В твоих руках дни мои

      Он сидит неподвижно, когда слышит стук в дверь.       Сидит неподвижно, когда Грегор идет открывать.       Неподвижно, когда замок щелкает за вошедшим.       Потом — возня, после — его голос. Встревоженный, звенящий, рвущийся на последних слогах. Пронзительный, надтреснутый, свистящий.       Грегор и Расти крупные парни размерами с рестлеров тяжелой категории. Тэхён специально нашел именно таких, чтобы немаленький по комплекции Чонгук не смог поделать с этим всем ровным счетом ничего.       Упрямцу нужно понять, насколько он уязвим и беззащитен. Нужно усвоить урок: в мире за каждым углом с разинутой пастью стоит кто-то сильнее и больше.       Кто-то, кто вот так просто тащит волоком к большой застеленной бежевым покрывалом кровати, несмотря на немалый рост ноши, широкий разворот плеч, крепкие ноги, сильные руки и умение за себя постоять. Чонгук умеет точно. Если бы тот сам в свое время не проявил инициативу, Тэхён бы настоял сам. В их мире нужно уметь драться. Так уж повелось.       Чонгук это понимал, поэтому сам пошел к Лонгвею еще в семнадцать и часто жил в тренажёрном зале на цокольном этаже тогда их общего дома. Он делал успехи во всем, за что брался, и боевые искусства давались ему так же легко, как видеоигры, но в любой игре, как известно, всегда есть кто-то уровня выше.       Грегор и Расти, к примеру, замечательная тому иллюстрация.       Пока они тащат его на кровать, мальчишка брыкается с завидным остервенением — Грегор даже дважды роняет его из рук, получая коротким ножом прямо в бедро, обтянутое черной джинсой. Тэхён со своего места видел, что Чонгук достал его из-под высоких шнурованных берцов.       Негоциант все еще сидит неподвижно.       Думает: хорошая попытка. Думает: было бы лучше, если бы строптивец оказался чуточку умней и додумался взять с собой оружие посерьезней.       Пираньи Маккея не снабжают подобным курьеров, но это не значит, что тем не нужно быть смекалистей, оснащая себя самостоятельно ради собственной же безопасности.       Тэхён сидит неподвижно и не замечает, что его кожа на сжатых кулаках потеряла все краски и выглядит белее мела.       Чонгука кидают на кровать — матрас под покрывалом ходит ходуном так, будто флотационный. Нерадивый студент умудряется двинуть крупной подошвой по лицу Расти так сильно, что тот почти валится на пол, теряя ориентацию в пространстве. Пока он встает, жертва пытается сползти с другой стороны, агрессивно вжимая ладонь в рукоятку ножа, что по-прежнему, словно Экскалибур в камне, торчит из бедра стоящего там Грегора.       Чонгуку даже удается скатиться с кровати, зацепив с собой покрывало и скинув подушки, но проблема так не решается.       Боров Грегор боли и крови, пропитавшей штанину, не пугается, а Расти отходит от удара по башке быстрее, чем мальчик умудряется пересечь комнату и рвануть к двери. Он достаточно юркий и ловкий: если прислушаться, Тэхён даже может услышать внутри себя мелкий дождь гордости, но так уж задумано обычно, что любые уважающие себя влиятельные люди, которым нравится подавлять других вот в таких вот номерах, вроде этого, никогда не оставляют дверь без охраны. Так что плечистый Гэрри, которому во всем этом уготована наиболее тонкольдистая роль, вдоволь пользуется властью — снисходительно дергает бровью, с легкой усмешкой на губах встречая взгляд мальчишки, который только сейчас замечает, что в комнате вместо двух противников оказывается на одного больше.       Вид богатого на мимику Гэрри кишит насмешливым невербальным сообщением.       Мол, куда собрался пацан, расскажешь?       Чонгук застывает перед кроватью, буквально окруженный завернутыми во все черное громилами по всему периметру.       Даже со стороны видно, как всё его тело от осознания бедственности положения идет какой-то дефектной рябью.       Тэхён приказывает себе сидеть смирно и ждать.       В момент, когда Грегор с Расти снова берут нахрапом, Чонгук не оставляет попыток взбрыкнуться:       — Кто вы такие и что вам надо от меня?!       И на этот раз голос у него уже пронзительно скрипит.       Его снова закидывают на матрас, Грегор велит Гэрри подойти, и, пока трое переговариваются и делают свое грязное дело, Чонгук продолжает шипеть, орать и даже, черт возьми, кусаться, потому что в ситуациях подобных этой хороши все средства. Даже если на задворках сознания, не отравленного лютым стрессом, понятно, что это ничем не поможет и при таком раскладе не надо гадать, что клацанье зубов и лошадиные лягания создают лишь возню, конец которой знают все в этой комнате.       Чонгуку никто не отвечает.       Совсем скоро он всё понимает сам. Вспышкой слишком внезапного осознания.       От этой резкости кожа его лица теряет цвет по нажатию компьютерной мыши на соответствующую кнопку снижения яркости в открытом окне фоторедактора.       Мужчины становятся слаженным трио, распределяясь такой схемой, где двое тянут дрыгающую конечностями таракашку за кисти, словно древляне из богатой истории Древней Руси, подвязывающие жертву к березам, а третий наваливается сверху, обрушиваясь своим весом на трясущиеся от напряжения колени, не давая мальчишке вертеться.       Гэрри по габаритам еще больше, чем Расти и Грегор, в нем свыше девяноста килограммов каменной массы, и он, очевидно, не нежничает. Чонгук выдыхает болезненным стоном, тем не менее, тут же стискивая зубы, чтобы не показывать свою слабость.       У Тэхёна трещит в голове.       Очень похоже на лесной костер или ломающиеся под ногами ветки.       Это выражение упрямой гордости на молодом посеревшем лице негоциант уже видел.       В тот раз через экран, сейчас — через плотное стекло специального бокса. Пот, мгновенно облепивший кожу по всему телу, Тэхён не замечает. Тошнотворную боль, мгновенно пробившую виски от увиденного, игнорировать сложнее, но он все еще пытает самого себя, заставляя сидеть и смотреть.       Зубчатые сектора наручников смыкаются почти в унисон на обоих чонгуковых запястьях, пригвождая к витым прутьям кровати. Кусачий инстинкт самосохранения ревет изнутри, побуждает машинально дергать руками, гремя металлическими цепями, но те в ответ только надсадно брякают.       Чонгук все еще пытается скинуть с себя кожаный танк, вертясь корпусом как уж — от его вертлявости черная свободная рубашка задирается свернутыми жгутами, открывая часто вздымающийся живот.       Когда Гэрри немного склоняется в сторону, Тэхён снова видит его лицо.       Категоричный упрямец лихорадочно глядит на прицепленные руки, мотает головой, в спешке осматривая безутешную обреченность каждого запястья, обводит комнату, мажет блестящим воспаленным взглядом по мелькнувшему сбоку Расти, загнанно опускает глаза на протянутый Гэрри моток клейкой ленты и в этот окончательный момент, кажется, наконец понимает, почему его не вырубают, не бьют в ответ и не умывают кровью.       Страх затапливает роговицу опрокиданными банками густой тягучей краски.       Она заливает лицо, пожирает цвета и выжигает мышцы.       Чонгук пугается.       Пугается молчаливо, с хлопком и свистящим хрипом, застревающем в горле.       От его вида по спине Тэхёна идет ток, подпаляя сухие ветки позвонков. Во рту пересыхает, а дальше — ниже по пищеводу — бурлит кровь, кипятясь на ледяном огне схожих воспоминаний.       Ноги начинают болеть от желания выйти и успокоить.       Тэхён продолжает сидеть.       Продолжает, пока Чонгук пытается не дать ужасу сожрать в нем остатки злости. Пока шипит, бросаясь проклятиями. Пока срывается на хрип и плюется, гремя наручникам и остервенело вертя головой из стороны в сторону, мешая Гэрри заклеить ему рот прямоугольником ленты, оттянутым от общей катушки.       Продолжает, когда громиле это все-таки удается.       Продолжает, когда Расти и Грегор отходят к двери, обрывочно обсуждая продырявленное бедро последнего и пропадая из вида, ограниченного стеклянным боксом.       Продолжает, когда Гэрри очень-очень неприятно говорит сальное:       — Ну, привет, брыкун.       Чонгук на это ненавистно сопит, тянет шею куда-то вверх, словно она канат, зацепившись за который можно вытащить себя из-под грузного тела.       — Сладкий-сладкий мальчик пришел в гости и не дает дядям быть гостеприимными. А дяди, между прочим, деньги за тебя заплатили.       Должно быть, Чонгуку приходит в голову, что такого просто не может быть.       Вероятно, поэтому он начинает мотать головой, протестующе мыча в глухой попытке сказать что-то вроде того, что всё происходящее — какая-то ошибка, и он курьер, а не шлюха, и никто не мог платить за него, только за то, с чем он явился — товар, который сейчас бесхозной сироткой валяется у двери вместе с сорванной с пацана набедренной сумкой.       — Не мешай дяде, ладно? Дядя не любит слишком прытких.       Тэхён склоняет голову, хрустя позвонками.       Воздух, поступающий через нос, кажется, спотыкается на каждом углу, создавая такой шум, что хрустящая шея тонет в сопении, становясь лишь фоном.       Текст он этим мужикам не писал, но велел быть достоверными, так что желание вырвать Гэрри язык нужно бросить в костер поленом, но пока получается только пригвождать себя к полу и креслу, ставя заглушки на внутренний харкающий рёв, и смотреть.       Смотреть.       Пальцы у Гэрри крупные, толстые, с очень короткими ногтями, подстриженными так, что заметно ногтевое ложе.       Он оправляет чужую, задравшуюся прежде рубашку и расстегивает пуговицы, начиная снизу.       Открывшиеся грудь и живот ходят ходуном, отражая чужой зашкаливающий пульс.       Чонгук мычит и не бросает попыток вырваться. Ноги в берцах конвульсивно дергаются, как у смертника на электрическом стуле. Гэрри что-то там негромко мурлычет, переходя на шепот, распахивает края рубашки, открывая вид получше.       А потом тянет обросшие кутикулой пальцы к плотному ремню черных джинсов с завышенной талией.       Тэхён выпрямляет шею, слыша звон пряжки и визг расстегиваемой молнии.       — Ты меньше рыпайся, сладкий, и, может, даже получишь удовольствие.       Гэрри встает на колени — Чонгук хочет воспользоваться сброшенным давлением и поджать под себя ноги, но боров нажимает ему на колени широкими ладонями, не позволяя.       — Тшш. Перевернем тебя на живот, брыкун, чтобы поудобнее было, как на это смотришь?       Челюсть сводит от натяжного давления стиснутых зубов.       Тэхён втягивает воздух и говорит себе два слова. Еще немного.       Еще немного.       Еще немного.       Еще.       Немного.       Чонгука пытаются развернуть. Он ожидаемо мешает, вертясь как в эпилептическом припадке, взбивая пушистое хрустящее одеяло неуместной молочно-топленой пеной.       Гэрри цыкает и сжимает бедра, сокращая пространство между своими коленями и чужими дрыгающимися ногами.       — Будешь так вертеться, сломаешь себе руки. Я не фанат вывернутых наизнанку костей, так что замри, блять, наконец.       Замирать Чонгук не готов. В его ответном мычании тянет цепи трясущаяся надломленная злоба.       Тэхён всё повторяет свою мантру.       Еще немного.       Немного еще.       А потом развернуть жертву Гэрри все-таки удается.       Еще через секунду толстые пальцы зачерпывают края высоких джинсов, зарываясь будто в песок.       Готовятся стянуть.       Тело Чонгука накрывает неконтролируемой мелкой дрожью.       Тэхён подрывается с места в тот же самый миг, как раздается задушевный всхлип.       Тихий как мышиный писк в комнате с включенным феном. Мертвой обреченной нотой, которой не суждено быть хоть кем-либо замеченной.       Но Тэхён замечает.       — Довольно!       В момент, когда слово выпадает жестким режущим полукриком, негоциант не узнает свой собственный голос.       Гэрри сдувает с кровати ураганом пятой категории.       Жертва на постели застывает роботом с выдернутым шнуром питания.       Тэхён покидает стеклянный бокс.       Это всё секунда.       Потом Чонгук оборачивается с такой резкостью, с какой противникам сворачивают шеи.       Глаза находят чужие, ударяя тараном и входя стрелами в каждый из зрачков.       Тэхён понимает, что жалеет о совершенном, одновременно с хлопком двери, извещающем, что троица покинула помещение, как и было обговорено среагировать на стоп-слово.       Негоцианту кажется, что от холодного пота водолазка и пиджак на его спине, вероятно, украшены мокрыми продолговатыми пятнами.       Пальцы, оказывается, свело от напряжения. Он расправляет их, спрятав за спиной, пока, разрывая зрительный контакт, обходит кровать с левой стороны.       Чонгук, теряя его из виду, оборачивается всем телом, падая обратно на спину. Его глаза — остекленевшие, пораженные и шокированные — блестят от сдерживаемых слез недоведенного до конца надругательства и толчками рваных воплей бьют по чужой фигуре, не моргая провожая каждое действие.       Вот Ким Тэхён вынимает из кармана серых брюк мелкий ключ. Вот наклоняется слегка вперед над левой стороной кровати и, не касаясь чужой руки, высвобождает ее из наручников.       Вот обходит постель снова, и его мягкие шаги по прикроватным коврам звучат как шелест свитера или топот кошки, наминающей себе место.       Вот расстегивает правое кольцо наручников, ловя цепким взглядом красные браслеты на все еще бледной коже руки, опавшей безжизненной бутафорией на матрас.       Вот он отводит взгляд, хищно ведя подбородком по воздуху, и, выпрямившись, пересекает комнату, чтобы медленно сесть в вельветовое кресло справа у окна.       Тэхёну требуется несколько секунд, чтобы оторвать взгляд от собственных широко расставленных коленей и сцепленных на животе ладоней.       И еще две, чтобы поднять глаза.       Красные шнурки на запястьях, прямоугольник серой клейкой ленты на губах, обнаженный торс, расстёгнутая ширинка джинсов, разворошенный кожаный ремень.       Тэхён ползет глазами от слегка согнутых в коленях ног до подбородка. Чужое лицо кажется состаренным эффектом сепии.       С заторможенной медлительностью одеревеневших мышц Чонгук подпирает себя локтями. Несмотря на отстегнутые наручники, он выглядит еще более распятым, чем был минутами ранее.       Его глаза, встречаясь с чужими, сейчас как у юного оленя, качающегося на тонких ногах. В пространстве между всклокоченной лохматой челкой и крупным куском ленты они кажутся в два раза больше допущенных природой. В немигающих сверхмассивных черных дырах среди неверия, потрясения, остаточных пятен страха и непримиримой уязвимости отчетливо различимы вращающиеся спирали разочарования.       У Тэхёна от всего коктейля, который он вынужден держать непроливающимся, кажется, открывается внутреннее кровотечение. По крайней мере ощущение, как по телу течет что-то ползучее, очень на это похоже.       Мужчина дает себе еще секунду, прежде чем довести до ума то, зачем он все это затеял.       — Ты знаешь, зачем в этих номерах подобные кабинки? — Негоциант кивком головы указывает в сторону выступа, где стоит бокс, который он покинул несколько минут назад. Ответа не ждет. — Они созданы специально для высокопоставленных и влиятельных людей, которым нельзя светить лицами, но которые страшно хотят претворить свои фантазии в жизнь. Например, посмотреть, как двое мужчин трахают одну женщину. Или другого мужчину. Как женщины удовлетворяют друг друга в количестве больше трех. Как специально нанятые люди насилуют женщину, мужчину, мальчика, ребенка. В боксе установлено зеркало Гезелла. Стекло зеркальное со стороны постели и прозрачное изнутри. — Собственный голос кажется далеким и никчемным. — Там есть даже салфетки и смазка для того, чтобы смотрящий имел возможность дрочить, глядя на любое заказанное живое порно. Чистота звука, четкость картинки, эффект непосредственного присутствия. И руки как будто чистые. Не насильник, не педофил, не извращенец. Просто наблюдатель. С таким проще исповедоваться.       Чонгук наконец подносит руку к лицу и одним слитым движением срывает ленту с губ.       Те все еще бледные. Кожа все еще как старая бумага.       Меняются лишь глаза.       В них осыпается листва.       Тэхён может поклясться, что даже на расстоянии видит, как на него смотрят костлявыми кривыми ветками ободранных деревьев.       Он знал, что так будет.       Даже рассчитывал.       Что-то же должно отравить молодое сердце, наполнив ненавистью. Что может быть более действующим, чем разочарование? Этому наемнику особых талантов равных нет.       Тем не менее, данное знание не спасает от болезненных спазмов по всей зоне диафрагмы и усиливающейся дрели в висках. Но и к этому он тоже был готов.       К тому, что будет настолько тяжело ему самому.       Чонгук сползает ногами на пол и оказывается к Тэхёну практически спиной. Сгорбленные плечи словно тянутся накрыть собой колени, голова опущена, взгляд, наверное, падает куда-то к ногам в этих его шнурованных тяжелых ботинках.       Тэхён ждет долго.       — Ты не мог.       Голос Чонгука сиплый и тихий.       В сторону своего неожиданного тирана он не смотрит. Взгляд по-прежнему в ноги.       Тэхён борется с пронизывающим все тело желанием упасть на колени возле этих ног и молить о прощении.       Звучать строго он себя заставляет:       — Не мог что?       Чонгук качает головой, сгибаясь корпусом вперед еще больше:       — Ты не мог. — Ладони упираются в колени. — Скажи. — С силой сжимают те мгновенно белеющими пальцами. — Скажи, что ты не мог так со мной поступить.       Громкий шепот скребется, скатываясь в желудок.       Тэхён позволяет себе на мгновение прикрыть глаза и неслышно выдохнуть.       — Тебе придется это признать.       Выходит сурово, а чувствуется еще хуже.       В номере отеля стоит тишина.       Даже лампы гудят бесшумно. Когда Чонгук сглатывает, слышно так, будто это выстрел за дверью.       Ладони негоцианта зудят. Чертовы руки покрыты волдырями раскаяния и сыпью желания приласкать.       И гладить.       Гладить, гладить, гладить, стирая чужие болезненные прикосновения.       Тело Чонгука заходится в мелкой дрожи. Сбитое дыхание такое же отчетливое, как качающиеся на весу пряди волос.       Тэхён не понимает, что происходит. Чужая реакция слишком глубокая, ломающая, ребенка словно накрывает паникой.       Мужчина не замечает, как подается корпусом вперед, напрягаясь.       — Я тебе… — Чонгук мотает головой как заведенный, как шальной, как отчаявшийся, — не верю. Нет. — И падает грудью все ниже к коленям, — нет, ты… — пальцы чуть расслабляются, ладони ползут вниз к бедрам, сразу обратно вверх — нервно, рвано, туго, скребут ногтями по джинсам, — убей меня, — вжимаются с силой, пока голова не прекращает качаться из стороны в сторону, — застрели или перережь горло, уб…       У Тэхёна от услышанного грудь сжимается до размеров позвоночника.       Вопрос выходит высоким до хрипа:       — Какого черта ты несёшь?       Чонгук прекращает сгибаться вниз:       — Я не смогу с этим жить. Если ты… — Он будто бы теряет голос, сам этого пугаясь, внезапно хватаясь ладонью за горло, — если не убьешь, как только выйдешь за дверь, я выброшусь в окно.       — Чонгук. — Тэхён склоняет голову, не справляясь с чужой непредсказуемостью. Он должен сказать что-то вроде «прекрати драматизировать», но раскаяние вяжет на языке, не дает нормально вздохнуть, всё катится к черту, весь план, вся стратегия, весь отработанный в голове замысел.       От своего имени мальчишку передергивает.       — Ты ужасен… — Его корпус начинает качаться вперед-назад. — Ты монстр… — Голос надрывается, опадает до громкого шепота, превращаясь в раздробленный сотрясающийся поток. — Что же ты остановился? Почему прервал их? Стало всё-таки жалко меня? — Обе руки резко подрываются к голове, вплетаются пальцами в волосы и тянут, сжимают, пытаясь буквально вырвать. — Пожалел? Ты меня пожалел?!       Догадка простреливает лоб контрольной пулей, вылетая через затылок.       — Ты подумал, — у Тэхёна от нее на секунду выбивает дух. Похоже на удар в живот чугунным шаром для сноса строений, — что я планировал посмотреть, как тебя будут насиловать, а в процессе передумал?..       Чонгук перестает качаться.       Руки в волосах замирают, не сразу, но опускаются на колени. Так же медленно, как он поворачивает голову чуть в сторону. Негоциант попадает ему в боковое зрение, но прямого пересечения не случается, он впивается глазами куда-то сквозь ковер.       — Скажи, что это не так. — Его нижняя губа дрожит, он, кажется, не моргает, пока сдавленно сипит: — Скажи сейчас же.       От нахлынувшего возмущения Тэхён вмиг теряет остатки напускного образа, размыкает руки, хватаясь за подлокотники, и вскакивает:       — Глупый дурак! — Кресло от толчка проезжается ножками по полу. — Как тебе такое в голову пришло?!       Чонгук машинально оборачивается на резкое движение. Взгляд снизу вверх примагничивается поверх плеча вибрирующим сцеплением к чужому — горящему протестующим неверием:       — Скажи, что я ошибаюсь. — Голос отражает расширенные глаза. В тех полопались капилляры. Ресницы от влаги чернее самой глубокой мглы. — Умоляю, скажи мне об этом прямо сейчас.       — Конечно, ты ошибаешься! — Тэхён свой тон не контролирует. Должно быть, он бесполезно груб и криклив, но координация все равно рассыпалась еще в момент, когда Чонгук начал сгибаться и дрожать, несмотря на то что опасность для него миновала. — Я хоть раз намеренно причинил тебе боль, чтобы сейчас ты решил, будто я способен на такое?!       Чонгука будто бы пробивает молнией.       Он задирает голову, устремляясь взглядом к потолку, и судорожно втягивает воздух через рот, промаргивается спешно и нервно, дышит жадно, жмурится пару раз, а потом вскакивает резко на ноги — Тэхён думает, что всё — за дверь, прочь отсюда, от него, от пережитого, что конец, что сработало, оборвало, выбило, но… больше не его мальчик спотыкается на ровном месте и… вдруг застывает восковой фигурой, накрывая ладонями лицо.       Тэхён понимает окончательно и бесповоротно, что в чужой жизни он отныне и навсегда будет лишь символом боли и страданий.       У него вибрируют внутренности. Кричащий запрет на жажду подойти и завернуть в себя, извиваясь, превращается в стальную петлю, затягиваясь на шее ползучей скользкой змеёй.       Нельзя.       Эти плечи накрывать ладонями.       В эти волосы нырять носом.       Эту шею массировать пальцами.       Нельзя.       Можно ждать, когда пройдет время. Надеяться, что Чонгук сиганет прочь из этого номера, отеля, жизни. Можно покорно пригвоздить себя к кажущемуся нетвердым полу своим деревянным телом и отвести свои деревянные глаза в сторону, чтобы только деревянными ушами слышать, как захлопнется за ним дверь.       Можно ждать, и Тэхён ждет, отвернувшись к окну, занавешенному плотными оливковыми шторами.       Минуту. Две. Три. Пять.       Звуки так и не появляются.       Ни шагов, ни шороха, ни хлопка двери. Чонгук продолжает стоять высохшей скульптурой, совершенно неподвижный.       Тэхён думает, что это повод довести задачу до конца.       Повод попробовать взять себя в руки, доиздеваться. Над собой, над ним, над всем чокнутым миром.       Поэтому уходит в треклятый бокс и возвращается оттуда с толстым альбомом в кожаной обложке. Бросает его на край разворошенной кровати и встает напротив Чонгука, оставляя между ними всего лишь метр.       Его джинсы по-прежнему расстегнуты, края рубашки висят по бокам, дрожа остаточной инерцией. Чернильные рисунки на кистях смотрятся издевательски неуместными в этих удушающих серьезностью минутах. Как и сгорбленная фигура на фоне бежево-золотых красок роскошно убранного номера. Искусство за пределами искусства. Душа в разбитом сосуде. Ломанная линия черного маркера на открытке пастельных цветов, испорченной грубым стержнем нестираемого фломастера.       Мужчина многое в жизни видел, ещё больше натворил сам, его характер закаляли отец, мир, бессолнечные проулки улиц и вечные тучи закона о выживании. Он мог и остаётся способным вынести всякое и столько же обрушить на головы других, но сейчас — ровно как и всегда и во всем, что касается человека напротив — ему откровенно и убийственно невыносимо.       Смотреть на него такого невыносимо. Запрещать себе показывать чувства невыносимо. Глушить мысли, кусать ментальными щипцами тянущиеся руки. Дышать рядом, но не вместе. Видеть, как ему тяжело, но не иметь возможности облегчить.       Негоциант ещё раз напоследок обнимает глазами всё, что видит, задерживаясь на часто вздымающемся животе. Косые мышцы тонут под резинкой черного нижнего белья вместе с концом ветвистой тропы волос от паха до пупка.       Облегчать нельзя.       Но с губ срывается правда сразу же, едва те размыкаются:       — Никогда и ни за что я не позволил бы никому причинить тебе вред. Этим людям было велено сделать ровно столько, сколько они сделали. — Тэхён убирает руки в карманы брюк, успев одернуть за секунду до того, как те почти схватили края чужой рубашки в намерении запахнуть и начать застегивать пуговицы. — Если бы кто-то стянул с тебя джинсы, я бы убил их впоследствии. Всё, что я сделал, я сделал, чтобы показать тебе, что тебя ждёт, если ты продолжишь делать то, что ты делаешь. — Чонгук убирает руки от бледного лица и поднимает голову. Красные щеки блестят от влаги. Ресницы слиплись, образуя кривые треугольники. Он застывает воспаленными глазами в районе чужих ключиц и кажется растерянным и отрешенным одновременно. — Это отель Элвиса Маккея, люди которого взяли тебя наркокурьером. С чем я тебя поздравляю. Твое стремление достигать успеха во всем, за что берешься, поднялось на новый уровень. Ты решил себя угробить. Это я понял. Очерстветь. Так ты сказал. Поэтому, собственно, и оказался здесь. Позволь предположить, что было в твоей голове, когда ты к этому шел. Не дали грабить магазины с мексиканцами, пойду таскать людям порошки и пилюли смерти, что ещё может помочь сердцу окаменеть? План хороший. Я бы похвалил, если бы не одно «но». Ты пошел совсем не к тем людям. — Вблизи Чонгук пахнет так, как пахнут глобальные катастрофы. Убийственно захватывающе. Пахнет собой. Тэхён борется с внутренней тягой. Дает себе мысленные пощечины. Вестись нельзя. Жалеть неправильно. Здесь всё серьезно. Здесь не шутки. Чонгук должен уйти отсюда с красочно прорисованной картиной, чтобы становиться ее частью навсегда отбило всякое желание. — Юнцы вроде тебя, Чонгук, у Маккея как мультиинструменталисты: он берет вас играть разные композиции. Ты думал, ты сюда влился в качестве скрипача, а тебя записали дополнительно аккордеоном. И я не ошибся. Здесь ты не только играешь. Здесь играют на тебе. Не спрашивая, готов ли ты. — Чонгук начинает дышать чаще. Глаз он так и не поднимает. — Тебя, наверняка, предупредили, что дороги назад нет, так? Курьер маккеевских пираний сегодня — курьер до конца способности легких вдыхать азот, кислород и углекислый газ. Словом, пока не задохнешься. Таких дураков, как ты, целая книжка. Пришли пауками, оказались мухами, а дороги назад перекрыты. Добро пожаловать в рабство. — Тэхён держится хорошо. Голос строгий, волевой, поучающий. Никаких поблажек. Он возвращается к кровати, цепляет пальцами принесенную книжицу и, открыв на нужной странице, возвращается обратно к Чонгуку. Поднимает россыпью фото с указанием возраста, выставляет перед чужим лицом. — Смотри. — Там, на обеих сторонах открытой книжки, словно в выпускном альбоме, все до тошноты красивые, как на подбор. Не хватает только издевательских блёсток. — Ты видел своих новоиспечённых коллег? Заметил, как все они привлекательны? Так вот смотри сюда. — Тот упрямо глядит сквозь, приходится ожесточить тон, тряхнуть альбомом в руках, сжимая на краях пальцы: — Смотри, Чонгук. — И тот смотрит. Глаза фокусируются. Мальчишка промаргивается, мажет взглядом по фотографиям. — Это каталог. Курьеры тут эквивалент резиновым куклам. Не нужно даже приходить или заходить на сайт для просмотра. Вы, бегуны, мотаетесь по всему городу, лично прикатывая на предпросмотр. Дядечки и тетечки приходят, листают, выбирают. Гляди, чья фотография появилась в каталоге два дня назад? — Ловким движением пальцев Тэхён переворачивает плотный альбомный лист, раскрывая новую страницу. Чонгук находит свое фото за секунду. Его сухие бледные губы размыкаются, с шумом втягивая воздух. — Красивый мальчик, правда? Знаешь, сколько заказов на него на эту неделю? Четыре. И я — не в счёт. Я пятый. А на твое счастье, первый. — Негоциант чувствует, что злится. Захлопывает альбом с глухим отзвуком, швыряет резким движением руки куда-то мимо кровати, даже не смотрит, стискивает зубы, пытаясь не повышать голос. — Что ты там хотел? Очерстветь? То, что будут с тобой делать, не превратит твою душу в камень, как ты того желаешь. Оно раскрошит ее в порошок. — Он не замечает, как делает шаг вперед, ближе, словно они не одного роста, словно может нависнуть, закрыть большой грозовой тучей, надавить смыслом проговариваемых слов на эти широкие плечи, вбив в голову простые жизненно важные вещи. В любимую голову. Самую дорогую в мире голову. Голову, которая поднимается дерганным движением, задирается, чтобы встретить чужой взгляд своим — ломанным, мерцающим, встревоженным спонтанной близостью и всегда неизменно пронизывающим. — И впереди, Чонгук, в дни, которые ждут тебя здесь на этой неделе, я не выйду из-за ширмы, чтобы остановить тех, кто будет здесь вместо проплаченных мной людей. Вместо монолога, который ты сейчас слушаешь, с тебя сорвут одежду, а потом войдут на сухую и будут пыхтеть, разрывая тебе анус и кончая раз за разом от твоих истошных болезненных воплей. — Блуждающий взгляд рыщет по взрослому лицу перед собой, всматривается, будто слова — только шифр, а истина — в чужих чертах, скулах, движениях губ, крепкой шее и подвижном адамовом яблоке. — Вот на что ты подписал себя, бросаясь в эту грязь. Ты, человек, у которого есть все, что нужно, чтобы жить счастливо, не боясь грядущего дня. Я всё для этого сделал. И посмотри, к чему ты себя подвел.       Чонгук смотрит.       На его лице смесь разноликой массы крутится спиралями, задевая приоткрытые губы и дрожащие веки.       Тэхён не хотел бы, но он замечает.       Как им дышат.       Не отходят, не двигаются с места, сохраняя внезапную близость, глотают воздух через рот, серыми глазами щипают кожу щек, вцепляясь в зрачки вибрацией своих.       Возможно, земля успевает сделать один оборот вокруг солнца, пока они стоят и цепляются глазами.       Тэхён терпит, заставляя себя придерживаться задачи.       Чонгук борется, пытаясь быть гордым и знать себе цену.       Они оба много чем похожи.       И слепой бы увидел, что эти двое чувствуют друг к другу.       Первое, что спрашивает недавняя жертва, кажется последним:       — Откуда ты знаешь про эти каталоги? — Его голос совсем охрип. Пропитанный влагой и свистом дырявых легких.       Тэхён ничего не может поделать с тем, что мгновенно хмурится, сжимая губы в прямую напряженную линию.       — Это всё, что тебя интересует в данный момент?       — Я уже обречен, какой смысл говорить что-то еще на эту тему? — Надтреснутые слова выдыхаются тихо, устало, распадаясь рваными окончаниями. — Поэтому я спрашиваю то, что хочу знать. — И только в глазах среди серости и воспаленной красноты вертится что-то искрящееся, раздувающееся на ветру с каждой напряженной секундой. — Откуда тебе известно про каталоги?       Тэхён готов пойти на поводу.       Вся правда мира, кроме запретной, ему он готов отдать задаром:       — Я знаю обо всем, что происходит в этом городе.       — Ты пользуешься ими сам? — Вспышка поражает зрачки красящим пламенем. Прежняя серость пожирается яркой эмоцией. Тэхёну она знакома как никому другому. Четыре месяца прошло, а он не забыл, как чужой человек стонал, ласкал, принимал в себя, лапая и втирая свои запах и отпечатки. Такое не забывается. — Любовники и любовницы приходят к тебе из этого списка? — Подбородок дергается, скулы выделяются натянутыми струнами. — Списка моих новоиспечённых коллег?       Ах, эти чертовы любовники и любовницы.       Запомнил.       Должно быть плюсом для поставленной цели сделать обрыв между ними совсем крутым. Но ощущается как минус. И холодно от чужой боли в глазах тоже так же — в минус.       — Люди из этого каталога — разнорабочие сексуальные рабы, у которых только три выбора: продолжать, резать вены или получать пулю в затылок. А я не насильник. Меня не возбуждают чужие боль и страдания. Я предпочитаю, когда в моей постели мне отдаются добровольно. Это первый и главный аргумент. — Кто бы что ни говорил, правда на вкус всегда приятна. Но и она поверхностна. Полноценной была бы, опровергни Тэхён свои же слова про любовников и любовниц. Он их ляпнул тогда, чтобы привести в чувства, ляпнул, потому что это причина, которой можно отпугивать, отдалять и вызывать разочарование. — Второй еще проще: я не имею ничего общего с Маккеем. И снятием его рабов казну не пополняю.       — Разве? — У Чонгука губы сухие-сухие. Он их кривит, но даже это не выходит. Мальчик абсолютно разбит. — За меня же заплатил, правильно я понимаю? И много я стою?       Тэхён не сдерживается.       Ладони подлетают к чужому лицу, накрывая горячую шею:       — У тебя нет цены.       Чонгук в его руках дергается. Взгляд такой смешанный, противоречивый — и злой, и жадный, и укор в нем и какая-то голая, продрогшая мольба.       Тэхён думает, что, не будь жизнь так жестока, они бы сейчас целовались.       Он бы сделал так, чтобы губы напротив налились кровью, вспыхнули алым, сменили сухость на обильную влажность, она бы переливалась мокрой пленкой и с каждым новым оборотом языка в горячей сауне чужого рта умножалась слоями, пока не потекла бы слюной на подбородок.       Если бы не удручающее положение вещей, он бы стер чужой страх потенциального надругательства истинным добровольным наслаждением. Он всего себя на долгие часы отдал бы в услужение, ублажая и смазывая мазью глубокого раскаяния и обжигающей бескомпромиссностью любовной тоски. Ему бы хотелось заменить тот всхлип на множество других — блаженных, пограничных, рожденных в терзании мучительного удовольствия, чтобы его мальчик забыл произошедшее напрочь, чтобы чувствовал только блаженство, чтобы мычал от согревающей оберегающей заполненности, чтобы шептал надрывно о том, что он счастлив, что доволен, чтобы улыбался потом, урча, и дышал часто-часто не от волнения и паники, а потому что выжат страстью до ошарашенного сердца, бегающего кровью по телу, как обеспокоенная непоседливая мать.       — Послушай меня внимательно. — Большими пальцами он подцепляет чужой подбородок, слегка подталкивая задрать голову. Чонгуку приходится смотреть из-под полуприкрытых век. Влажные ресницы почти соприкасаются двумя рядами. Пышные, черничные, блестящие. Тэхён помнит, как щекотно становилось, когда Чонгук с закрытыми глазами водил носом по его щекам, задевая ими кожу. — Сейчас ты покинешь этот отель и поедешь в общежитие или квартиру. Ты больше не свяжешься с людьми Маккея. Ты больше не будешь связываться ни с чем бандитским. Ты будешь учиться дальше. Если не хочешь на юриста, выбирай что угодно, поступай, снимай деньги со счета, устраивай свою жизнь. Все двери во всю эту чернь, которые ты уже успел отметить на своей мысленной карте, ты забываешь и никогда больше на нее не ступаешь. Это твой последний шанс. Воспользуйся им.       Он очень близко.       Он очень теплый.       От него пахнет так, как никогда больше не будет пахнуть соседняя подушка по утрам.       — «Люди из этого каталога — разнорабочие сексуальные рабы, у которых только два выбора: продолжать, резать вены или получать пулю в затылок». — Чонгук часто дышит. Его зрачки то расширяются, то сужаются, вбирая влияние света с потолка и плотность чужого тела. — Твои слова, Тэхён. Как и то, что меня предупредили, что дороги назад нет. Пользоваться мне нечем. Отсюда не уходят живыми.       — А ты уйдешь. — Его тон не терпит возражений. Бескомпромиссная строгость обволакивает каждую букву, словно защитная противорадиационная резина. — Просто уйдешь, не оглядываясь и ни о чем не думая, а всё остальное решу я. — Заплатит, выкупит, пойдет на невыгодную сделку, отдаст даром камень, что скажут, что потребуют. — Тебя это не касается. Ты забываешь дорогу в какой-либо криминал. Ты понял меня?       — А что, — Чонгук опускает голову, вжимаясь подбородком в чужие пальцы, — что, если я не согласен?       — Через пару часов тебя ждёт твой первый клиент, и дальше я тебе уже не помощник.       Это пустая ложь.       — Так, может, оставишь всё как есть?       А это пустая бравада.       — Не нужно болтать попусту, бахвалясь в попытке показаться беспечным. — Ладони горят, все еще прижатые к чужой шее. Тэхён неотрывно смотрит в глаза. Смещается от одного к другому, вбивает смысл интонацией тройного внедрения. Сила, вес, компетентность. — Я видел твой животный страх. Никто и никогда не изберет подобный способ очернения собственной души. Даже страшно отчаянные. Не пытайся притворяться. Просто послушай меня сейчас. И ни во что больше не ввязывайся. Живи нормально, Чонгук. Всё это тебе не подходит.       — Ты тоже часть всего этого. И несколько лет не считал себя неподходящим для меня.       Это отрезвляет.       Руки отпускают шею, Тэхён увеличивает пространство, делая шаг назад:       — Считал. — Чонгук жив сейчас лишь одними глазами. Они снова вспыхивают. На этот раз знакомой обидой. — Всегда считал. — Негоциант прячет руки в карманы, выжимает ситуацию до последнего. Внутри трещат ребра, но он научен выдержке как никто другой. Знаком с ней буквально с колыбели, с которой началось отцовское воспитание. — Я плохой человек. Монстр, как ты верно подметил. И оттого, что плохой человек перестал любить хорошего, последний черстветь не должен. Он должен сказать миру спасибо за то, что тот избавил его от черноты, и воспользоваться всеми возможностями светлой стороны.       — Я слышал, что ты стал жестоко убивать людей. — Чонгук все слышит, воспринимает, ряби на лице отражают судороги сильных эмоций, но он стоит на своем. Ему тоже есть что сказать, вечному символу бараньего упрямства. — Это правда?       — Правда. — Пусть знает всё. Тэхён справится позже с чувством сожаления о чужой осведомленности. Сейчас она даже на руку. — Что лишний раз подтверждает, что я плохой человек. И факт того, что, увидев меня здесь, ты подумал, что я пришел посмотреть, как тебя насилуют, лишь доказывает, что внутри себя ты знаешь это наверняка.       Упрямец щурится, дергая плечом:       — Я подумал не об этом, увидев тебя здесь. — Голос вдруг повышается, выскабливая откуда-то звон и медь. — Свою первую мысль я тебе сразу же озвучил. Ты не мог. Так я тебе и сказал. — Обороняется, сжимая кулаки. — Ты не любишь меня больше, но это не значит, что я не имею никакого значения. — Отвечать на это что-то — только проговориться. Тэхён решает просто кивнуть. — Ты пару минут назад сказал, что не будешь помогать, если я не пойду на твои условия. Это ведь ложь?       Мужчина видит плохо скрываемую надежду в чужих глазах.       Здесь сил врать у него нет:       — Ложь. — А дальше — чтобы напомнить, насколько всё серьезно и не выдать излишней озабоченности: — Трахать тебя извращенцам я не позволю. У Маккея ты не останешься.       — Хреново для репутации, если муж Ким Тэхёна будет задницу всем подставлять?       Чонгук пытается быть озлобленным, Тэхён — сдержанным.       Выходит плохо у обоих.       — Первое. — Голос негоцианта выдает с лихвой острое недовольство. — Можешь подставлять задницу кому захочешь, но ты должен получать от этого удовольствие, а не рыдать от боли. — Если бы ревность была кусачим щенком, носящимся вокруг сердца, сейчас Тэхён грубо держал бы ее за холку, терпя кровавые царапины вертлявых когтистых лап. — Второе. Никто не знает, что ты в браке со мной, и, раз уж ты отказываешься разрывать контракт, никто и не узнает ради твоей же безопасности. Так что не злословь попусту.       Резь в чужих глазах ощутима материально.       — «Можешь подставлять задницу кому захочешь». — Усмешка такая больная, хромающая. Голова опускается, разрывая зрительный контакт. Чонгук становится суетливым. Дерганным. Пальцы дрожат, пока пытаются отвлечь тело задачей — застегнуть джинсы. — Какой же ты жестокий…       — Чонгук. — Тот не реагирует, кое-как продевая ремень, тянется пальцами к рубашке, пуговицы нащупывает не с первого раза. — Выкинь меня из головы. — Воздух в номере становится удушливой маслянистой пленкой, оплетающей стенки пищевода. Тэхён буквально ощущает, что слова выходят из него мертвыми, совсем очевидно бездыханными. — Я не достойный тебя человек. Двигайся дальше, я не стою и грамма этой твоей боли.       — Да что ты знаешь?! — Чонгук резко поднимает голову, бросая к черту пуговицы, успев застегнуть лишь наполовину. Его крик как звон разбитой посуды. Если бы не шумоизоляция, стоящим в коридоре было бы слышно каждое слово. — Твои чувства прошли, что ты мог с этим сделать? Где тут твоя вина? Кто, блять, вообще от этого застрахован? Ты был со мной, пока мог, пока хотел, а потом отпустил, дав мне всё для жизни. Да, я рычу, огрызаюсь и исхожу ядом, потому что рядом с тобой у меня иначе не выходит! Голова не понимает, почему вот он ты, а мне подойти нельзя. Прикоснуться нельзя. Ничего нельзя, потому что ты этого больше не хочешь! — Его лицо покрывается красными пятнами, стирая прежнюю бледность подчистую. Краска стекает даже по открытой шее. — Ты возишься со мной, потому что чувствуешь ответственность за меня, ты пытаешься помочь мне, так что скажи мне, где и в каком месте ты не стоишь моей боли? — Он стискивает зубы, осознавая, что сорвался. Злится на себя, дергает плечами, снова возвращается к злосчастным пуговицам. — Но она — это моя участь. — Чонгук продолжает уже сдержаннее, от попытки удержать пыл запертым, слова получаются резкими, хлесткими, шипящими: — Так что это тебе нужно отпустить меня, Тэхён. Это тебе нужно услышать: меня не надо спасать. Я быть спасённым тобой не хочу. Я вообще спасаться не хочу.       — Нужно было дать ребятам закончить то, что они тут начали? Правильно я понял смысл твоих слов?       — Неправильно. — Чонгук рокочет, одергивая руки и вбиваясь взглядом исподлобья. Глаза у него мерцают. — Ты не понимаешь совсем, что делаешь со мной этим своим вмешательством. Для меня это как если… как если ты распахиваешь руки, чтобы я влетел тебе в объятия, а потом оказывается, что это не ты, а голограмма, и я прохожу сквозь. Фантомный эффект причастия. Это жестоко. Ты приходишь меня спасти, но на самом деле убиваешь. Убиваешь, Тэхён! Ты понимаешь, что ты со мной делаешь?!       Понимает.       И дышит с трудом.       И держится на прищепках влиятельного ударного «убиваешь».       Что бы ни делал, всё не то.       Страшнее всего думать, что они обречены при любом раскладе.       Больше всего Тэхён боится смерти Чонгука.       А желает — сказать, что тот другой Тэхён ему тогда солгал.       И что невозможно, чтобы нечто подобное прошло. И что «я тебя больше не люблю» — это вынужденная мера, за которой рычит и царапает клетку яростное «я боготворю всё, из чего ты состоишь: от подкорки до внешнего облика, ты — всё, что мне нужно в жизни, всё, за что я в действительности готов бороться насмерть».       — Я больше не полезу. — «Ты мой ребенок. Мой мальчик. Мой юноша. Мой молодой человек. Мой мужчина». — Не хочешь учиться — не учись. Не хочешь играть в хоккей — не играй. — «Я люблю каждую черточку на мысленной стене возле дверной рамы, где отмечался прогресс твоего роста и взросления». — Только не лезь в криминал. Пообещай мне, что не будешь. — «Больше всего я хочу, чтобы из мужчины ты когда-нибудь стал стариком. Счастливым, довольным стариком, прожившим хорошую достойную и светлую жизнь». — И я отпущу тебя и больше никогда не дам о себе знать. — «И пусть у тебя будет семья, которую сам я никогда не смогу тебе дать. И внуки. И большая гостиная, где все смогут поместиться на шумных праздниках, заполненных запахом запеченного мяса и кремовых тортов». — Дай мне слово, что на этом всё.       Чонгук почему-то улыбается.       И на этот раз у него словно получается.       Улыбка застывает, держится, каменеет.       Он невозможно красивый, но Тэхён знает, что это лишь обманчивый фасад, скрывающий уродливый кривой силуэт скрученных эмоций.       Не сразу, но краснота покидает чужое лицо, вымазанная мелом кожа совсем далека от сепии.       У Чонгука опадают плечи.       И с ними как будто… что-то еще. Тэхён упускает что. Где-то на периферии предчувствие стучит ложкой по бокалу, но звон сливается с шумом в ушах и попыткой понять, почему кажется, будто сейчас что-то навсегда крошится, рассыпаясь сквозь пальцы песком.       В животе взрослого мужчины сжимаются узлы предостережений. Тревожная щекотка идет вдоль пищевода, застревая у горла.       — Даю, Тэхён. — У голоса нет цвета. Только контур. — На этом всё.       Улыбка медленно рассеивается, но остается отпечатком гримасы, глиняным слепком вроде театральной трагикомической маски.       За ним не хлопает дверь.       Он прикрывает ее почти бесшумно, забирая с собой запах и два сердца. Оба — разбитых.       Несколько часов Тэхён еще верит, что хотя бы одно — молодое — склеится. Время — жестокий помощник, но все-таки помощник.       В этот день он много пьет.       Чувство тревоги только усугубляется, собираясь покалыванием в затылке.       Через пару часов Капеллан сообщает, что впервые за почти два года Чонгук поехал на купленную ему квартиру.       Хосок говорит это с порога, мазнув глазами по янтарно-карамельным рекам разбитых бутылок, скинутых другом со стойки в порыве отчаянной злости полчаса назад.       Ночью Тэхён просыпается от острой боли в груди.       Колючей, ледяной, невыносимой.       Пока он хватает воздух сухими губами, сползая с постели, а она утихает, становясь лишь глухим отзвуком вечного эхо, он ее узнаёт.       А через час негоциант сидит на коленях возле ванны, переполненной кровавой водой.       За стенками из встроенных в гостиной колонок снова и снова повторяется вечный саундтрек его плохих дней.       Чонгук с самой юности был большим любителем всякого старья.       Ужас липкими ладонями сжимает сердце до отчетливого гулкого хлопка.       Хосок, глупой инерцией кинувшийся вперед приложить пальцы к сонной артерии, отступает, шатаясь на ватных ногах, и не может озвучить очевидное вслух.       Formidable, formidable       Tu étais formidable, j'étais fort minable       Nous étions formidables       Formidable       Tu étais formidable, j'étais fort minable       Nous étions formidables       Вертикальный надрез на выкинутом за пределы борта запястье расходится алыми ветвистыми корнями, уже оставив алую лужу подсохших пятен на белоснежной керамике и бежевых плитках на полу.       Ребенок. Мальчик. Юноша. Молодой человек. Мужчина.       Чонгук.       Чонгук сдержал обещание.       Никакого криминала.       Никакого запеченного мяса и кремовых тортов.       Музыка обрывается — кто-то из людей в квартире нашел способ выключить.       В напавшей тишине Хосок ловит кренящегося вбок Тэхёна за плечи.       Молчание мечами пронизывает живот.       В словах нет нужды.       Чонгук мертв уже чуть больше часа.