыми парами заполняющий салон, и не подушка безопасности, насильно его вытолкнувшая, он бы из нее и не вылез.       Фигурально, думает Хосок. И, очевидно, невезуче.       Кто влюбляется как упрямый баран сразу на всю жизнь? Только poor fellows. Иными словами, бедолаги. Хосок вообще однолюбов не понимает. Их, театралов и русских. Русских, потому что до девяти лет жил в коммуналке на Брайтон-Бич, прежде чем переехать в Калифорнию, и навоевался с ними до зубодробительного клацанья; театралов, потому что их способность так проникаться явной инсценировкой вызывает лёгкий налет шока, а однолюбов, оттого что, по мнению Хосока, надо быть совсем повернутым на голову, чтобы из семи миллиардов зацикливаться на единице и ей одной довольствоваться, лишая себя такого количества разнообразия, новых эмоций и свежей крови.       Он даже как-то у Тэхёна спросил перед рубежом отметки «до», не скучно ли ему все три года целовать одни и те же губы?       Друг тогда обновлял себе бренди, Хосоку — энси, и улыбался. Сейчас он уже давно больше не улыбается, а тогда улыбался часто. Его запас счастья имел живой футляр, носившийся электровеником по маршруту из дома-кампуса-стадиона, и, когда Хосок подцепил свой бокал и дернул бровями молчаливое «ну так что?», Тэхён сказал очень просто:       — Скука так явно превалирует в тебе, потому что ей нечего противопоставить. Она — сильное чувство. Но, как оказалось, не самое. Есть посильней.       Хосок был уже чуточку подшофе, шумно принюхивался к снифтеру, словно была еще надобность проверять пойло на качество, и лениво да неожиданно для самого себя выдал:       — Как это ощущается?       Тэхён поднял на него взгляд поверх шахматной доски:       — Что именно?       — Ну, это вот слюняво-надменное чувство, произносить которое я не хочу. — Ферзь ушел на Е4, и начальник охраны, отмечая выходной, пригубил еще напитка, закинув ногу на ногу. — Я сколько стихов на эту тему прочел, и так и этак о ней пишут, можно начать блевать лепестками, а все равно ни черта непонятно. Ты мне понятными словами скажи. Так, чтобы человек вроде меня понял.       Тэхён пьянеть не умеет и по сей день.       Вот и тогда лишь легко улыбнулся, наблюдая за другом, повторил насмешливо:       — Вроде тебя.       — Ага. — Энси закивал, стоя на своем. — Расскажи Хосоку, как это вот по ощущениям?       Лучший друг съел чужого слона, застучали фигурки, заплескалось бренди в длинных пальцах, широкое кольцо из белого золота на безымянном левой руки вбирало, возможно, весь свет в помещении.       Тэхён думал недолго, а потом, снова улыбнувшись уголком губ, ответил так, чтобы человек вроде Энси уж точно понял:       — Как беспрерывный оргазм.       Если бы тот видел себя со стороны, посмеялся бы расширенным пьяным глазам и неподдельно возросшему интересу:       — Беспрерывный?       Босс коротко кивнул:       — Беспрерывный. — Указал стаканом на игральную доску, напоминая, чей ход. — И очень болезненный.       — А почему болезненный?       — Этого я не знаю. Так ощущается.       — То есть… — Хосок подался вперед, позабыв про шахматы и коньяк в руке, оперся локтем о стол рядом с доской — повалил пару чужих съеденных фигурок, — мы вот сейчас сидим тут как цивилизованные люди, выпиваем, болтаем, партийку раскидываем, а ты, значит, при этом всём умудряешься на фоне кончать беспрерывно? И немного больно тебе?       Друг отпил бренди, искрясь насмешкой поверх бокала:       — Именно так.       Поддатый Хосок отставил свой снифтер и очень искренне сморщил нос:       — Ужас какой.       Тэхён засмеялся.       Так их и застал дикобраз, дав о себе знать еще где-то за пределами кабинета. Кому-то что-то кричал — по отголоскам тетке Ву — она и сейчас в особняке экономка. Чонгука она тоже всегда любила, он же ведь чистюля, ей был по душе, а цапались из-за доберманов — язва их в дом тащила за собой с улицы, а тетка Ву собак в помещении не признавала, гоняла и мальчишку, и псов — не веником, конечно, но словом, всегда хлестким и по-женски беспринципным.       Чонгук залетел в кабинет весь вспотевший, пахнущий как диско-шар в дыму, сразу же оказался возле Тэхёна, склонился за спиной, кольцуя татуированными руками плечи, прижался губами к чужому виску, как всегда, никого не стесняясь.       За ним следом, клацая когтями, вбежали Фиби и Дункан, тычась носами в бедра сидящих мужчин.       Хосок цыкнул:       — Скорее домой к папке подгузник свой менять? — Язва всегда приходила со студенческих вечеринок рано, не выдерживая глубокого кутежа, а начальник охраны, конечно, с такой же стабильностью никогда не оставлял это без внимания. — Комендантский час, дикобраз?       — Что поделать, дядя Энси. — А Чонгук, этот наглец, в те годы язвительный, дерзкий, знанием, что любим, поощренный до безобразия, упал подбородком на плечо Тэхёна, словил взгляд начальника охраны и растянул губы в ухмылке. — Тянет меня к вам, старичкам, душа не на месте, когда ухожу. Всё думаю, как вы тут, не нужно ли суставы смазать, давление померить, к терапевту записать. — Босс легко улыбался, свободной рукой водя пальцами по чужим запястьям, скрещенным на его груди, — два идентичных кольца из белого золота чуяли близость друг друга, мелькая перед захмелевшими глазами единственного наблюдателя. — Какие в вашем возрасте развлечения? А так хоть я расскажу, что в мире происходит.       Хосок сощурил глаза, пьяно насупившись. Глянул на лохматую язву в красной футболке с желтыми языками пламени на коротких рукавах, перевел взгляд на детсадовское тату какого-то аниме персонажа на тыльной стороне его правой ладони, снова сцепился с наглыми озорными глазищами и, встретив взор наблюдающего за ним друга, тяжело-тяжело вздохнул:       — И вот из-за этого вот, — ткнул пальцем в лыбящееся недоразумение, пока Фиби настойчиво бодалась лбом в хосокову ладонь, — ты беспрерывно оргазмируешь?       Глаза Тэхёна искрились весельем:       — Из-за этого вот.       Дикобраз чуть нахмурил брови:       — Вы про что?       — А нет, кроха, — Энси даже встрепенулся, поймав волну возмездия, — это взрослые разговоры, стариковские, а ты иди с погремушками поиграй, высморкайся, зубки почисти и под одеялко. Старшим мешать нехорошо.       Чонгук на это фыркнул, пальцы его правой руки, лежащей на чужой груди, согнулись, оставляя выпрямленным только средний. Хосок закатил глаза на жест, а потом звучно выругался, стоило наглецу в отместку подцепить пальцами подбородок босса, поворачивая к себе, податься вперед и вжаться в губы Тэхёна своими, демонстративно просовывая в чужой рот свой мокрый бесстыжий язык.       Хосок тогда кинул в них фигурку слона, та угодила Чонгуку в шею, скатилась на пол и через пару секунд оказалась в пасти Дункана. Пацан бесстрашно полез пальцами вынимать и как дитё малое рычал в ответ на порыкивания несговорчивого пса. Тэхён смотрел на это со своего кресла с таким несвойственным ему любованием, что Энси как-то вдруг посреди хмеля и тумана расслабления подумал, что да, он ни черта не понимает однолюбов, театралов и русских, но это не значит, что он принижает их сущность.       Он вообще всех может принять. У него сердце с червинкой, но большое — что уж там, многое там помещается, особенно забота о семье, друзьях да себе самом.       И еще у него не маленькая голова на плечах, так что он, конечно, догадывается, почему этот Тэхён смотрит на него порой очевидно иначе в сравнении с собой тем. Хосок знает, что в том мире, из которого явился нынешний Тэхён, в смерти Чонгука он считал виновным не только себя. Знает, почему, едва Тэхён вернулся после того, как убедился, что Чонгук жив, в тот же день прострелил Джаггернауту голову. Знает, отчего порой босс с ним самим холоден и раздражителен.       Хосок не понимает только однолюбов, театралов и русских, а все остальное понимает отлично. Понимал еще до того, как этот Тэхён все ему рассказал, в приступе неконтролируемого гнева несколько раз хорошо приложившись кулаком по лицу друга. Хосок тогда просто зашел к нему узнать, как все прошло — после того, как Тэхён вернулся, убедившись, что Чонгук жив и здоров, и увидел, что хорошо и плохо одновременно.       Энси никогда не встречался с тем, кого полтора года оплакивал, чтобы знать, что чувствует при этом человек, особенно если дело касается сверхсильной привязанности, но по глазам друга тогда понял, что мокрая радость от осознания чужого благополучия и сухая боль внезапно накрывшего разрыва уз рвали друг другу шеи сцепившимися за территорию волками.       И пока Энси отвечал боссу на вопрос о том, получилось ли у них спасти владельцев аптеки на 94 Рикман стрит полтора года назад, тот слушал как сквозь толщу воды, и Хосоку в тот момент казалось, что краски теряли даже волосы Тэхёна, из насыщенной черноты ночи принимая оттенок краев жженой бумаги.       С того дня цвет так и не вернулся.       А с тех пор, как Чонгук начал искать на свою голову неприятности, недалеко стало и до седины.       За один этот месяц Хосок приходил с плохими новостями слишком часто.       Не те люди. Не те места. Не то время. На пары пацан больше не ходит, бросил тренировки, всё свое время проводит в сомнительных местах.       До определенного момента он не совершал никаких разрушительных поступков.       Но потом эта пора закончилась.       Хосок узнал, что мальчишка ходит на подпольные поединки с тощим парнем с татуировкой QR-кода под левым глазом. Сам Чонгук не участвовал, но человек, которого Энси послал проследить, сказал, что QR-код что-то постоянно втирает Чонгуку в процессе чужих боев, словно обучает или вводит в курс дела.       Не желая посвящать в это Тэхёна, начальник охраны лично поймал Чонгука у ворот общежития, позвав на короткий разговор. Едва тот понял, что к нему явились прочесть лекцию и снова запретить лезть в чернуху, то развернулся и ушел, показав средние пальцы сразу обеими руками прямо на ходу.       И таскаться на бои, естественно, не перестал.       Совсем скоро Хосок заметил, что к QR-коду прибавилась компания еще одного мужчины постарше. Проследив, что да как, Энси выяснил, что тот является личным водителем Ти-Рея — управителя этих самых боев и младшего брата рыбы значительно крупнее — Элвиса Маккея, флагмана наркотрафика всего гребаного штата, который знаменит тем, что не чурается брать к себе всякий затерянный по жизни молодняк, выжимая из наивных отчаянных бедолаг обильный полноценный максимум.       Что к чему, Хосок понял достаточно быстро и цивилизованный разговор без угрызения совести заменил грубым волоком в переулок между домами, где, прибив брыкающегося Чонгука к стене, популярно и на пальцах попытался разъяснить, куда он вообще лезет, от кого нужно держаться подальше и чем чревато беспечное шатание по темным сторонам улиц с глупой убежденностью, что ты всё контролируешь.       Дикобраз сопел, плевался, рявкал:       — Оставьте меня в покое, это моя жизнь, и я разберусь с ней сам!       Хосок надавил на чужое горло горизонтально выставленным локтем:       — Разбирайся, никто не против, но не шатайся с людьми Маккея, он не жалеет таких, как ты, одиночки без защиты — для него пушечное мясо, ты даже не представляешь, что тебя ждет, если зайдешь не в ту дверь. Хочешь в сексуальное рабство, Чонгук?       Слабоумный щенок вздернул подбородок, насколько позволяло положение, и ляпнул, сверкая глазищами:       — Не запугивай меня, я не дурак.       Начальник охраны имел несколько иное мнение:       — Дурак.       — Пошел к черту, Энси. — Яд непрошедшей обиды тек по губам как фруктовый сок, пока скрипели зубы: — Беги к боссу, служи и знай свое место.       Хосок лишь разочарованно мотнул головой. Ему сожалеть в этой реальности не о чем, но в тот момент в очередной раз отчетливо ощутил, что и сам глубоко виноват. Если бы где-то там он был бы ответственнее, никакие индонезийцы и на шаг бы не подошли, и не было бы сейчас вот этих больных пустых глаз, в которых даже злость — и та какая-то шаткая, едва дышащая, кренится вбок, как калека на костылях, цепляясь за ресницы, будто за прутья забора.       — Что ты делаешь с собой, Чонгук?       Тот облизал сухие бескровные губы, метнулся от одного чужого зрачка к другому, втянул шумно воздух:       — Испытываю. — И несмотря на тон, серьезность и вес личных трагедий, показался вдруг опять совсем-совсем юным. Словно вокруг опять ночь, дождь, могилы и блеснувший нож в руках тощей пятнадцатилетки. — Отпусти меня.       — Испытывай как-нибудь по-другому. — Энси пресек очередную попытку взбрыкнуться и ударить под дых. — У тебя же никогда не было тяги к этой чернухе, зачем ты лезешь туда теперь?       — Я повторяю. — Чонгук был бледным и отчаянным. Обычно звонкий голос звучал хрипло. Перед глазами Энси почему-то мелькнула та озорная улыбка, с которой наглец жался грудью к спине Тэхёна, доказывая Хосоку, что он-то в карман за словом не лезет и всегда найдет чем крыть. — Отпусти меня и оставь в покое.       — Ты хочешь угробить себя из-за чего? Из-за неудавшихся первых в твоей жизни отношений? — Сейчас Энси вряд ли выбрал бы именно этот подход, но тогда слегка начинал тревожиться за парня и беспокойство знатно таранило обычно беспроигрышные фазы переговоров. — Они у всех херовые всегда, это не повод нести голову на плаху и ломать себе жизнь. Вырасти уже.       Чужая усмешка вышла недоношенной, полумертвой.       — Сегодня уже не успею. — Мальчишка скалился, словно больной. — Завтра попробую.       А потом все-таки сумел грубо отпихнуть и залепить кулаком по скуле.       Лонгвей его многому научил, так что удар вышел неслабый.       — Не связывайся с людьми Маккея! — Хосок сплюнул собравшуюся слюну, крикнул в удаляющуюся спину: — Это чудовищно жестокий человек. Он не отпускает от себя тех, кого подпускает!       Ему не ответили.       А спустя три дня Капеллан сообщает, что Чонгук вышел из клуба «Дирижабль» и, проколесив, сменяя ветки, по метро, заехал на четыре незнакомых адреса, что напрямую указывает на то, что его взяли курьером.       Держать Тэхёна в неведении становится уже опасно для жизни.       Причем не одной.       Босс скрипит зубами, пялясь в монитор, прыгает по даркнетовским ссылкам, заходит в пиратский каталог маккеевских пираний, а потом его свободный кулак, прижатый к губам, начинает буквально вибрировать.       Миниатюрная клавиатура фирмы apple разлетается пазлами кнопок, оставляя вмятину на темно-серых обоях кабинета.       Хосок сразу доложил, что в данный момент Чонгук вернулся в общежитие, и сейчас внимательно наблюдает за другом, пытаясь предугадать его действия.       Тот сидит неподвижно и смотрит практически не моргая.       Энси в очередной раз чувствует свою ответственность:       — Я пытался его образумить.       — Он бы не послушал, даже если бы я пришел с тобой лично. — Глаза друга неотрывно сверлят монитор, собирая искусственные краски на сетчатке. — Он, очевидно, не до конца понимает, что это такое — наш с тобой мир. Живя со мной, он его слишком романтизировал. — Босс молчит с полминуты. Потом кивает сам себе и медленно тянется к смартфону. — Нужно показать ему реальную картину.       Он набирает один конкретный номер и, металлом звуча в похолодевшем помещении, делает вполне понятный запрос.       Хосок, конечно, все слышит.       Другу приходится торговаться, несусветно завышая установленную в каталоге цену, силясь сбить чужую, что говорит лишь об одном — кто-то уже успел сделать заказ.       Разговор заканчивается. Босс прижимает ребро смартфона ко лбу и зажмуривается.       Его плечи под белой рубашкой кажутся деревянными.       — Тэхён.       Тот дерганно мотает головой, не открывая глаз:       — Не сейчас.       — Ты прости, но сейчас самое время. — Хосок сцепляет руки за спиной, расставляя ноги, словно на плацу. Мысль была сформирована уже с месяц. Остается только озвучить: — Ты не думал о том, чтобы пересмотреть свое решение?       Голос Тэхёна звенит:       — Я же сказал. — Рука со смартфоном сжимается до побелевших пальцев: — Не. Сейчас.       — А потом может быть поздно.       Друг медленно опускает руку и поднимает глаза так, будто впереди мишень, которая наконец остановилась, став статичной:       — Ты думаешь, я не хочу этого? — Металлический звон растягивается глухими паузами ровного тона. — Думаешь, мне доставляет удовольствие то, что происходит? Думаешь, это от меня зависит, какое решение принимать? — Глаза сверкают. Строгая боль рычит, защищая самое дорогое, пригибаясь зверем к земле. — У меня нет вариантов на выбор, Хосок, это не чертова пара новых ботинок, чтобы я переобувался, примеряя, что подходит к костюму. Я пытаюсь спасти ему жизнь. И для этого сижу здесь, пока он — где-то там!       — Я понимаю. — Энси кивает. — Всё понимаю. — Отводить взгляд нельзя. — Но, чтобы спасти ему жизнь, одного твоего желания может быть недостаточно. — Необходимость донести мысль бьет в затылок и толкает в спину. — Нужно, чтобы он тоже хотел. А он словно потерял смысл жизни. Это у вас общее.       Последнее — откровенная вольность, но идти до конца в их мире — один из первостепенных навыков.       Тэхён откладывает телефон на стол и щелкает мышкой, переведя искусственно бесстрастный взгляд в монитор:       — Он переживет.       — Я тоже так думал. Полтора года назад. — Хосок решает идти до конца. — Сейчас, глядя на то, что он с собой делает, уже не уверен.       Друг всё щелкает мышкой, как чертов айтишник, у которого горят сроки.       — Ему просто нужно показать, на что он подписался и куда залез. — Глаза скачут по экрану и, Хосок не может сказать точно, видят ли они там хоть что-то. — Это окатит его ледяной водой, и он придет в себя.       — А если не придет?       — Придет.       Энси шагает вперед, нависая над столом:       — Тэхён.       — Хосок.       Тяжелый предостерегающий взгляд, прилетевший снизу вверх, как ракета земля-воздух, посылает шипучую реакцию прямо в затылок.       Но Энси смотрел с Тэхёном видеоролики, сидя на корточках за школой. У него были годы, чтобы научиться справляться с чужой доминантной энергией.       — Ты можешь сберечь его и по-другому. — Еще один шаг вперед приводит его впритык к краю стола. — Теперь, когда знаешь, что беречь нужно в двойном размере. Строгая охрана, маячок, хороший инструктаж с условиями, на которые он обязательно согласится, я в конце концов, уже наученный ошибками, о которых ты мне поведал. Я смогу обеспеч…       — Найди мне троих крупных парней, которые будут держать язык за зубами. — Тэхён перебивает свистящим звуком рассекающей траву косы. — Мне они нужны завтра в девять утра. — Давление неотрывного взгляда натягивает струны. — Свободен.       Хосок помнит, как увидел Тэхёна впервые еще в средней школе.       Ему тогда было десять.       У ворот стоял мальчик в черной кепке с изображением льва. У его бедра между средним и указательным пальцами качалась бутылка колы. Ничего особенно в нем на первый взгляд не было. Разве что только взгляд, которым тот прострелил прямо из-под козырька и черной челки, резко задрав голову и найдя любопытные глаза в окне второго этажа.       Когда Хосок нашел в себе смелость подойти к нему, то честно сказал, что хочет подружиться. И про деда сказал. И про то, что ему — Хосоку — нужен такой друг, чтобы понимал, что делать.       Тэхён был из тех, кто понимал.       Хосок всегда с ним соглашался.       А сейчас — сегодня — впервые согласен не был.       Дед никогда не ошибался, называя внука верным. У того кодекс чести прост и понятен:       — Я на твоей стороне, даже когда ты не прав. — У Тэхёна почему-то заметно опадают плечи. — И последствия принимать нам тоже — вместе.       Они смотрят друг на друга молча целых полминуты.       Этого хватает, чтобы Энси вспомнил, как друг рассказывал ему про смерть Чонгука, а потом налетел разъяренный и еще живущий там — в кошмаре.       Начальник охраны тогда лежал на полу, у него кололо в ребрах, из носа струилась кровь, и как-то притупленно ныл затылок от удара об стену.       Он тогда прохрипел, глядя в потолок:       — Я заслужил.       Тэхён сидел на полу рядом, опираясь спиной о стену.       Сказал:       — Я тебе ноги прострелил.       Энси представил, как это могло бы быть. Шмыгнул носом, едва не скуля от боли:       — И это заслужил.       Дым чужой сигареты делал потолок мутным.       — Мин Юнги пришел ко мне от тебя. — Босс скидывал пепел прямо на пол. — Ни от кого другого я бы человека не принял.       — Значит, я хоть на что-то сгодился.       Они молчали еще четверть часа.       Тэхён скурил три сигареты, прежде чем голос стал совсем тихим и каким-то… осторожным:       — Не могу поверить, что он… — Словно ходьба по тонкому-тонкому льду. — Блять. — Друг прикрыл лицо локтем. Хосоку пришлось напрячь слух, чтобы уловить сиплое: — Он живой.       Энси хотел сказать: «не могу поверить, что позволил ему умереть», но промолчал.       Они были оба виноваты.       И сейчас тоже — оба.       Лучший друг сейчас, сидя в настоящем за столом, кивает.       Не повторяет согласно «вместе», но Хосок умеет его читать и по глазам.       В конце концов, их дружбе идет уже двадцатый год.