В твоих руках дни мои

      Сначала была боль.       И потом тоже — боль.       Боль с Юга, Запада, Севера и Востока.       У боли знакомый голос.       Вершина изгаляющихся мук — любить человека так, чтобы слышать его в тишине, безошибочно узнавая.       — Мир большой, люди в нем живут до смерти, и их, наверное, до смерти достало умирать. И жить тоже. Просто стремно такое признавать. Типа, вдруг смерть накличешь? Она придёт — вся такая при параде — а человек, оказывается, еще не готов. Не очень ситуация, согласись?       — У человечества в исторической хронике в избытке ужасы всякие, а оно умудряется сидеть в ветклиниках с каким-нибудь маленьким беспомощным существом в руках и тратить на него огромные деньги. Если б я был не с этой планеты и мне предстояло ознакомиться с нашей расой, я бы ошалел. Сначала мне бы показали, как евреев травили газом, делали из людей рабов, по сей день дискредитируют сексуальные меньшинства, боевики отрезают на камеру головы, какие-то придурки переезжают машиной щенка. А потом — бац — мне показывают наших президентов-афроамериканцев, счастливые еврейские семьи, легализованные однополые браки, искреннюю гуманитарную помощь и ветклиники. Я тут всего-то девятнадцать лет и то иногда просто в ступор впадаю нереальный.       — Есть парень в команде, и я иногда хочу вдарить ему клюшкой по башке. Мне уже надо идти исповедоваться или пока терпит?       — Лонгвей выгнал меня из зала и сказал не возвращаться, пока мы с тобой не помиримся.       — Ох, черт, черт, Тэ, Тэхён, стой! Я… ааах, господи, прости, пожалуйста, я не успел, я… ты что… проглотил?..       — Я всё знаю. Просто я… боюсь. Это честно, Тэхён. Да, я собрал чертовы сумки, но не смог выйти за порог. Так же всегда будет. Эта твоя… жизнь, она… Нет, замолчи. Не надо этой чуши про то, где мне будет лучше. Я знаю, где не будет. Вдали от тебя. Делай что делаешь, только минимизируй тогда, когда это возможно. Там, где раньше рисковал, теперь не рискуй. Да, я приказываю. Не смотри на меня так. Умрешь на своих гребаных бандитских разборках, никогда тебе этого не прощу. Никогда, ты слышишь меня? Тебя ждут дома. Ты должен это учитывать. Учитывать того, кто тебя любит. Ты должен учитывать меня. Скажи, что ты готов. Дай мне обещание.       — А этот сколько стоит? Почему он дороже того, который делает невидимым? Понял, логика есть. А сколько ты платишь тестировщикам? Звучит неплохо. Это по-божески, если учесть риски. Да, представь себе, я тебя хвалю!       — Как же с тобой сложно! Мне это не нужно! Зачем ты постоянно говоришь, будто знаешь лучше? Как ты можешь знать лучше меня самого?!       — Энси сказал, что тебе нравятся шикарные молодые блондинки с широкими бедрами. Я не очень вписываюсь в типаж, заметил? Очень хорошо, что вне конкуренции, Тэхён, вот прям камень с души упал! Серьезно? Господи, спасибо, как раз сам хотел предложить, пойду передам ему. Дя-я-дя Э-э-нси! Дя-я-дя Э… А, ты здесь, и снова здравствуйте. Мы единогласно решили, что ты уволен к чертовой матери. Я и Тэхён. Что не выросло? «Решалка»? Вот вроде старик уже, а шутки у тебя хуже ясельных. Давай я тебя на курсы хоть какие запишу по апгрейду чувства юмора?       — Похвали меня немедленно!       — Ты невыносим. Ты забываешься, считая, что должен быть мне и отцом, и братом, и святым духом. Ты отвратительно самоуверенный, Тэхён, и иногда у меня складывается впечатление, что ты ведешь себя так специально, чтобы я сбежал от тебя в… как ты там говоришь? В «чудесную светлую и счастливую жизнь»? Так вот выкуси, стратег недоделанный, я здесь, был здесь и буду здесь с тобой, пока ты не сыграешь в ящик лет через сто! И знаешь что, Тэхён? Если ты вдруг подумал, что смерть тебя избавит и после нее я отвяжусь, спешу тебя расстроить! Притащил меня в свой дом, приручил, проявил настойчивость и инициативу? Поздравляю! Вот и расплачивайся теперь чертову вечность!       — Главный герой всех игр серии Doom — бывший морской пехотинец, работающий на Объединённую Аэрокосмическую Корпорацию. Его вытащили из саркофага, он весь из себя death machine и всё своё свободное время в одиночку спасает мир от полчища демонов, пробравшихся сюда из Ада. В одиночку! Мало же сказать, что парень заслуживает уважения, так? Так. Так в чем была проблема подарить ему голос? Я читал, что дизайнер игры когда-то заявлял, что это сделано для наилучшего вживания игроков в игровой процесс. Вот это выкрутасы, конечно! Для наилучшего вживания игроков в игровой процесс чувака уже лишили имени. Я вполне могу представить, что его зовут Чонгук, спасибо большое, но создатели что, на полном серьезе считают, что мне этого вот прям охренеть как достаточно для того, чтобы ассоциировать себя с огромным мужиком размером с саркофаг?       — Я телец, Тэхён, ясно тебе? Тельцов нельзя торопить.       — Я выбрал тебя, когда зарождалась Вселенная. Тогда еще даже Земли не было. Вообще еще ничего не было, лишь сплошное пространство с многочисленной энергией, осознающей себя. Нет, я не пьяный. Я влюбленный. Это… поставь бутылку, пожалуйста, она моя. Моя, говорю. И ты тоже мой. Себя тоже поставь. Точнее, посади. Вот сюда. Это одеколон, который я тебе подарил? Боже, как ты вкусно пахнешь. Мы можем заняться сексом? Мне надо сейчас. А нет, подожди, я не договорил. Про зарождение Вселенной. Я тебя там встретил. Ты струился, чем-то напоминая теплый Гольфстрим в Атлантическом океане. Ты чертил круги. Начиная с очень маленького и постепенно увеличивая их размеры. Всего девять. Вот она наша первая встреча. А Солнце — это звезда третьего поколения, ты знал? А еще на самом деле оно светит почти белым светом, а мы воспринимаем желтым, потому что… что-то там про поглощение и рассеивание. Или… рассеяние?.. Короче, я забыл. Ты не видел мой телефон? Надо загуглить. Чёрт, тебе так идет эта рубашка…       — Джон Китс был влюблен в женщину, с которой жил по соседству. Ее звали Фанни, и, когда любовь всей ее жизни умерла от чахотки, она сошла с ума. Да, скверно так говорить, но я не люблю фразы и уговоры, побуждающие жить дальше. Если жизнь дальше возможна, то она не может привести к новой любви, иначе предыдущая любовь в моих глазах уже ничего не стоит. Даже ломанного цента. Знаю, ты скажешь, что я юн и во мне говорит максимализм. Мне начинает казаться, будто фраза «ты молод» значится первой в разговорном сборнике социальных и культурных ветеранов. Да, и ты тоже. Я не назвал тебя старым! Ты опытный, и ты вечно воюешь. Вы все в бесконечной войне. Зло — это тоже профессия, и ею владеют тысячи тысяч человек. Я считаю, что так они уравновешивают Добро. Нет, я не романтизирую, не гунди, пожалуйста.       — С Днем Рождения, господин негоциант. Спасибо, что родился и нашел меня. Я люблю тебя. И с твоего позволения хотел бы сразу забронировать первые часы всех твоих будущих дней рождения, чтобы первые поздравления ты получал от меня. Поздравление, поцелуй, минет, завтрак, массаж, секс, шоколадная открытка. Так как ты именинник, разрешаю тебе выбрать порядок вручения даров. Раз в этот раз поздравление я уже сказал, тебе осталось распределить оставшееся. Открытку советую выбрать первой. Она завернута в вафельную бумагу с надписью «Почти не бесишь». На заказ делали. Пищевая конди… Ай! Пункта «отшлепать» в перечне подарков не было! Нет, нельзя заменить на него открытку, имей совесть. Тцк. Очень милая игра слов, Тэхён, но лучше, если ты будешь иметь нас обоих.       — Минута — это очень много, Тэхён. За минуту один человек может вернуть к жизни утопающего и произвести по прохожим от трёх до шести тысяч выстрелов из пулемета.       — Черт возьми, я люблю тебя. У меня кости ломит от того, как я люблю тебя. Это ненормально, да?       — Не ругайся, пожалуйста, была половина заряда, я не знаю, почему он так быстро разрядился. Прости, что заставил волноваться.       Сначала была боль.       И потом тоже — боль.       Боль с Юга, Запада, Севера и Востока.       Всё повторяется.       Убедись, что ты там, куда направлялся. Найди себя. Найди ручку. Найди листок. Продублируй на мониторе. Оставь подсказки в смартфоне. Расклей стикеры. Спеши. Не отвлекайся. Будь внимателен. Не шуми. Не отвлекайся. Не пытайся увидеть его. Не отвлекайся. Не отвлекайся. Не отвлекайся.       Не отвлекайся…       Сплошная тьма.       Крик, вой, рыдание.       Боль — как купол. В нем глупости, мешки бессмысленных и смехотворных поступков, решений, действий, заморочек, страхов, желаний и слез.       Всё повторяется.       Вот опять.       Липкое чувство предотвращенного падения, а потом окружающая среда влетает потоком ветра, прибивая к кожаной отделке.       Кожаная отделка.       Анализ очень простой.       Он на диване.       Вокруг мебель, над ним — потолок, за окнами — мир, внутри — сплошная тьма.       Крик, вой, рыдание.       Все повторяется.       Переодетый.       Снизу вверх взгляд быстрый — лоферы, слаксы, приталенная рубашка цвета ночного моря. На запястье часы. Рука встряхивается, будто под судорогой — дисплей загорается.

23.11.2057

06:12

      Голова вскидывается резко, боль простреливает вдоль позвоночных клавиш.       Хосок сидит в кресле слева. Корпусом вперед, локти на широко расставленных коленях. Наблюдает, изучает, ждет.       — Вернулся? — Спрашивает на пробу. Тэхён не замечает, как кивает. Может, и не кивает вовсе. Возможно, Энси все видит по лицу, когда говорит: — Ты отключился резко, а потом включился. Буквально через минуту. Как компьютер.       Тэхён сглатывает.       Всё оставленное до прыжка накатывает волнами.       Тошнота, покалывание в затылке, затухающее сердце, холодный пот, изображения.       Кожа как снег. Ресницы статичны, как у куклы. Ключицы будто голые ветки зимой. Вода не вино. Запах густой, резкий, смрадный. Кровь не там, где ей следует быть. Вытекла, ушла, сбежала, предала.       Мысль первая была такая жалкая, глупая, слабоумная.       Как влить обратно, как впихнуть, заставить, надавить, чем шантажировать, чтобы подчинилась, бестолковая тепличная тварь.       Мысль вторая — уйти следом. Пистолет к виску без заглушки — чтобы весь мир слышал, как захлопнется эта книга.       Мысль третья — кто-то держит за плечи.       А потом одна лишь боль да крупная дрожь.       Сейчас все повторяется.       Губы сухие, когда кое-как размыкаются. Звук ломкий. Получается не с первого раза.       И не со второго.       С третьего не выходит тоже.       Хосок смотрит, бегает глазами, чуть сдвигается навстречу, будто опять надо ловить, а потом очень быстро и очень четко спасает чужую душу.       Шесть слов — как операционная бригада:       — Он живой. Ничего плохого не случилось.       Сброс давления ударяет в виски острыми когтями.       Открытый шлюз постыдного облегчения сбивает пульс, волна проходит по затылку, заливает грудную клетку и забивает желудок сгустками забродившего ужаса.       Тэхён успевает податься вперед, чуть съехав на край сиденья.       Его рвет содержимым неизвестного происхождения. Белесые ошметки слюны, желто-оранжевая слизь, вкрапления чего-то черного.       Пачка с фонтанирующими сухими салфетками приземляется на край журнального стола — мужчина не глядя пользуется, вдоволь отплевавшись.       Пол заляпан вместе с блестящими ботинками. Запах кисло-сладкий, отталкивающий, в носу щекочет, приходится втянуть воздух, шмыгнуть словно ребенок, выдернуть новую салфетку — приложить ко лбу, стирая выступивший пот.       Ладони ледяные-ледяные. Ноги вибрируют, когда он встает, обходит стол, сопя, сбрасывает испачканную обувь и расстегивает верхние пуговицы, шаря глазами по кабинету.       Целая барная стойка монотонно дежурит у окна. Отчаянная ярость ее в этой реальности не разбила.       Мужчина прыгнул за сутки. Успел перед тем, как другой он — такой же никчемный, как этот — сел в машину. Помнил, что по дороге будет проверять почту и отвечать на звонок. Заметка на телефон. Отложенное сообщение. Записка в кармане. Записка на стекле в ванной. Что-то еще. Лихорадка бестелесного сознания норовила выбросить обратно. Он был как мост Золотые ворота, у которого каждую новую минуту рвался очередной трос. Всё было торопливо, воспаленно, неровно.       — Где…       В горле першит, колет, крошится.       Рука Хосока протягивает стакан воды, чужие губы докладывают:       — Ты отозвал тех парней. Как только Чонгук зашел в номер, приказал привести его в особняк, не выпускать, всегда держать под наблюдением и не оставлять одного. Он сейчас в своей комнате. С ним Томми. — Негоциант осушает стакан, буквально чувствуя, как вода стекает в пищевод и вливается в опустошенный желудок. — Ты попросил его подождать утра следующего дня. — Хосок подбирает слова вдумчиво, говорит четко, но на скорость, выполняя задачу. — Сказал мне быть рядом, когда твое сознание вернется, чтобы я сразу сказал тебе, что всё хорошо.       Хорошо.       Как иронично…       — Я его опять убил.       Так хорошо, что плохо.       Стакан в руке вот-вот лопнет.       Энси буквально выдирает еще целое стекло из чужой ладони.       — У меня есть что сказать, — голос друга совещательный и спокойный, — но сейчас тебе не до этого. Я приду позже озвучить всё, что думаю.       Может, он опять кивает.       Может, кивают ему.       Дверная ручка поддается легко, в коридоре пахнет запеченным мясом. Очень тяжело дышать. Босые ступни ступают мягко, ноги все еще ватные, Тэхёну кажется, что он не идет, а ползет. Горничная тетка Ву покорно замирает, выскочив из двери слева, останавливается, уважительно склонив голову, Хосок за спиной что-то ей говорит насчет уборки в кабинете.       Чем ближе мужчина к нужной комнате, тем суше губы и тяжелее поступь. В груди сжимается, разжимается, и больно чертовски, но все это такая чушь по сравнению с тем, что испытал Чонгук.       Уже дважды.       Мужчина опирается ладонями о косяки двери, слышит за ней громкие звуки видеоигры, мини-взрывы, чьи-то боевые выкрики, звон собираемых монет.       Хосок позади не торопит, Тэхёну кажется, будто он еще спит.       Как люди жили без чертовых сверхъестественных камней? На что они полагались, когда надежды не оставалось? Куда они бежали, как они, черт возьми, справлялись?..       Страх и неверие поднимаются штормовой волной к горлу, смыкаясь узлами — он наконец открывает злополучную дверь.       Звуки прорываются ярче, громче, режут перепонки, уплотняя пульс. Собственное сердце кажется таким неподъемным.       Наверное, поэтому на мгновение или дольше оно пропускает все положенные ему удары.       Чонгук лежит на диване, подложив под голову подушку и спрятав глаза в согнутом локте. Под статичными пальцами заброшенной на лицо руки заметен старый намеренно оставленный шрам.       Заметно всё. И что нашел, во что переодеться. И что футболка сейчас — цвета вишни, джинсы — синие-синие, а носки — просто черные. Цвета и предметы сжираются глазами, будто те были незрячи три тысячи лет, но все это — полсекунды фоновой предприимчивости мозга, основной фокус — на руках. Здоровые, смуглые, крепкие, пышущие жизнью, измазанные лишь привычными чернилами. Второй фокус — на груди. Вздымается. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Дыхание ровное, мерное, неглубокое.       В ушах свое сердцебиение смешивается с чужим, пытается подстроиться, отразить, показать сопричастность, прикоснуться хоть как-нибудь, пересечься хотя бы линиями кардиограммы.       — Томми. — Голос Хосока негромкий, но строгий. Его уж точно слышат посреди на миг затихшей сцены простого диалога персонажей.       Томми — высокий пухлощекий внук тетки Ву, значащийся подсобным рабочим на кухне в выходные — подскакивает с пола, опасливо глянув в сторону хозяина дома, ставит игру на паузу, убивая посторонние искусственные звуки, и, коротко кивнув, растворяется где-то за спиной.       Как и Хосок, тихо прикрывающий за собой дверь.       Такое странное чувство — забыть, что есть мир за ее пределами.       Что-то еще кроме.       Кто-то еще, помимо.       Него.       Чонгук убирает локоть от лица не сразу.       Ни на Хосока, ни на неожиданно подорвавшегося Томми он не реагировал, наверняка устав от бесполезных, ничего для него не значащих визитов.       Он бы так и лежал, возможно, долго думая, что теперь в комнате один, только вот Тэхён… Тэхён, очевидно, слишком шумно дышит.       А, может, дело не в дыхании. Может, все упирается в запах. Чонгук раньше всегда говорил, что одеколон у него узнаваемый, чрезмерно густой, приятный и ужасно Тэхёну подходит, хоть и накидывает тому сверху пару несуществующих лет.       Чонгук любил дышать своим мужчиной, едва тот выходил из душа. Когда нет примесей кроме гигиенических. Когда можно лизнуть мокрым языком в районе шеи и не скривиться от остатков парфюмерной горечи. Чонгук любил облизывать шею. И урчать-мурчать. Так Тэхён это обычно называл, лениво поглаживая чужие оголенные лопатки и ловя грудные вибрации даже пальцами.       Чонгук… Чонгук… Чонгук…       Вверх-вниз. Вверх-вниз. Дыхание ровное, мерное, неглубокое.       Тело приходит в движение.       Рука медленно отстраняется от лица. Голова поворачивается в сторону двери. Смоляные волосы раскиданы на подушке, шелест такой тихий, такой нужный, такой живой.       Он смотрит снизу вверх, совсем-совсем не ведая, что творит.       У Тэхёна — взрослого, волевого, жесткого Ким Тэхёна, закаленного сталью немилосердных будней — подгибаются ноги и кружится голова.       И снова тот же холодный пот, и тошнота, и что-то окисляющее внутренности привкусом на языке.       Живой.       Дышит.       Настоящий.       И кожа не как снег. И ресницы дрожат, поднимаются-опускаются вместе с веками, пока существо это невыносимое моргает, глядя неотрывно в чужое лицо. Ключиц за футболкой не видно, но это и не надо, достаточно, что грудь одушевленная, сейчас заметно более подвижная — Чонгук дышит чаще, быстрее, ускоряясь, реагирует. Как всегда реагирует.       Тэхён втягивает воздух и ртом, и носом, будто выныривает на поверхность.       Он тоже на свое единственное и неповторимое всегда реагирует. Просто сегодня и сейчас — абсолютно катастрофически тяжело проявлять себя, откликаясь.       Наверное, он крайне странно выглядит.       Наверное, даже подозрительно.       Как сумасшедший. Или больной. Или одержимый.       Чонгук поднимается с дивана медленно, ступнями касается пола тоже — медленно. Слишком медленно. А глазами — целиком на чужом лице, на возвышающейся фигуре, словно та — поплавок и вот-вот должна дернуться. Тэхён следит за движениями перед собой, будто пес, будто водят перед глазами чем-то манящим, вкусным, нужным, будто загипнотизированный, забывающий моргать, сглатывать, дышать, мыслить. Персональный маятник остается сидеть, замирает, вперившись своими проницательными глазами, не понимает ничего, устал ждать, надумывать, что ему там мог говорить Хосок? «Выжди, он придет перед полуднем, не брыкайся, сядь»? И видно, что сидел, что ждал, и, конечно, брыкался, показывал характер, игнорировал Томми, наверняка, даже не поел, сколько бы ему ни предлагали.       Тэхён делает шаги, шаркая. Подходит совсем близко: еще чуть-чуть — и колено коснется колена новой точкой пересечения кардиограмм.       Чонгук задирает голову, прекращая смотреть исподлобья, отслеживает чужие движения и, даже будучи таким вовлеченным в ситуацию, все равно заметно опешивает, когда перед ним опускаются на колени.       Корпусом машинально ведет назад, ближе к диванной спинке, дальше от человека, которого так сложно понять.       Тэхён прикрывает глаза, наверное, на целую минуту.       Он, конечно, не считает. Он дышит.       Чонгук пахнет не кровью, Чонгук пахнет дезодорантом, шампунем с мятой и цитрусовым одеколоном.       Мужчина распахивает глаза, ощущая волну оцепенения от затылка до поясницы. Так меняется температура тела, так скачет давление, то ли падая, то ли поднимаясь к вершинам, о которых его никто не просит.       Чонгук скачет своими глазищами туда-сюда, прыгает от одного зрачка к другому, сбитый с толку, привычно насупленный, с заочной обороной даже в движении заостренных скул.       Тэхён опускает голову, поднимает руки, замечая косвенно, фоново, на задворках, как те сотрясаются мелкой вибрацией, пока тянутся к чужим. Холодные, влажные, все-таки прикасаются. В ответ на это Чонгук слегка дергается от неожиданности — заметно по мышцам, что наперво хочет выдернуть, уйти от прикосновения, но потом обрывает себя сам, оставляя как есть.       Это тоже реакция.       Всё — реакция.       Чонгук упрямый. И теплый. И кожа рук на запястьях опоясана бледно-голубыми нитками жизни, те спрятаны там, где им и надлежит быть — под оболочкой. Тягают кровь, скрывая от соглядатаев, держат взаперти жизнь, такую неповторимую, такую важную, такую умопомрачительную.       Тэхён ведет пальцами вверх, четыре между чужим бедром и рукой, большой — ледяной подушкой вдоль выпуклых вен, по линии из свежей памяти, разорванной кривым движением ножа, всё выше и выше, неторопливо, нерасторопно, плавно, до самого локтя, где в ямке сгиба, свободного от чернил, особенно горячо и слегка уже влажно от чужого проступившего пота.       Он захлебывается ощущениями и придавливается чем-то так ощутимо, что начинают ныть плечи, побуждая скручиваться и горбиться, пока нос не утыкается в чужие кожные браслеты в точке перехода ладони в запястье.       Чонгук над ним сопит, рьяно втягивая воздух через нос.       Не двигается.       На этой его руке шрам. Тэхён убирает пальцы с локтя и скребет ими нежно по чужой коже прямо по центру, нащупывая ветви хиромантов и большой рубец, оставленный параллельно линии сердца.       Нос ощущает, как чужая кожа становится гусиной. Чонгук дышит очень шумно и напряженно. Тэхён поднимается пальцами к скоплению вен правой руки, чуть придавливает в выемке, ощущая чужой пульс. Учащенный. Горячий. Неровный.       Реагирует.       Всегда на него реагирует.       Что же здесь поделать, черт возьми, если они друг для друга как воздух? Как уберечь, не перекрывая кислород? Как спасти, не выбивая дух?       — Что ты делаешь?       Голос у Чонгука словно бы бесстрастный.       Пытается держать себя в руках, не поддаваться, не таять. Обиженный гордый упрямец — это острая смесь, скорая отходчивость ее только пересолит.       Он спрашивает, а потом, не получая ответа, вырывает руки, вжимая ладони в диван по обеим сторонам от своих бедер.       Справедливо.       Тэхён кое-как выпрямляется, оставаясь на коленях, осматривает чужую грудь.       Пусть владелец хоть режет по живому и до крови царапает ногтями. Главное, пусть дышит. Вот так. Плечи слегка вверх, чтобы так же плавно опуститься. Часто, живо, душераздирающе.       Чонгук теплый.       И похудевший совсем.       Еще там, у мексиканцев, было заметно, а уж в отеле еще тоньше стал лицом, плечами и талией. Сгруппированный словно, уменьшающийся, теряя части.       — Ты ел? — У самого голос даже жуткий. Сиплый хруст веток под ногами нерадивых егерей, шастающих по лесу.       Брови Чонгука накрывают веки мрачным шатром:       — Ты думаешь, у меня есть аппетит? — И снова смотрит исподлобья. Огрызается. — Хоть к чему-нибудь?       Он же ничего не понимает.       Ему же, наверное, внутри больно, оттого что снова здесь. И комната его, и особняк, ставший домом, и люди в нем, каждого из которых он знает, и Фиби с Дунканом — Тэхён уверен — рванули встречать, едва тот вышел из машины, псам что годы, что месяцы: своих они никогда не забывают, а Чонгук для них больше, чем свой, он вместе с ними рос, они — из щенков в собак, он — из мальчишки в юношу. Они же и в этом доме появились из-за него. Никогда бы в жизни негоциант, остро помнящий методы отцовского воспитания, не завел бы ни одного питомца по собственной инициативе.       Чонгук хмурится. Злится. Защищается. У него в глазах среди серой непогоды вспышки как в фотостудии. Только там искусственно, а здесь — будто молнии.       Живой.       Чонгук живой, а Тэхён во всем неправ.       Он растерян и подавлен. Ему стыдно, его сжирает чувство вины и выжигает отчаяние. Этот мужчина к такому не привык. Этот мужчина никогда не ошибался. Отличный стратег впервые просчитался там, где важнее всего было сделать всё правильно. Кольцо сомкнулось, последствия проглотили собственный хвост.       Чон Чонгука нельзя подогнать под план. У него свои условия. Упрямый дурной радикал вскрыл себе вены, потому что тоже имеет право принимать решения и делать выбор.       Негоциант на этого упрямого и дурного повлиять никак не может.       Постараться спасти от себя самого, как выяснилось, тоже.       У него не было времени подумать достаточно.       Он вернулся сознанием в этого себя, возможно, минут десять назад.       Или… тридцать? Сколько он вот так просидел на коленях, потираясь носом о чужие запястья?       Достаточно, чтобы понял наконец, что ошибался с самого начала? Когда начал с вранья.       Можно его судить? Да боже мой, даже если всякий в мире посчитает нужным бросить его имя в печь лютого осуждения, волновать негоцианта будет лишь мнение одного человека.       И наверное, в этом и состоит вся проблема. В том, что именно его мнения он в свое время и не спросил.       — Если бы мои чувства к тебе остались прежними, — Тэхён перемещает ладони на края дивана по обеим сторонам от чужих бедер, смотрит снизу вверх, считывая гром в глазах напротив, и может нащупать в них подвижную сосредоточенность даже одними ресницами, — но по определенным обстоятельствам быть рядом с тобой я больше не смог, это бы что-то изменило? В тебе? В том, как ты смотришь сейчас на мир? В таком случае ты был бы менее циничен?       Чонгук щурится.       Дергает подбородком:       — Какой смысл в этом вопросе?       — Огромный.       У вечного упрямца дергаются желваки.       Что он там себе думает? Пытается понять, к чему вопрос? Домысливает варианты развития событий? Хосок, конечно, отказывался что-либо ему объяснять, просто предлагал ждать. И вот он дождался. И, наверное, так чертовски этим недоволен. Дождаться в его понимании означает дать то, ради чего он здесь, а после вернуться туда — в мир, за пределы дома, дальше от того, к кому он по-прежнему как дурной тянется. Он очевидный и простой. В самом неординарном из смыслов.       Тэхён дорожит им патологически. Даже этим простым движением ресниц вверх-вниз невпопад с грудной клеткой. Но им и не надо сочетаться. Пусть просто звучат, движутся, источают запах, пусть просто… будут.       Прямая полоска губ размыкается грубым и коротким плевком:       — Я не знаю.       Тэхён не может наглядеться.       Вверх-вниз.       Живой.       Дышащий.       Насупленный.       Недовольный.       Обиженный.       Горячий.       И кожа не как снег.       И кровь внутри. Бегает, носится, наполняет.       — Всё ты знаешь. Ответь мне. — Он не говорит «пожалуйста». Если бы разговор записывал какой-нибудь стенографист, на бумаге выглядело бы как приказ. Когда на самом деле негоциант и сам не замечает, что получается слишком нежно. Так, что и «пожалуйста» Чонгуку не нужно, чтобы понять, что просят. Откровенно, бережно, сбивающе с толку.       Упрямец мечется глазами, теряется всего на миг, резко опуская глаза на чужие губы, будто сам не верит, что слышит так, как слышит.       — Чтобы что? — Это всего секунда — он берет себя в руки, что-то там в голове возвращается на прежние места, заостряя скулы и врезаясь острой вспышкой в глаза перед собой: — Чтобы ты нашел новый рычаг давления, сказал, что снова воспылал любовью и получил от меня согласие на свои условия? К чему весь этот разговор?       Губы у него сухие. Нос вздернут усилием обороны. А глаза… Глаза, как им и нагадано человеческой природой и устаревшими метафорами про отзеркаленные души, всё-всё выдают без остатка. Там, за прозрачной ширмой роговицы, даже сейчас несложно увидеть форму этой убийственно непоколебимой привязанности, закостенелой тяги, забитой клеймом координат направленности, с которыми мальчишка сражается, и сам чувствуя, как его буквально магнитит, пока он с наглядным напряжением в плечах и гудящей силой воли побуждает себя отстраняться корпусом дальше к спинке дивана.       — Мне нужна твоя помощь, Чонгук. — Тэхён не позволяет себе ни двигаться вперед корпусом, приближаясь, ни прикасаться, оказывая давление. Его избранник гордый в своем, только ему понятном смысле. Если надавить, он поддастся, а потом не простит. Ни себя за проявленную слабость, ни его — за примененную силу. — Ответь честно на заданный мной вопрос. Просто да или нет.       Чонгук все равно страшно злится. Наверняка допускает, что это может быть манипуляцией. Он не дурак, знает и не скрывает, что его чувства неизменны, а значит, по его мнению, Тэхён вполне может на них играть, бросаясь фразами вроде той, что уже брошена. Про просьбу о помощи.       Но варианта всегда два: то, что кажется манипуляцией, с равными шансами может быть и истинной правдой.       Поэтому Чонгук недовольно цедит:       — Да, черт возьми, изменило бы.       И даже не зная предыстории и не ожидая продолжения, всё досконально понятно. Лишь тот, кто упрямо и всепоглощающе любит, вопреки чему угодно все равно согласится помочь. Нет ничего услужливее, чем человек с влюбленным сердцем. Оно в неправильных руках игроков все равно как пульт управления.       — Мне есть что тебе рассказать. — Тэхён свои руки тоже считает неправильными. Пусть и по другим причинам. Главное, что он не игрок. И полученный ответ выпрашивал не для того, чтобы принять решение — негоциант нуждался в услышанном, чтобы почувствовать, как уже принятое облачается внутри воспаленной головы в дополнительные крепкие латы, отзвенев в ушах плотным металлическим гулом. — И я хочу предупредить, что вещи, которые я хочу раскрыть, для тебя могут быть травматичными. Крайне неприятными. Пугающими и болезненными. — Чужие брови съезжаются треугольником бесконтрольного подозрения, но глаза… Тэхён не видит в них и тени сомнения. Бездонные омуты личных убеждений вбирают верхний свет, кривыми формами отражают силуэт, так и оставшийся сидеть на коленях совсем рядом. — Возможно, они заставят тебя взглянуть под другим углом. На всё, включая меня. Но я дошел до той точки, когда нераскрытие тебе правды стало равняться тем же разрушению и трагедии, которые я всеми силами намеревался избежать ее сокрытием. — Уверен ли негоциант в том, что собрался сделать? Совершенно точно нет. Но он впервые не жаждет стопроцентной уверенности. У него такая была два года назад, когда он врал и отсылал мальчишку прочь, думая, что знает лучше всех и поступает единственно верно. И теперь, будучи совершенно честным с самим собой, мужчина впервые готов признать, что немного сомнений — это, может, тот самый рецепт, та самая гарантия того, что всё увенчается если не успехом, то необходимым благополучием хотя бы одной первостепенной стороны их тернистого союза. — Если ты не голоден, если у тебя есть силы и желание слушать меня сейчас и воспринимать все, что будет сказано, трезвой ясной головой, мы сейчас пройдем в мой кабинет, ты сядешь в кресло напротив стола и постараешься не произнести ни слова, пока не иссякнут все мои. А после ты волен поступить так, как посчитаешь нужным. Ты и сейчас волен, но я прошу уделить мне время, забыв на миг всю ту боль, что я тебе причинил за эти пару лет.       Чонгук сглатывает — адамово яблоко движется под мышцами, мгновенно привлекая внимание глаз. Те падают ниже чужих ресниц, ниже подбородка, сканируя движение все тем же изголодавшимся псом, и Тэхён, наверное, мог бы быть строже к себе, человечнее, мог бы присмирить то метафорично звериное, что, скорее всего, отражается в жадности его метнувшегося взгляда, но он… не собирается.       Сейчас он сидит так близко и ощущает тепло, и фоном все еще звучит лихорадкой путанного сознания хриплое горячее «живойживойживой», и, даже если бы он хотел казаться равнодушнее, безмятежнее, сдержаннее, даже если в показной отрешенности все еще была бы необходимость, сейчас, когда принято решение все объяснить, он бы выжимать ее уже не стал. Даже если сейчас за оборонительной злостью и волчьим взглядом парню не видно, как на него впервые за эти пару лет так открыто и разоблачающе смотрят, Тэхён продолжит смотреть. Совсем скоро Чонгук всё поймет. Осознает, разберет на составляющие, и пусть потом, когда он все обдумает, ему не придется гадать, почему за несколько минут до раскрытия всех карт перед ним продолжали притворяться хладнокровно бесстрастными.       — Я не голоден и еще соображаю. — Его голос будто бы отрепетированный. Движутся только губы. Четко, ясно, дельно. Мужчине видно, что это всё та же дисциплина. — Вставай и веди.       Глупо врать, что негоциант не знал, что услышит именно это.       Прошло два чертовых года, а его мальчик всё такой же. Всё с тем же внутри. И не сходит с этой тропы, не отпускает пройденным этапом, не меняет сделанный выбор. Весь его нахохлившийся вид кричит лишь об одном: «я никогда не перестану любить тебя, это мое решение, и, если ты вздумал использовать его против меня, угрожать тебе мне нечем — всё, что я смогу в случае чего, это захлебываться злостью и пытаться научиться ненавидеть. Иными словами, делай что задумал, я перед тобой бессилен».       Тэхён знает, что так нельзя. Это нездорово и в корне неправильно — иметь столь фатальную привязанность. Люди — отдельные единицы, не пресловутые половинки, каждому на этой земле следует помнить, что он есть цельная личность, и, несмотря на то, что человекам нужны человеки, в существе своем отдельный хомо сапиенс способен стать целой цивилизацией, совершенно самодостаточной и крепкой. Если двое соединяются в союз, они обязаны сохранять свои натуры цельными и при разрыве встать на ноги, и видеть жизнь такой, какой она явилась для отдельного индивида в первые мгновения после рождения — полной возможностей и потенциала. Если связь двух людей делает одного из пары недееспособным в отсутствии первого, это есть нездоровый проигрышный союз. Если один человек не желает жить в случае, когда второй вычеркивает его из своей жизни, это нездоровый проигрышный союз. Если один партнёр возлагает на второго слишком много ожиданий, впоследствии позволяя краху надежд диктовать его мировоззрение и подводить черту веры в мир, это есть нездоровый проигрышный союз.       Тэхён уверен во многих вещах. В том, что есть чёрное и белое. В закатном солнце или особом поведении ветра за полчаса до начала дождя. Тэхён знает, что в мире есть правила, и соблюдение их оставляет цивилизацию цивилизацией и слегка разгребает социально-культурный бардак. Мужчина понимает, что нарушители правил — это особый инструмент Вселенной, с помощью которой она держит законы незыблемыми — как способ вечной демонстрации того, что правила необходимы.       Так что он позволяет себе считать, что вот такие, как он с Чонгуком, упрямые и дурные, пропускаются природой вещей не вследствие недоглядки, а вполне намеренно.       Иными словами, такова задумка.       Это первое.       Второе, наверное, звучит ещё проще.       Он думает об этом, когда делает то, что ему велели, — встает с колен и ведет Чонгука в кабинет.       Его шаг позади мягкий и почти бесшумный. Все время тянет обернуться и убедиться, что все так, как есть. Не мерещится, не снится, не привиделось ансамблем никотина, алкоголя и транквилизаторов.       Он не оборачивается. Идет и понимает, может быть, впервые так остро, что каждый вправе сам решать, как ему жить и по какой причине умирать.       Может, в подобном заключено самое злодейское кощунство — отбирать у человеческого существа этот особый дар распоряжаться самим собой.       Вот Чонгук тоже распорядился. В пятнадцать пришел, чтобы убить. В семнадцать бежал, чтобы обокрасть. И вот сейчас не может нормально жить на расстоянии, от макушки до пят не принадлежащий сам себе, исстрадавшийся, просто всего себя вручивший и буквально поставивший на другого всю свою жизнь.       Тот — другой — проходит к сейфу над комодом справа от письменного стола, пока позади любимый упрямец закрывает за ними дверь. Прикладывает ладонь, дает считать сетчатку глаза и наконец вводит код открыто и без неуместной сейчас ереси вроде попытки закрыть вводную панель спиной. Чонгук знает код. Тэхён с его смерти ничего не менял.       В кабинете настежь открыто одно из окон позади дивана и пахнет фруктовым моющим средством.       Мужчина чувствует только дезодорант, мяту и цитрус.       Этот Тэхён дышит Чонгуком за не случившееся прошлое, за любое из будущих.       Этот Тэхён родом из вчера.       Этот Тэхён вернулся утром сегодняшнего дня и видел чужую смерть. Не просто предостерегающим сообщением на бумаге, а своими глазами. Снова. Такое не проходит бесследно. Такое внутри навсегда.       Массивная толстая дверца открывает вид на черноту современного сундука, пару полок, кипы бумаг и несколько бархатных коробов с самыми ценными для негоцианта психопомпами.       Он берет те, что помечены арабским словом Маат и номером шесть, две записки, сложенные одна на другую, закрывает сейф и подходит к столу. Кресло под ним приминается, отзываясь скрипом натянутой кожи. Руки в полуночно-синей, закатанной до локтей рубашке раскладывают принесенное на краю столешницы, приближенном к покорно усидчивому Чонгуку.       Тэхён берется за красно-бархатные футляры, раскрывая крышки, ставит их ближе к еще свернутым запискам, повернув показавшиеся в атласном углублении кристаллы лицом к слушателю.       Слушатель сидит в кресле, упав спиной на квадратную спинку, его руки с черными линиями татуировок степенно лежат на плоских подлокотниках. Кисти свободно свисают, являя длинные пальцы, чернильное изображение панды в модных рейбенах на тыльной стороне левой ладони и аниме-персонажа компьютерной игры — на правой.       Владелец мельком мажет глазами по запискам, не склоняясь, чтобы приглядеться. Только задерживается взглядом на камне с подписью Маат, чтобы почти сразу вздернуть подбородок и ударить глазами в чужие:       — Зачем это?       — Некоторые вещи, которые ты услышишь, могут показаться сомнительными даже в нашем мире, снабженном рабочей мистикой. — Тэхён отвечает, успевая нажать кнопку включения компьютерного процессора. — Детектор здесь для того, чтобы ты не тратил время на внутренние сомнения или неверие.       Чонгук не спрашивает про второй, отмеченный цифрой шесть внизу бархатного ложа.       Дальше он лишь молча ждет.       Тэхён ловит свое отражение в черном экране монитора.       Там ничего нового. Убранные к затылку выделенные гелем волосы потеряли свежесть и густоту. Пара тонких прядей выбилась, рваными гирляндами свесившись вдоль висков. Худое лицо, открытая шея, ворот расстегнутой на две верхних пуговицы рубашки. Привычно серый, усталый вид, другим порой кажущийся устрашающе и непредсказуемо равнодушным.       Прежде чем компьютер приходит в рабочий режим, озаряя столешницу и смуглую кожу хозяина всплесками бледно-голубого света, тот думает, что, если бы все эти люди видели его глаза ближе, если бы могли спрыгнуть в них, будто в погреб, их бы пожрали мгновенно набежавшие крысы, забираясь голодными пауками все выше и выше, пока не прогрызли бы зубами чужие глазницы, из условно слепых делая ослепшими официально.       Жить без Чонгука в мире и без Чонгука только в жизни негоцианта — вещи, которые мужчина никогда не посмеет поставить рядом, однако теперь ему известно про себя еще кое-что. Проигрышный союз или победоносный, нет никакого значения, если он так же бессовестно и отвратительно проигрывает способности нормально существовать вследствие даже простого расставания.       Будь негоциант по натуре и сути таким же, как его избранник, не имей воспитания, каким наградил его отец, и не получи он тридцатилетнюю закалку ожесточенных сражений с каждой тенью вечно облачного неба, скорее всего, повторил бы судьбу и поступки своего мальчишки с точностью до последнего. Мучительно страшного. И окончательного.       Открыв нужное окно и позволив ему растянуться по всему экрану еще черной пучиной неактивированного видео, мужчина поворачивает монитор дисплеем к тому, кому должен был объяснить все еще два года назад.       Сегодня и сейчас — это про обнуление счетчиков. Про правду. Про единственно верный подход, когда уроки усвоены и немного яснее в голове. Какой бы ни был союз, здоровый или болезненный, проигрышный или победоносный, решать за двоих — дорога в ночи без фар: катастрофа неминуема — ни понять, ни разглядеть, только чувствовать. Самая главная ошибка негоцианта — это не манипуляции, не использование камней, не переигровка. Основой его заочного поражения стал самый первый ход. Обман того, кому обещал лишь честность.       Тэхён нажимает на пробел.       Тэхён укладывает руки на столешницу и обхватывает ладонями локти.       Себя того ему на этот раз не видно.       Он знает, что на видео у него белая рубашка, зеленый жилет и отсутствующий галстук.       Себя того он на этот раз только слышит.       И хорошо помнит, что сначала голос будет ровным, бесцветным и монотонным, а потом разойдется разводами бензиновых пятен в луже и станет густым и маслянистым.       — «Я решил записать себя на камеру, а не просто набрать текст, чтобы ты мог убедиться в подлинности данного обращения. Сейчас ноябрь пятьдесят шестого. С того злополучного дня прошел год. Его я потратил на попытку добыть тот камень, что принес тебе Мин Юнги. Мне это удалось. Сейчас он находится в сейфе вместе с остальными психопомпами. Его коробка имеет номер Чонгука в хоккейной команде. Там же в сейфе есть дополнительная папка с исследованиями работы этого хронопласта, я нашел людей, пользовавшихся этим кристаллом и имеющих ряд данных касательно того, как он работает и что стоит иметь в виду при его использовании. Почитай на досуге, когда будет время. Там содержится информация, объясняющая, почему сознание возвращается исходным, а не прокачанным новыми данными прошедших лет. Собственно, так я и узнал, что твое сознание вернётся в том же виде и с той же базой опыта и воспоминаний, с какими оно это время покидало, в тот же день и час, когда ты в своем настоящем отправился в наше прошлое, поэтому ты не будешь знать ничего из того, что этот я делал и какие решения принимал за этот год и последующие несколько месяцев, спустя которые ты сядешь смотреть эту видеозапись. Сейчас ты вернулся, а я, получается, дожил до момента твоей отправки, так что теперь мы соединились в точке пересечения, что является хорошей новостью. Минусы я уже озвучил — тебе необходимо слегка восполнить упущенные тобой данные. Для этого я и записываю это видео. — Тэхён наблюдает за Чонгуком, прерываясь лишь вынужденной необходимостью изредка смыкать и размыкать веки. Глаза напротив пытливы и сосредоточены — так судьи смотрят видеоулики, обернувшись поверх плеча в мантии во время заседания. Строгая сдержанность лицевых мышц, абсолютная бесстрастность собравшихся под веками теней. — Начну с самого важного. Чонгук. Мы все исправили. Я проучил всех и смог его уберечь. — У Тэхёна из сегодня все так же ломит в районе ребер. Тем же неугасающим эхом, вероятно, оставшимся навечно. — Ты не написал о причинах, приведших его к тому, что с ним случилось, но я догадался и сам. Решение, которое я принял впоследствии, обусловлено тем, что ему рядом с нами опасно. Мы — причина его похищения. Причина, по которой он оказался подвергнут опасности и пережил страшные вещи, прежде чем умереть. — И вот мгновение — простое и ясное. Чонгук больше не судья. Бессознательно дернувшиеся брови и приоткрывшиеся губы меняют его из того, кто судит, в того, кто пострадал. — Я говорю все это, чтобы ты понял, что мой поступок единственно возможный в данной ситуации. Так мы сможем его уберечь. Он должен быть отдельно. Он должен жить, Тэхён, и ты будешь со мной согласен, потому что я знаю, что мы думали об этом и раньше, глядя на то, как мирно он спит, заняв почти всю нашу половину постели. Ему не место рядом с нами. Или, что куда важнее, нам не место рядом с ним. Я отпустил его. Как ты понимаешь, это далось нелегко, но ты не посмеешь исправить сделанное, потому что прекрасно понимаешь, что я прав. — Видно невооруженным взглядом, как Чонгук набирает в легкие воздуха. Он становится больше, плечи поднимаются, шея почему-то медленно отводится чуть назад. — Уверен, ты уже понял, что я не сказал ему правды. Про то, что ты приходил, оставлял мне подсказку, и что его уже не должно было быть. Если бы я рассказал, аргументируя подобным мое решение отдалиться от него и разорвать связь, он бы никогда не послушал. Ты знаешь, какой он упрямый. — Момент, когда Чонгук шумно выдыхает, опадая плечами и сжимая ладонями края подлокотников, Тэхён упускает. Потому что… ничего не проходит бесследно. И снова на сетчатке мертвый камень на могиле. Дата рождения. Дата смерти. Он касается будто прямо сейчас выпуклых букв и чисел, чтобы ни на миг не забыть, что причастен, что виноват, что обрек собственноручно. — Поэтому мне оставалось лишь отвадить словами, которые он никогда не хотел услышать. Ты уже знаешь, что я сказал. Мне пришлось. Ты знаешь и то, что это было необходимо. Единственный вариант, при котором он добровольно уходит, не показывает характер, не спорит и никогда больше не ищет с нами встречи. Я сделал ему больно. Я сказал ему то, что мы обещали никогда ему не говорить. — Голова Чонгука нервно дергается. Будто всего на один миг кто-то сверху взял управление его телом на себя, пытаясь взломать сознание. — Но так будет правильно. Не смей на эмоциях и желании увидеть его все это разрушить. Он думает, что больше не интересен тебе, думает, что мы наигрались, поэтому если ты необдуманно рванешь сейчас к нему и покажешь себя и свою озабоченность, это может посеять не те мысли в его голове, это станет диссонансом и совершенно не впишется в ту байку, которую мне пришлось ему скормить. Поэтому будь внимателен. Лучше всего используй психопомп, чтобы скрыть себя из виду, и только с ним езжай на него посмотреть. Я знаю, что ты страшно этого хочешь. На самом деле я не в состоянии даже представить, как ты жил и что ты пережил. Одна мысль о том, что его нет, не даёт мне ни спать, ни есть, ни делать свою работу. Я бегаю от атакующих картинок воображения, как арахнофоб при виде паука, и иногда это сводит с ума. Но… мне куда проще, потому что это всего лишь образы, а ты жил с реальностью. И не знаю, как смог. Наверное, никак. Ещё раз, Тэхён. Пока он вдали от нас, он в безопасности. Не соверши ошибку. Отпусти. Так будет лучше. Ему без тебя лучше. — Эхо межреберной боли копьем врезается куда-то ниже солнечного сплетения. Полгода назад этот Тэхён с тем Тэхёном был согласен во всем. А теперь… теперь есть не только могильный камень. Есть кожа белая как снег, статичные ресницы — будто кукольные, и резкий запах, и кровь не там, где ей следует быть. — Нам без него, очевидно, нет. Я прохожу через это каждый день. Ты будешь тоже. Желание поехать, желание поговорить, желание прикоснуться. Терпи. Он должен жить. Для этого можно и нужно терпеть. Это наша судьба. — Глаза Чонгука словно бы стеклянные. И шире в разы того, как должно быть. Пальцы, вгрызающиеся в подлокотники, немного отсылают туда, куда не хотелось бы. Сейчас они тоже снежные. Белые-белые от напряжения. На фоне татуировок совсем как будто поседевшие вместо волос. — С ним все будет хорошо. Хосок и Капеллан присматривают за ним. Иногда Чонгук ведёт себя отчаянно и бездумно. Ему тоже нелегко. Я разбил ребенку сердце. Хоть обещал никогда этого не делать. Но он оправится. Он сможет. Он сильный. Он… ты знаешь все, что я могу о нем сказать. Я забрал у него камень его отца. Чтобы ни у кого не было даже мысли увидеть в нем мишень. Ему это, конечно, страшно не понравилось. Но это тебе на руку. Мысль о том, что ты настолько изменил к нему отношение, что забрал такую значимую для него вещь якобы ради своего бизнеса, будет держать его ещё дальше от тебя, подпитывая обиду. Ответственных за его похищение я наказал. Наказал тех, кто пришел после них отомстить. Я оставил много крови, но надеюсь, сделал все, чтобы с этого угла никто больше не смог даже посмотреть в нашу сторону. Из-за этого у тебя теперь немного подпорченная репутация. Тебя сравнивают с отцом. После всего, что я сделал, чтобы отомстить за то, что совершено так и не было. Ты это, конечно, и так поймешь. Просто знай, что все, кто был доволен в твоей реальности, получили по заслугам, ничего не получив в этой. Пока я добывал хронопласт, тоже не оставил о себе никаких благородных впечатлений. Мне пришлось лишить жизней невинных людей и оставить за собой кровавые пятна. Меня приходил осадить даже отец. Сейчас мы с ним в весьма неприятельских отношениях. Впрочем, так было всегда, так что тут ничего нового. Я сделал то, что сделал, чтобы у тебя был этот камень. Он тусклый, но в нем хватит мощи на пару отправлений. Я добыл его на случай, если с Чонгуком что-то случится. Ты всегда сможешь попробовать исправить. Это подстраховка. — Краткая искра одобрения себя самого — это, наверное, единственная светлая мысль на фоне мелькающих кадров могил и изрезанных вен. Если бы тогда он не подумал о том, чтобы добыть камень, если бы не положил на это месяцы, репутацию, совесть и душу, сейчас Тэхён не смотрел бы на то, как чужая грудь учащенно вздымается, резко опадая, вверх-вниз, шире, у́же, снова и снова, живая, теплая, заполненная ударами сердца. — Всё, что касается принятых бизнес-решений. Уверен, тебе в данный момент на них плевать. Когда войдёшь в колею, Хосок посвятит тебя во все новости. Я давал ему подобное распоряжение. Также все ключевые данные за этот год и прошедшие полгода будут в сейфе. На этом мой доклад закончен. С возвращением. Здесь тяжело и не очень приятно, но я уверен, что это лучше, чем там, откуда прибыл ты. Реальность, в которой он живой и здоровый. Выдохни, негоциант. Ну и пробуй жить дальше. Может, у тебя получится лучше, чем выходит у меня».       Видео обрывается, схлопывая звуки.       Прошлое становится настоящим. И снова прошлым с каждой прошедшей минутой.       Тишина кажется слишком возмездной. Как если бы звуки в мире умерли, оставив всех глухими по аналогии с событиями, привязанными к вавилонской башне.       Чонгук сидит неподвижно очень долго.       Тэхён молчаливо ждет.       Цепляется глазами за неизменную статичность чужой позы, за бледность лица, подвижное адамово яблоко, сбитое дыхание и упрямую попытку не поддаваться эмоциям, вертящимся в зрачках, как щенки за хвостами, кусая самих себя.       Первое время Чонгук смотрит на почерневший экран компьютера, и взгляд проходит сквозь него, рассеиваясь лучами в обхвате большего пространства. Что происходит в этой голове, негоциант сейчас сказать не в состоянии. Единственное, в чем он уверен в эту секунду, так это в статусе этой головы для своей собственной. В том, что по всем железнодорожным путям мыслей под этой копной смоляных волос он готов идти, пока не сотрутся ноги в кровь, а после ползти по-пластунски, не имея ни малейшего понятия, куда это его приведет и приведет ли вообще.       Когда Чонгук неожиданно резко смещает взгляд в его сторону, с ходу натыкаясь на глаза напротив, Тэхён без труда замечает там опешившую жадность домыслов.       В видео несложно уловить фрагменты, свидетельствующие против сказанных им когда-то слов про ушедшие чувства, но по лицу напротив видно, что Чонгук не готов цепляться за это вот так рьяно, словно изголодавшийся пес, ловящий кусок мяса еще в полете.       Мальчишка сам себя присмиряет, возвращая с небес на землю, рвано дергает головой, сбрасывая на дно что-то карабкающееся на самый пик мыслительных процессов. Звучно втягивает воздух, пока ладони отстраняются, расслабляя затекшие мышцы лишь на миг, чтобы после снова вцепиться в края подлокотников белизной остро выделяющихся костяшек.       Тэхён пресекает в себе бессознательную тягу грустно улыбнуться.       Он так хорошо его знает, так очевидно чувствует внутренний протестующий голос, так знаком с упрямством, здравомыслием и самодисциплиной, отправленными на задворки за эти пару лет умирающих целей и смыслов.       Негоциант еще не закончил.       Он видит в глазах напротив массу вопросов и уточнений. Не дает запутаться, впасть в смятение или поддаться эмоциям раньше усвоенных фактов:       — Почти два года назад — тринадцатого ноября две тысячи пятьдесят пятого года — люди, о наказании которых говорится в этом видео, похитили тебя и убили, предварительно жестоко поиздевавшись и записав весь процесс на камеру, чтобы отправить мне. — Смотреть можно и разоблачающе, но говорить стоит исключительно строго и по фактам. Чонгук должен понять всю серьезность, всю значимость, весь ужас. — Я жил полтора года, оставив дела, и ждал, когда наконец затухну, пока на порог моего кабинета в спортивном комплексе не явился твой ровесник и не принес мне этот камень. — Глаза мельком опускаются на пронумерованный бархатный футляр, чтобы задержаться на пару секунд, кивая с коротким дополнением: — Это хронопласт. Он позволяет отправляться в прошлое в виде бестелесного сознания. На сегодняшний день единственный из существующих. Для большинства, в которое входил я, это был миф, но парень поставил его передо мной, сказал, что узнал о моей потере и пришел предложить мне воспользоваться тем, что добыл он сам, в обмен на услугу. Убедившись, что меня не водят за нос, я воспользовался камнем и, перетащив себя за сутки до твоего похищения, сумел предупредить себя и предотвратить твою смерть. — Чонгук кажется одеревеневшим. Словно в плечах спицы, а в шее — металлический стержень. Он только сейчас опускает глаза на представленный психопомп и так и замирает на нем стеклянным немигающим взглядом, пребывая сразу повсюду, силой воли возвращаясь сюда. — Причина, почему я принял решение отдалить тебя, озвучена в видео. Я хотел тебя уберечь. Я думал, что это единственный способ. Думаю так до сих пор, но ты очевидно со мной не согласен и разрушаешь свою жизнь. Свою драгоценную жизнь, даже не зная, что уже терял ее. В муках, воплях и животном ужасе. — Тэхён делает паузу, проверяя реакцию. Той не поступает. Он меняет положение рук, сцепляя пальцы в замок на столешнице, но Чонгук не отвлекается, продолжая смотреть сквозь хронопласт. Вынужденному оратору остается лишь надеяться, что его слушают. — Это то, что ждет тебя рядом со мной. Я стер с лица земли тех, кто участвовал в этом в тот раз, но, сократив врагов с этой стороны, я наверняка приобрел столько же с какой-нибудь другой, от которой, возможно, прилетит снаряд чуть позже. У таких, как я, не должно быть слабых мест, потому что они приравниваются к травме, о которой известно противнику на ринге. Он непременно победит, зная, куда лучше бить. Мне плевать на проигрыш, но твою смерть допустить я не могу. Это выше моих сил. — Может быть, нужно подобрать другие слова. Может быть, сказать яснее, откровеннее, раскрыть себя полностью. Тэхён не воспротивился бы. Просто отчего-то есть странное чувство бесполезности. Словно сейчас, именно в этот миг, это лишнее. Или бессмысленное. Пройдет мимо, не зацепится, просочится, ни на что не повлияв. Он хорошо знает, что на пике возмущения, в самый разгар первой волны эмоций человеку свойственно думать и считаться только со своей собственной болью: — Я знаю, что тебе тяжело. И было тяжело это время, потому что чувства ко мне по-прежнему не вывелись из твоего организма. Но поверь мне, жить в скорби — это куда более нестерпимая мука, поэтому я хочу, чтобы ты пропустил через себя все услышанное, взвесил и попытался меня понять. И даже если тебе это не удастся, и с учетом того, что, как я и сказал, ты волен делать то, что посчитаешь нужным, у меня к тебе всего лишь одна просьба. Я прошу тебя позаботиться о себе и продолжить жить дальше, не разрушая себя.       Слова заканчиваются неожиданно.       Время скатывается под стол.       Чонгук поднимает взгляд медленно, словно поднимается ресницами по лестнице — от коробок с психопомпами по столешнице, пальцам сплетенных рук, рубашке на груди, шее, подбородку, губам, горке носа и — наконец — глаза в глаза. Дрожащие зрачки плавают на поверхности встревоженной глади, пряча задетые нервы, взбаламученный поток сознания, песчаное дно нанизанной информации.       Чонгук смотрит так, словно кто-то ударил его в затылок, заставив морщиться, а после схватил за подбородок, веля сидеть смирно и ценой жизни не позволять дернуться на лице ни одному мускулу. Он забывает моргать, и, когда организм напоминает кусачей сухостью, промаргивается словно экстренно, лишь бы картинка перед глазами не растаяла и он ничего не упустил.       — То видео, — его голос хрипит, он откашливается, облизывая губы, — видео, где меня мучают. Оно у тебя есть?       Тэхён не удивляется.       В глубине души он даже предполагал, что нечто такое Чонгук и спросит в первую очередь.       — Нет. — Негоциант отвечает одними губами.       И это первый раз за все время, когда единственный слушатель смещает взгляд на детектор, проверяя правдивость слов.       — Почему?       — Реальность, в которой оно было снято, я изменил. Его свидетельств в этом времени нет.       Чонгук отводит взгляд в сторону, зависая на добрую минуту. Добрая она, потому что в эти набегающие секунды еще не понятно, к чему приведет разговор и что станет его венцом.       Тэхён не отводит глаз, рассматривает, считывает, любуется, то и дело скашивает взгляд к вздымающейся груди, отмечая это благословенное «вверх-вниз, вверх-вниз», пока в ушах до сих пор медитативно повторяется частота чужого пульса, инъецированная через прикосновения к запястьям.       Чонгук подается вперед, наконец впервые за все время меняя позу. Сгибается корпусом, упирается локтями в колени и склоняет голову низко-низко, так, чтобы можно было накрыть ладонями шею и застыть, с нервной агрессией разминая кожу под линией роста волос.       — Что со мной делали? — Звучит глухо, помято, на выдохе.       Тэхён отвечать не станет. Молчание вполне красноречиво.       Не услышав ответ, упрямец убирает ладони и поднимает голову, врезаясь мерцанием зрачков исподлобья.       Негоциант возражает одним коротким мотанием головы.       Он отвечать не станет.       Чонгук не прекращает бурить. Выпытывает без слов, давит легким прищуром глаз, сопит все так же шумно и тяжело:       — Они меня насиловали?       Негоциант смотрит прямо.       Звуки, шорохи, отпечатки. Всё в памяти, всё в голове.       Тэхён упрямо молчит. Прямой взгляд, безапелляционная дисциплина.       Строптивое существо бегает от одного чужого глаза к другому, носится как мяч для настольного тенниса, вычитывая ответ самостоятельно.       — Не только насиловали? — Ему не нужно лезть в погреб, чтобы увидеть в чужих глазах всё, что нужно. — Не только. — Кадык движется, воздух через рот выпадает как пар — с легким свистом. — Что еще я испытал?       Мужчине кажется, что руки, так и застывшие на столешнице, покалывают от онемения.       — Ты умирал в ужасных муках. — Голос накаленный и будто чужой. — Это всё, что я скажу.       Голова Чонгука начинает покачиваться. Вниз-вверх.       Наверное, он кивает.       А потом вдруг будто отрицает. Из стороны в сторону.       Локти все так же копьями вжимаются в колени, ладонь правой руки накрывает лицо, чтобы вжаться с силой, до белых пятен, пройтись от лба к подбородку.       И замереть собранным кулаком у опять высушенных губ:       — И ты все это допустил.       Фраза не звучит как обвинение. В ней с легкостью не надумать и обоснованное разочарование. Если бы Тэхён не знал Чонгука столько лет, он бы не поверил, что ровная эмоция чужого тона действительно выражает лишь одно — безропотное смирение перед фактами.       Негоциант желал бы совсем иного.       Обвинения. Разочарования. Страха.       Это ведь было бы заслужено. Это способствовало бы укреплению чужого инстинкта самосохранения.       Только Чонгук — это Чонгук.       У него свои условия, свои принципы, своя конституция.       — И наказал виновных. И добыл камень. И вернул меня обратно. — Он перебрасывает вес тела на один опорный локоть, свешивает вторую руку между ног и говорит так, будто все это — лишь лекция по истории, где ему выпала задача перечислись ключевые моменты чужой жизни: — И ничего не сказал, потому что был уверен, что я настолько упрям и влюблен, что не уйду от тебя, даже узнав, что меня может рядом с тобой ждать в перспективе?       Мужчина все еще держит позу. Ровная спина, выпрямленные плечи, поднятая голова:       — Я буду только рад узнать, что ошибался.       — Рад? — Мальчишка хватается за слово, и интонация меняется, взрываясь цветной краской отложенных эмоций. — У тебя есть для этого ресурсы, Тэхён? — Вздернутый подбородок бодает воздух, сочетаясь с подкожными пузырями бурлящих желваков. — Для радости?       Он придирается к словам. В нем хлещутся шок, обида и истерика, и всеми силами это упрямое создание пытается не дать перечисленному коктейлю вытечь через рот или пойти носом.       — Я прошу прощения за решение, принятое в одностороннем порядке. — Голова негоцианта покорно опускается в затяжном весомом покаянии. Этот жест отдает болью сразу везде, будто кто-то вынул стержень. Напряжение так велико, что мужчина не заметил, что все мышцы были натянуты, словно струны. — Оправдываться нет смысла, но тогда мне казалось, что так будет надежнее.       Глаза Чонгука вспыхивают всполохами сигнальных костров.       — Надежнее? — Голос темнеет. К последнему слогу сипит. Правая нога начинает подпрыгивать, отбивая ритмы подошвой кроссовки. Чонгук пытается сдержаться, справиться с накатывающими эмоциями. Это прослеживается в подвижной челюсти, частых звучных выдохах через нос, бессознательному прищуру и бешено вздымающейся грудной клетке. Секунда тянется как час. — Надежнее бронежилет носить на рейдах и трахаться в презервативах, Тэхён, а разбивать мне сердце, убивая словами, чтобы я держался подальше, это не то, что должно стоять в этом ряду!       Мальчик не справляется, морщится всем лицом разом, выпадая в перекошенную гримасу. Выплевывает с подлетом предложения точно ввысь, чиркая штрихами ударения белый навесной потолок.       Тэхён согласен со всем:       — Я это знаю. — Но у него была причина. Есть. И для него лично она навсегда будет весомой. — Но я мог думать только о твоей безопасности. Я понимал, что причиняю тебе боль, но мне пришлось делать выбор. И я его сделал, надеясь, что ты сможешь с ним справиться.       — Смогу справиться? — Чонгук повторяет так, будто фраза кислит, вяжет рот и сводит ноющей болью зубы. — Как с таким можно справиться?       — Тебе было двадцать два года. — Мужчине очень не хочется превращать все это в сухие переговоры, но пока отвечает именно так, будто апеллирует к фактам, приводит аргументы, озвучивает статистику. — Я надеялся, что чувства ко мне у тебя пройдут. Особенно подстегнутые обидой.       Эмоции скачут по слушателю, как клещи, зарываясь под кожу и снуя под ней, словно мыши под ковром.       — Ну да. — Чонгук кисло усмехается, разочарованно качая головой. — Как ты всегда говорил? Перерасту? Грандиозная стратегия великого Ким Тэхёна. — Теперь он язвит, стреляя глазами. Выпрямляет плечи, скупо дергает одним уголком губ в искажающей ухмылке. — Мальчик подрастет, сердце обновится, как приложение в апсторе, баги устранятся, ошибки исправятся. Но что-то пошло не так, да? — Он подается вперед на кресле, упирается локтями в колени, издевательски вопросительно двигая бровями. — План не сработал, как швейцарские часы. Ты очень расстроился?       — Расстроился. — Тэхёну кажется, что каждая буква этого слабого по выразительности слова хохочет над ним сардоническим смехом, обличая в несоответствиях действительности. Все, что случилось с Чонгуком, негоцианта не расстроило. Оно его вывернуло внутренностями наружу, привязав к кресту, чтобы мышцы и мясо исклевали вороны каркающих однотипных будней. — Но с тем, что я чувствовал, видя, как над тобой измываются, а потом убивают у меня на глазах, это чувство даже не стоит рядом. Я решил, что переживу твою обиду на меня, если это поможет спасти твою жизнь.       Чонгук поджимает губы, часто кивая. Весь он — целиком и полностью — укутан дымом патового озлобленного разочарования:       — Да, я уже понял, ты решала, Ким Тэхён. Как оказалось, во всем. — Его лицо грубое, уязвленное, выкрашенное алыми румянами разъяренной обиды. — И всегда таким образом, чтобы удобно было тебе.       Тэхёну понятно, что Чонгук сейчас ошарашен, взвинчен и совершенно сбит с толку.       Чтобы он остыл и посмотрел на ситуацию с его стороны, потребуется время. Негоциант и не спешит. Лишь бы жил, руки на себя не накладывал и не пытался самоликвидироваться. А остальное…       — Когда с тебя сойдет налет эмоционального шока, ты поймешь, что о своих удобствах я думал в последнюю очередь.       А остальное он стерпит.       — Почему сейчас? — Чонгук мажет глазами по камням и запискам, даже не притрагиваясь к последним, чтобы понять, к чему они вообще тут лежат. Он просто скачет с предмета на предмет, будто те ошпаривают взгляд, словно вскипячённый чайник — подушки пальцев. — Почему объясняешь мне это все только сейчас, спустя почти два года? Из-за отеля? Из-за того, до чего я по итогу дошел? — Больная гримаса прорывается сквозь напускной рокот: — Хреново для репутации, если муж Ким Тэхёна будет подставлять всем задницу? Решил переиграть?       На мгновение мужчину сжимает внутри чувство дежавю.       Получив предупреждение, Тэхён в этот раз не стал воплощать свой план с демонстрацией того, на что подписал себя Чонгук, на практике. Он забрал мальчишку с собой домой и попросил дождаться утра следующего дня, но перед этим — очевидно из чужой, такой прыгающей по реальностям реплики — все-таки рассказал в теории, встретив в номере и показав каталог.       — Ты знаешь, что это глупость, полностью лишенная логики. — Он произносит это так, как привык давать приказы. Без тени дополнительных вариантов, без даже крохотной щели, в которую можно впихнуть иной смысл или подтекст. — Ты единственный светлый лист в черной папке моей репутации. Что бы ты ни сделал, запятнать ты ее не можешь по умолчанию.       Слушатель все, конечно, улавливает.       Смотрит пристально целых полминуты, явно стиснув зубы. Думает там что-то в своей удивительной строптивой голове.       — Тогда в чем причина? — Он даже разводит нервно руками — дергает одними предплечьями, словно те свело судорогой. — Почему рассказываешь мне все это сейчас? Не на прошлой неделе? Не в тот раз, когда приехал забрать меня у мексиканцев? Отчего именно сейчас?       И опять этот приступ тошноты в желудке памяти, не переваривающим воспоминания, смазанные столь интенсивными негативными эмоциями.       Полуложь слетает с губ сама собой — в малодушной попытке сберечь его, сберечь себя, сберечь шаткий образ исправленной реальности:       — Ждал, что ты придешь в себя. Сексуальное рабство стало последней каплей. Я не думал, что ты пойдешь на такое.       И здесь — по мере нанизывания колючих слов — в Чонгуке лопаются все тросы, удерживающие вес наэлектризованного самоконтроля в достаточном отдалении от бурлящей воды обжигающих эмоций.       Его лицо вспыхивает огнем озлобленной самозащиты:       — Я, черт возьми, не знал!       Крик бьет в окна царапающим стекла градом. И, наверное, это все фантомы воспаленного сознания, но Тэхёну кажется, что он слышит, как внутри него, будто отвечая на чужой рык, щетинится зверь собственных болезненных страхов:       — Ты, черт возьми, должен был послушать то, что тебе сказал Хосок! — Повышенный тон резкий, яркий, бьет по столешнице так же, как и сжатые кулаки, сотрясая горящий проигранным видео монитор. — Должен был быть умнее и думать, куда ты лезешь! Это блядское болото, а ты решил, что пробежишь по нему, как Иисус по воде, и даже не замочишь ноги?       — А ты думаешь, меня волнует, что со мной будет?!       Чонгук в долгу не остается. Рычит, крича в ответ, и это мгновенно отрезвляет ударом под дых.       Остужает водой, заливающей шипящие оранжевой каймой угли. Срезает повышенный тон, тормозит дрожащие пружины внутренней злой тревоги.       Тэхён на миг прикрывает глаза и шумно выдыхает, ощущая, как сильно болят напряженные плечи.       — Кто бы что ни говорил, Чонгук, — это получается тихо и обреченно, — есть вещи страшнее собственной смерти.       Упрямый мальчик падает обратно на спинку стула, снова грубо сминая лицо обеими ладонями до белых пятен, тут же краснеющих от приливающей крови.       Он держит ладони у лица бледной ширмой, пока нога отчаянно продолжает сотрясать пол нервным барабаном.       Невозможно сказать, сколько он сидит в таком положении. Считать минуты — последнее, на что способен сейчас негоциант. Для него одна равна сотне, а сотня — дюжине часов. Он ничего не может поделать с тем, что упивается. Жадно впитывает эту живость, эту горячность, эту боль. Тэхён знает, что она чертовски душераздирающая, но пусть это и прозвучит цинично — он рад, что Чонгук ее чувствует. Это означает, что мальчик жив. Что он дышит. Что он делает то, что все люди на земле — пытается справиться с ударами внутри ринга, который человечество называет жизнью.       Чонгук убирает ладони резко, дерганно, вцепляется вслепую в подлокотники и врезается покрасневшими воспаленными глазами в чертовы психопомпы, буквально пожирая те зрачками, будто в них одних — уже активированная бомба, отсчитывающая последние секунды.       — Если я правильно понял, камень тоже должен был остаться у своего прежнего владельца, когда ты изменил реальность, в которой он попал к тебе. — Удивительная строптивая голова, даже упав включенным электроприбором в воду, все равно работает, перерабатывая ток в экспресс-тест усваиваемости материала. — В видео ты сказал, что совершил много плохого, чтобы добыть его. Ради своей коллекции?       Мужчина знает, почему он задает вопрос, ответ на который есть в видео. Детектор воспринимает только волны живого голоса. Чонгук хочет, чтобы он сказал это вслух и пассивность психопомпа подтвердила отсутствие лжи.       — Ради тебя. — И он говорит. Потому что идти на попятную и мешать правду намерений с элементами прошлой лжи — сейчас все равно что сунуть нож обратно в проспиртованную рану. — Я добыл его, чтобы, если ты снова пострадаешь, применить его опять.       — Если все так, — Чонгук звучит пронзительно ясно, не поднимая глаз от злополучного детектора, безынициативно покоящегося в своих шелках, — в чем был смысл отдалять меня?       Тэхён начинает понимать, к чему пытается подвести Чонгук.       Точнее, что пытается выведать, не задавая вопрос напрямую.       — Уверен, ты понимаешь, в чем смысл. Я не хочу, чтобы ты проходил через то, что уже прошел. Я не хочу твоих страданий. И камень совершенно экспериментальный, его нужно исследовать, он не всегда работает так, как ожидаешь. Я не могу так рисковать, подвергая тебя страшной опасности и уповая на хлипкую магию. Тут нечего обсуждать.       Чонгук молчит секунду, минуту, год.       Его лицо в красных пятнах истерзанной трениями кожи. Он дышит, пыхтя, словно паровоз, и все смотрит на камни, смещая взгляд с одного на другой.       — Этот кристалл может отправить тебя в день, когда ты пришел на могилу моего отца и встретил меня?       — Если исходить из опыта тех, кто владел камнем до меня, такие большие прыжки пока не освоены.       — А если бы были освоены. — Нога продолжает трястись. Топот ощущается нарастающей музыкой тревожной сцены психологического триллера. — Если бы ты мог, ты бы сделал так, чтобы мы даже не встречались?       И это обличающе единственный вопрос, ответ на который Тэхёну не известен точно и однозначно.       Большая его часть уверена, что это было бы правильно. Он смог бы на это пойти, вычеркнув себя из чужой драгоценной жизни, потому что сам однажды вспомнил бы всё неизбежно, а Чонгуку можно было бы подарить здоровые годы без чувств, разрывающих его на лоскуты неотвратимости.       Но в таком случае неизвестно, как бы он жил дальше — этот мальчик, сначала потерявший мать, после — отца, а следом — бабушку, оставшись полной сиротой без денег, перспектив и сносной крыши над головой. Тэхён не знает, что стало бы с ним и где бы он оказался сейчас. И самое главное: не было бы никаких гарантий, что подобное начало пути с тем же преобладающим успехом не привело бы мальчишку туда же, откуда Тэхён пытается всеми силами его оттащить, — в обманчиво спасающие руки преступности, зачастую обещающие быстрые деньги за нелегкие поступки, грязные дела и черные промыслы.       — Нет, так бы я не сделал. — Тэхён не думает, что предотвращать их знакомство было бы разумно. Правильнее было бы отпустить парня гораздо раньше его совершеннолетия, сразу обеспечив его всем необходимым, восстановив в школе, дав возможность поступить в университет, и не пускать под свою крышу, тем самым лишив юное сердце возможности присматриваться к нему, дышать рядом с таким опасным человеком и плести узлы, привязываясь каждой частью своего растущего организма. — Так я бы ничем не смог облегчить твой путь. Я бы повторил встречу, но отпустил бы тебя раньше, чем у тебя бы появились чувства ко мне.       Фырчащая усмешка выходит злой и болезненной:       — Тогда в чертовой больнице у меня уже были чувства к тебе. — Чонгук отворачивается резко, переводит взгляд к диванам, окнам и стеллажам, бессвязно блуждая. — Черт знает откуда, я их просто не понимал еще ни черта. — Заостренная линия подбородка кажется почти скульптурной, пока дикий мальчик с кладбища стискивает зубы: — Я шел не добивать. Я шел увидеть тебя еще раз.       У Тэхёна больно вспыхивает грудная клетка.       Они в этом слишком похожи.       В нерациональных порывистых движениях навстречу друг другу.       Негоциант тоже иногда думает, что в момент, когда пятнадцатилетний подросток пронзил его ножом, выпрыгнув как черт из сизого тумана, у него уже откуда-то всё-всё было: и чувства, и преданность, и тяга, и покорность. Словно только и нужно было, что распаролить этим пронзительным уже недетским взглядом сквозь вуаль дождя, заочную ненависть и черный занавес мокрых волос.       Мужчина помнит с точностью до блеска чужих мокрых ресниц, как смотрели на него глаза, тогда горящие вспышкой недолгой решимости.       Наверное, это бессмысленно, но он все равно произносит:       — Значит, я отпустил бы тебя до того, как они успели бы завладеть тобой так, что теперь тебе так тяжело от них освободиться. — И тон такой неживой и ровный, что самому отвратительно тошно.       Тошно не ему одному.       Чонгук оборачивается как разъяренный хищник. Его голос громовой. Ударный. С тяжелыми паузами между словами:       — Я. Не. В. Плену. Чтобы. Освобождаться.       Пылающий укоризненный взгляд застывает на лице напротив, вбивая упрямство в злое порицание.       Это длится достаточно, чтобы Тэхён успел заметить, что его буквально стараются прочитать. Чонгук выглядит злым, отчаянным, взвинченным, сидит весь напряженный как струна, и всё его тело излучает дремучее раздражение и бурлящую аффективность, но глаза… глаза выдают, безбожно обличая.       Тем, как всматриваются, пытливо царапая ресницами, ищут что-то, стараются просканировать, истыканные внутренними иглами вопросов, которые хозяин не может произнести вслух.       Его мальчик боится.       Боится спросить в лоб о другой части услышанного. Выставленной намеренно лишь фоном, чтобы у рассказчика появилась возможность выделить жирным лишь самое главное, страшное и фатальное. Чонгук главное выслушал, а теперь замер, тяжело и часто дыша, сверлит глазами, пытается хотя бы вербально понять, правильно ли он понял, что его не переставали желать видеть рядом с собой. Жаждать его. Нуждаться в нем. Хотеть себе. Беспокоиться. Думать. Вспоминать. Любить. Не сфабриковал ли он это в пылу эмоциональной перегрузки вот только что, не выдумал ли в угоду себе скрытый подтекст, не пытается ли додумывать там, где нужно лишь фиксировать голые озвученные факты.       И негоциант мог бы, как механический попугай, прокричать хоть тысячу раз, что нет: не сфабриковал, не выдумал, не додумал.       Всё так до последней мысли.       Желает. Жаждет. Нуждается. Хочет. Беспокоится. Думает. Вспоминает.       Любит.       И потому молчит.       Ничего не говорит, малодушно надеясь, что, узнав правду, Чонгук позволит взять над собой верх если не гордости и чувству собственного достоинства, свойственным ему все годы, то хотя бы здравому древнему инстинкту, всем живым существам приказывающему в случае возникновения опасности предпринимать действия по спасению себя от этой опасности. То есть, искать убежище. Устранять или бежать прочь от источника, причины, катализатора.       Уходить.       Да, Тэхён уповает на то, что сейчас его упрямец все-все через себя пропустит без фильтров сердечной привязанности, встанет и уйдет отсюда прочь, пообещав себе отныне и впредь держаться подальше от этого дома, от этих людей, от этого человека.       Он ждет достаточно, любуясь и впитывая черноту взгляда, смолистость густых волос, блеск вспотевшей на нервах кожи, сухость стиснутых губ, синхронные движения плеч и грудной клетки с этими благословенными вверх-вниз, вдох-выдох, вперед-назад, собирающимися в самую восхитительную картину, которую негоциант, торгующий произведениями искусства, когда-либо видел.       Вдох-выдох.       Вверх-вниз.       Вперед-назад.       Снова и снова, пока сухие губы не размыкаются, отдавая приказ:       — Включи видео еще раз.       Сипло, строго, требовательно.       Голос вторит взгляду. Оба говорят об одном и том же: ослушаться подобно предательству.       Предавать негоциант не намерен.       Только спасать.       Всеми возможными способами, которые предусмотрела вооруженная до зубов царица человеческих страстей.       Пробел нажимается вслепую. Просто протянутая рука, просто мягкое движение пальцев.       Снова звуки собственного голоса.       На этот раз Чонгук смотрит в монитор иначе. Никакой растерянности, неожиданности, никаких предпосылок накатываемого шока.       Только ясная упертая сосредоточенность.       — «...ты знаешь, какой он упрямый. Поэтому мне оставалось лишь отвадить словами, которые он никогда не хотел услышать. Ты уже знаешь, что я сказал. Мне пришлось. Ты знаешь и то, что это было необходимо. Единственный вариант, при котором он добровольно уходит, не показывает характер, не спорит и никогда больше не ищет с нами встречи. Я сделал ему больно. Я сказал ему то, что мы обещали никогда ему не говорить. Но так бу…»       Чонгук не смотрит в его сторону, когда велит:       — Чуть отмотай. — Клавиша, треугольник острием влево, прыжки кадров, возобновленная речь: «Ты уже знаешь, что я сказал. Мне пришлось. Ты знае…». — Останови. — Кадр замирает, упрямец переводит пристальный взгляд: — Что означает здесь слово «пришлось»?       Вдох-выдох.       Вверх-вниз.       Вперед-назад.       Молчать, держаться, спасать.       — Оно означает, что я сделал то, что делать не хотел. Вынужденная мера.       Пару секунд вскрывающего взгляда, который Тэхён выдерживает, сменяются ледяным:       — Включай дальше.       — «… ещё раз, Тэхён. Пока он вдали от нас, он в безопасности. Не соверши ошибку. Отпусти. Так будет лучше. Ему без тебя лучше. Нам без него, очевидно, нет. Я прохожу через это каждый день. Ты будешь тоже. Желание поехать, желание поговорить, желание прикоснуться. Терпи. Он должен жить. Для этого можно и нужно терпеть. Это наша судь…»       — Тормози. — Тэхён послушно жмет на пробел. — Все, что ты мне тогда наговорил. Про… — Чонгук отводит взгляд, дергая головой. Напряженная челюсть заметно вибрирует. — Про то, что больше ничего ко мне не испытываешь. Про то, что я свое отыграл и одного меня тебе больше недостаточно. — Поворачивается не сразу, храбро возвращая взгляд. Цепляется на мгновение, чтобы в следующее упасть на детектор: — Ты врал?       Тэхён мог бы просто кивнуть, и психопомп это даже не считает.       Мог бы.       Но он размыкает губы, вручая обличающее:       — Врал.       Здесь промолчать негоциант не способен. Вопрос задан в лоб.       Чувство брошенности вскрыло его ранимому существу вены, расплескав кровавый коктейль непотухающей влюбленности по голым холодным плиткам. Так что нет.       Обманчиво ненужным и ложно отвергнутым Чонгука он больше не оставит. Прежнюю ошибку мужчина повторять не будет.       Ранимое существо тем временем рвано вдыхает порциями. На выдохе голос — словно шум морской волны:       — Когда снято это видео?       — Чуть больше года назад.       Чонгук медлит лишь пару секунд, снова рыская по чужим глазам. А после неожиданно резво сдвигается телом на край кресла, перекидывает руки через стол и, забрав клавиатуру, перемещает ее на свою сторону столешницы, чтобы сразу же уставиться обратно на экран и не глядя запрыгать пальцами по клавишам.       В перемотке видео тормозит плевками оборванных фраз, пока не возобновляется на повторяющихся словах:       — «…будешь тоже. Желание поехать, желание поговорить, желание прикоснуться. Терпи. Он должен жи…»       Чонгук прерывает, медленно выпрямляясь в плечах и опуская кулаки на широко расставленные колени. Голос как будто волевой, но в ядре своем осторожный и боязливо прощупывающий:       — Сейчас ты тоже терпишь?       Вдох-выдох.       Вверх-вниз.       Вперед-назад.       Много ли он уже сказал или всего всегда будет недостаточно?       — Ты боишься спросить напрямую.       Чонгук злится. Бесится, что его-то как раз читают безошибочно. Подбородок дерзко дергается, слова летят искрами льда из-под лезвия коньков:       — Сколько было тех, кем ты меня заменял, когда хотел вот этого «поговорить» и «прикоснуться»?       Тэхёна вдруг совершенно обезоруживающе заполняет пенистой волной нежного отчаяния.       Он падает на спинку кресла, окончательно выдергивая из тела спицы мнимого хладнокровия и нарочитого бесстрастия. Смотрит, вздыхая, и ничего не может поделать с той бурей, разражающейся внутри него.       С тем, как праведное требовательное здравомыслие, ломая мачты, насмерть борется с дикой, огрызающейся тягой. Тягой неуместной, но в сто тысячный раз восхититься тем, кого в свое время он окончательно и безапелляционно для себя выбрал. Его непоколебимой индивидуальностью, твердой упертостью, стойкой верностью собственному сердцу, что, вопреки всему, продолжает как дурное игнорировать сигналы инстинкта самосохранения. Пока оно наверняка вопит в нем зубодробящими сиренами внутри черепной коробки после всего услышанного, этот несусветный радикальный строптивец умудряется все еще сидеть напротив и, черт возьми, ревновать.       Да что негоциант вообще может против этого своенравного, безбашенного существа, выросшего перед ним девять лет назад из дождя и земли, забрав литры крови, треклятое сердце и раскрошив его каменный корпус, уложенный двадцатью с лишним годами тщательного и спартанского воспитания?       — Спроси напрямую.       Глаза сужаются токопроводящими проводами, предложение повторяется напряженной рваной интонацией, усиливающей каждый из ударных слогов:       — Я спросил. Сколько было тех, кем ты меня заменял, когда хотел вот этого «поговорить» и «прикоснуться»?       Тэхён почти материально может ощутить в себе эти вспышки томящегося желания, откликающегося на слова вроде «прикоснуться» так же раболепно, как желудок обычно внимает запаху вкусной еды.       Если бы Бог существовал, одному ему и было бы известно, насколько сильно сейчас мужчина хочет завернуть Чонгука в себя, словно в большой отяжелевший с годами тулуп. Как жаждет накрыть целиком собой, вжав в диван, и облепить руками, ногами, рвущейся наружу душой, просунуть ладони под поясницу и затылок, зарыться лицом в изгиб шеи, вдыхая, и лежать так неподвижно, пока оба не вспотеют, одежда не вымокнет от пота, а щеки не начнут полыхать здоровым румянцем от духоты и спаренной температуры нагретых друг другом тел.       — Чонгук. — Получается, скорее, просяще, чем предупреждающе.       В ответ не поддаются. В ответ повышают голос:       — Сколько.       — Не считал.       Это вырывается бесконтрольно, спровоцированное чужим давлением.       Психопомп в коробке, помеченной арабским словом Маат, вспыхивает зелеными ветвями-вспышками, бессовестно обличая откликом на произнесенную ложь.       Чонгук скашивает глаза на камень, тут же поднимая обратно, требовательно осуждая:       — Зачем ты врешь?       Хотя бы потому что действительно не знает.       Как жил тот Тэхён, знавший о смерти Чонгука только по словам на компьютере и бумажках, — единственное, за что мужчина не может ручаться.       Зная себя, он мог бы предположить, что за все полтора года в отдалении тому ему, что никогда не сталкивался с потерей, напрочь отравляющей всё, включая либидо, не сразу, но могло прийти в голову где-то вне дома брать кого-то обезличенного наскоро и неприкрыто потребительски, просто чтобы выплеснуть первобытный половой инстинкт и сделать совсем непреодолимым разрыв между ним и тем, кто до сих пор остается единственным, кому он готов хранить верность, не соблазняясь ни на кого другого.       Мужчина с полной уверенностью может говорить только за себя настоящего.       Полтора года скорби, которые навечно останутся незаживающими шрамами-насечками внутри его головы и грудной клетки, прошли в удушливой прозрачной клетке личного ада. Тэхён был словно горсть песчинок в песочных часах, запертых в стеклянном футляре, переворачиваемом грубыми пальцами будней. Большую часть времени жизнь ощущалась как бесконечная гастроскопия без щадящей седации или снисходительного лидокаина в качестве анестезиологического сопровождения. Полуторагодичная попытка дышать с зондом, просунутым через горло в самое нутро выводить на экран неприглядную изнанку.       Очевидно и ясно как день, что секс в целом и в общем был последним, о чем негоциант думал и чем жил эти невыносимо жестокие дни.       Все те месяцы, которые он прожил со знанием того, что Чонгука удалось вернуть к жизни, мужчина ни к кому не прикасался, просто потому что не хотел. Тело, почувствовав присутствие в жизни другого, всегда пожирающе желанного, упрямо вспыхивало сексуальной энергией только в непосредственной близости от того, кому было когда-то отдано в единоличное владение. Вдали от него можно было питаться только мысленными образами, но картина, увиденная несколько месяцев назад в комнате общежития, словно зарылась в голову вирусом, отравляя попытки открыть рейтинговые файлы тоскующего воображения.       — Затем, что я хочу, чтобы ты ушел отсюда сегодня. — Слова даются легко. Так, словно все, что происходит в этом грешном мире, рождалось, погибало и воскресало ради одной этой минуты. — Будет лучше, если ты поймешь, что в этом времени, сумев спасти твою жизнь, я смог впустить в свою постель других людей. Увеличивая пропасть между нами, чтобы ты никогда больше не захотел заснуть со мной рядом. Я хочу, чтобы ты разочаровался во мне.       Молнии в глазах единственного слушателя оставляют фигуры Лихтенберга расходится ветвистыми шрамами по всем внутренностям.       Чонгук убийственно медленно поднимается с места, с силой опираясь на подлокотники.       Он смотрит неотрывно и так, словно глаза умеют шипеть змеями или предостерегающе рычать пумой. Они оказываются совсем близко, когда мальчишка плавно меняет опору, вжимаясь ладонями в столешницу, задевая чертовы камни и сбитые записки. Он горбится, нависая над столом, и подается вперед лицом достаточно, чтобы у Тэхёна, теперь внимательно упивающегося каждым взмахом чужих наэлектризованных ресниц, перехватило дыхание от теплой волны смешанного запаха, которым так давно не пахнет соседняя подушка.       — Хочешь, чтобы я разочаровался в тебе, Тэхён? — Холод обмороженных до костей букв сыплется льдистой шелухой. — Ты вспарываешь чужие могилы, воруя осколки душ, чтобы на этом поживиться. — Слова произносятся подобно ударам ложки по стенке бокала, расходясь эхом призыва к тишине. Что-то вроде строго твердого «сейчас ты молчишь, говорю я». — Ты трус, выбравший вариант попроще: оттолкнуть, а не оберегать. — Непослушные волосы нападают на лоб, подчеркивая грубость разъяренного взгляда. — Ты педантичный сноб, делящий людей на касты. — Он шумно выдыхает через нос, на мгновение скрипнув зубами. Руки на столе сбираются в кулаки, теперь упираясь в столешницу побелевшими костяшками: — Я никогда и не очаровывался тобой.       И это совсем не ложь.       Негоциант согласен с каждым словом.       Их чувства произошли не из восхищения или благоговения. Они начались сыро, землисто и темно. С трех видов оружия: холодного, огнестрельного и самого мощного из всех — ничем не прикрытой голой правды судеб и сущностей друг друга.       — И это правильно. — Тэхён имеет в виду всё и сразу. Ему не больно, его не задевает. Голос его прост, тих, но тверд. Так даже лучше. Он посмотрит из темноты, не накрывая тенью. Так и должно было быть с самого начала. Так всё и задумывалось изначально. Пусть только живет. Он его заклинает. — Ни моя личность, ни моя судьба, ни мои руки тебя больше не замарают, даю слово. — Продолжая прижиматься затылком к спинке кресла, он держит чужой прожигающий взгляд. Подчеркивает каждое слово ударением, не жалея смысловых пауз: — Но и не ищи грязи в других местах. Взвешивай принятые решения. Не загоняй себя в могилу. Оставь опасные тропы, строй себе светлое будущее.       Резкая злая усмешка срывается с искривленных губ:       — Не замарают, значит. — Чонгук замирает на миг или два. Застывает бушующими водами за секунду до проломанной дамбы. С его глаз окончательно сходит серость, уступая обильной густой краске того насыщенного оттенка, который бывает лишь у глубоко убежденных радикалов-фанатиков, которые надевают пояса смертников и протискиваются вглубь толпы. — А что, если я только этого и хочу в этой гребаной жизни. — Он склоняется еще ближе, давя тяжестью сгущающейся ауры. Губы проговаривают хлестко и едва не по слогам: — Быть с ног до головы испачканным тобой?       Внутри Тэхёна случается сразу много всего.       Слишком много того, что не способно ужиться друг с другом.       Черт его знает наверняка, в чем именно дело, но негоцианта буквально опаляет мгновенная реакция. Дурная, неуместная, подлая, безобразная. Шлепается с макушки к низу живота, заливая алым шею и высушивая горло.       Образы скатываются углями, обжигая лёгкие, и горячими спицами входят прямо в постыдно твердеющий орган, простреливая режущей болью порицающего осознания.       Он хочет его.       Слова. Формулировка. Острота интонации. Голос. Тон. Дыхание. Электрический взгляд. Вздымающаяся грудь. Заалевшие губы. Бьющееся сердце.       Тэхён сумасшедше хочет его сейчас.       И на задворках мутного тумана понимает, что это такой особый трюк. Возможно даже, им владеют все юные боги, сосланные управлять такими, как Тэхён. Их магия может задевать не только пресловутые струны души. Есть чародейство и попроще. Поприземленнее. Соблазнять воздушно-капельным тела, будто украв умение у фольклорных лисиц-оборотней, чтобы всегда добиваться своего.       Кто негоциант такой, чтобы уметь такому противостоять?       Простой человек, который резко втягивает воздух, содрогаясь мелкой рябью статичных помех собственного сознания.       А там горячо, вязко и мучительно ярко. Пальцы бессовестной мысли лезут под одежду, сжимают талию, нащупывают позвонки, собирают естественный пот, влажное топливо сердцебиения, пролезают через ворот к линии волос, вплетаясь, мягко царапая ногтями. У мысли они острые, неосторожные, окаймленные полумесяцами подожженной страсти, смазанные рвущейся в тоске нежностью. Мужчина готов поклясться, что его зрачки заливают роговицу несусветной порочностью возбуждённой меланхолии.       Это нездоровое сочетание.       В сердце, познавшем скорбь, почти сразу встречает противников. Уродливые руки переплетаются с горячими пальцами, ломают фаланги, пачкают черно-алыми разводами чужую спину, талию и загривок, кожа под жестокостью памяти бледнеет, из белой становится серой, из серой — грязно-желтой, а потом рой мух слетается сверху драться с крысами за мертвую плоть, за еду, за жизнь, за подвижность среди уже неподвижного.       Стоны удовольствия накрываются стонами боли. Рай смывается Адом, все полоумно смешивается, воспаляется, хрипы, визг, стон наслаждения, мычание, хруст костей, стон наслаждения, чей-то сардонический хохот, боль, боль, боль…       Тэхён поднимается с места, разрывая цепную связь спаянных взглядов.       Нерасторопным ватным шагом сбегает к барной стойке, вставая вполоборота. Почти спиной.       Прячет лицо, дыхание, зигзаги пота по спине и такую подлую слабохарактерность подрагивающих пальцев.       Часть виски проливается мимо стакана, вторая рука вцепляется в край столешницы, пока плечи горбятся, а дыхание спотыкается о фантомные ямы стрекочущих образов.       Они перевёрнуты с ног на голову, перемешаны толпой искривленных обнаженных геометрических фигур.       Негоциант осушает бокал разом. Жидкость должна обжигать, но ему кажется, что он просто проглотил пустой безвкусный воздух.       Он все еще в комнате.       Рядом.       Дышит.       Упрямый и просветленный.       Кожа смуглая, но порой почему-то кажется белее и белее. У него постоянно розовые губы и проницательный мудрый взгляд. Выразительная улыбка, от которой на щеках мгновенно собираются несколько морщин. Глаза черные и кофейные одновременно.       Он любит ходить босиком.       В холодную погоду выбирает пальто или джинсовую куртку.       Пальто ему чертовски идет.       Ему идет всё. Кроме криков ужаса, приступов боли, пыток, насилия, снежной бледности кожи, холодных плит, статичной груди и утекающей крови.       Под пальто он надевает большие сапоги и свою незаменимую черную шапку, которая даже не прикрывает ушей.       В дождь не использует зонт и обожает ходить пешком.       Он чистюля.       Когда ему что-то рассказывают, а потом рассказ заканчивается, он почти всегда еще несколько секунд сидит тихо на случай, если собеседник не закончил.       Иногда он разговаривает во сне.       Смекалистый. Пытливый. Вдумчивый. Может догадаться до любой загадки в фильме или книге намного раньше, чем ответ на нее постараются подсказать. Смышлен и эрудирован в вопросах, некоторые из которых никогда бы не заинтересовали других.       Он любит историю, географию, французский.       У него светлый разум. Обширный потенциал.       Даже в моменты глубокой радости Тэхён не смог бы высказаться полюбовно на человеческий счет. Он гнал бы каждого из них в шею, но случаются дни, когда негоциант многое им прощает. Из-за Чонгука, который любит арбузы, кроссовки, хоккей, всемирную историю, старые песни, современные фильмы, спать на животе и кричать, не жалея голоса, когда получает удовольствие.       — Ты должен знать, что изначально наша встреча в отеле прошла иначе. — Слова пробиваются через тернистый лабиринт шипов и плотных лиан. На Чонгука мужчина не смотрит. — В первый раз трое нанятых мной людей прицепили тебя к кровати наручниками и пытались заставить тебя думать, что собираются взять тебя силой. Естественно, им было запрещено заходить дальше четко проговоренной мной схемы. Наручники. Ремень. Рубашка. Я пошел на это, потому что ты никого не слушал, и мне нужно было сделать так, чтобы навсегда спугнуть тебя с этого пути. Чтобы ты держался от всего этого подальше, сторонясь как огня. — Капли виски на дне перекатываются полупрозрачными линиями, пока пальцы вслепую вращают бокал в руке. Тэхён смотрит на носы своих ботинок. И не видит ни цвета, ни формы, ни очертаний. — У меня получилось. Ты испугался. Я их прервал. Мы поговорили. Я показал тебе каталог. Взял с тебя обещание никогда больше не лезть в криминал. Ты дал мне его, и я тебя отпустил.       Тэхён будет помнить вечность. Трагикомическая маска. Обманчивый фасад красоты, скрывающий уродства корчащихся от боли эмоций.       Что он тогда думал, его мальчик? Уже тогда, в номере отеля, признал, что это конец? Уже тогда все сразу решил? В одно мгновение, равное каменной застывшей улыбке, не имеющей с радостью ни одного совместного гена?       — Я пользовался хронопластом дважды. Первый раз два года назад, чтобы обернуть вспять твое похищение. А второй раз был сегодня пару часов назад. Этой ночью…       Жизнь — это полный провал.       В мире творится такой постыдный мрак, что даже у самого зрячего сердца туманится взор. Этот туман похож на дым, какой оставляет взрывчатка, сработавшая на очередном теракте. Дым замедляется и вяло, почти потягиваясь, движется вдоль земли или высоко над ней. Сплошная пелена хроники гнусных вещей этой планеты. Иногда человек ее вдыхает, и потом ничего уже не способно унять боль у него в груди. Из груди эти язвы врастают в энергию, и рано или поздно она засоряется настолько, что исцелить ее может лишь смерть.       Всё так.       Сколько его мальчик умирал? Дважды.       Это должно значить хоть что-то хорошее? Что он, возможно, хотя бы немного избавился от дыма внутри себя?       — Ты покончил с собой в своей квартире. Я проснулся и почувствовал. — Мужчина с нажимом бьет себя толстым стеклом бокала в грудь. — Вот здесь. — Он тычется, пока мышцы не начинают стенать от боли. — Когда мы приехали, было уже поздно. Я…       «Я люблю каждую черточку на мысленной стене возле дверной рамы, где отмечался прогресс твоего роста и взросления»       — Я пытаюсь сделать всё правильно.       «Я боготворю всё, из чего ты состоишь: от подкорки до внешнего облика, ты — всё, что мне нужно в жизни, всё, за что я в действительности готов бороться насмерть»       — Я пытаюсь, но все, что получается, это причинять боль тебе и себе. По кругу. Я уже дважды видел твою смерть. Теперь я хотя бы понял, зачем отец меня дрессировал всю жизнь. Ради одного единственного момента. — Тэхён поднимает голову и, несмотря на дневной свет за окном, почти уверен, что встречается глазами с собственным отражением, согласно кивающим, подтверждая внезапно пришедшую мысль. — Чтобы я смог подняться с колен, испачканных твоей кровью, вслепую доехать до дома, вколоть себе транквилизатор и воспользоваться хронопластом.       Боль никогда не пройдет. Память никогда не очистится.       Ему с этим существовать до конца дней. С холодными пальцами, сжимающими бокал и прямым взглядом в зеркальный мир, у которого будет лишь одно побочное отражение.       — Делай что хочешь, Чонгук, живи, как тебе нравится, только не подвергай себя опасности и не накладывай на себя руки. Я сделаю все, что ты скажешь, только не умирай. — Слабость обнажается выдохом и тихой апатией слов. — Знаю, что не должен говорить этого, но я больше не выдержу. Мне не хватит сил. Я могу со всем в мире справиться. — Он простой человек с пушкой и людьми за спиной. В общественной жизни господствующая верхушка, в личной — легкая добыча. — Но не с твоей смертью. Это сильнее меня.       Опавшая тишина оказывается короткой, как выстрел.       Она дергается хлопнувшей дверью, а после застывает в стакане вместо кубиков льда.       Кабинет угловой, окно, у которого стоит бар, выходит на задний двор.       Мужчина на тех же ватных ногах проходит ко второму, чтобы проследить, как меньше, чем через минуту Чонгук вылетает из парадных дверей и, промчавшись мимо курящего Капеллана, поспешно влезает в припаркованную во дворе машину — черная макушка пропадает под крышей, съедающей остатки образа блокирующим куполом мертвой зоны.       Капеллан что-то выговаривает ему вслед, а потом прерывается и раздраженно цыкает, когда мальчишка захлопывает дверь перед его носом.       Уже потом крупный боров, словно чувствуя, задирает голову и сквозь идеально вычищенное стекло встречается взглядом с боссом, задавая немой вопрос.       Тэхён кивает, отпуская.       Капеллан зеркалит, обходит машину, пропадая в ее пасти, и та трогается с места, устремляясь к воротам.       «Больше всего я хочу, чтобы из мужчины ты когда-нибудь стал стариком. Счастливым, довольным стариком, прожившим хорошую достойную и светлую жизнь. И пусть у тебя будет семья, которую сам я никогда не смогу тебе дать. И внуки. И большая гостиная, где все смогут поместиться на шумных праздниках, заполненных запахом запеченного мяса и кремовых тортов»       Когда хвост джипа исчезает окончательно, Тэхён прикрывает глаза и вспоминает все слова, что услышал в этом кабинете за последний час.       Его слова.       — Самая большая загадка моей жизни — чем я мог заслужить любовь такого человека, как ты.       Бормотание срывается с губ полуживыми буквами, больше походя на помехи выдохов, чем на четко выстроенное предложение.       В груди неприятно тянет, указывая на образовавшуюся пустоту, теснящую органы.       Легкие фантомно всасывают остатки чужого запаха.       «Ребенок. Мальчик. Юноша. Молодой человек. Мужчина»       Хосок стучится в кабинет через сотню лет или тридцать минут.       Тэхён не оборачивается, когда дверь открывается, знает, что друг наверняка сначала анализирует пространство. Бегло осматривает развернутый монитор, психопомпы на столе, развороченную папку с разбросанными по полу бумагами.       Откуда она там?       Ах да. Тэхён сам ее скинул в сердцах, пока проходил от бара к окну. Не знал куда деть чувство злости на самого себя. Чувство того, что он постоянно совершает ошибку, червями изъедает голову даже в эту треклятую минуту, пока Капеллан увозит Чонгука всё дальше.       — Я знаю тебя двадцать лет. Ты волевой человек с крепкими нервами. — Хосок начинает, очевидно, издалека и пришел сюда не просто выпить с боссом на пару. Это чувствуется по тону, по интонации, по тому, как много пауз разбросано между предложениями. — Единственная сила, способная делать из тебя нечто разбитое и сумбурное, недавно пронеслась торпедой по лестнице, выскочила из дома и приказала ошалевшему Капеллану немедленно увезти его отсюда. Думаю, ты в курсе, что в доме его больше нет. — Негоциант не кивает. Только крутит пустой бокал медлительно и бессвязно, слепо глядя на цветущие клумбы тетки Ву. — Каплан мне сказал что-то вроде «указывает еще, мелкий засранец, а он мне даже не начальник», а я стоял, Тэхён, смотрел им вслед и, знаешь, что подумал? — Он догадывается. Очередная пауза тут без надобности. — Что начальник. Всем он тут начальник. Включая владельца дома.       Тэхён, наверное, и не сразу замечает, как голова вяло и едва заметно начинает качаться вперед-назад в бессознательном согласии со сказанным.       Были времена, когда осознание чужой власти над собой вызывало дискомфорт и путало карты.       Такой этап действительно был.       И остался надписью на песке. Ее смыло абсолютным смирением и признанием чужого господства. Потребовалось время, но, отработав свое, оно же помогло познать истину: людей полно, над ними, вероятно, есть Бог, любой, всегда одинаково беспринципный, и этот тоталитарный родоначальник монополии знает всех безбожных атеистов в лицо и каждому из них посылает богов помладше, из плоти и крови, как жест подтверждения авторитета и дабы никто не смел смещать устойчивый баланс сил.       К негоцианту, расхищающему чужие сосуды смерти, отправили тоже.       Бог Ким Тэхёна оказался юным, черноволосым, тогда глубоко угрюмым и мстительным. Бог негоцианта любит арбузы, кроссовки, хоккей, всемирную историю, старые песни, современные фильмы, спать на животе и кричать, не жалея голоса, когда получает удовольствие. Этот бог был рождён, чтобы в мире существовал баланс, а умер, свалив гири с чаши, и, наверное, всемирный монополист притащил чертов психопомп руками Мин Юнги ради того, чтобы восстановить то, что было разрушено, вернуть все, как было, и выпрямить погнутое.       Легче ли думать, будто он всего лишь марионетка в больших руках, усыпанных перстнями судеб?       Равнодушно.       Что бы там ни было на самом деле — за переделами человеческого знания — негоциант готов принять любое, в котором его мальчишка здоров, защищен и имеет больше миллиарда шансов на счастье.       Мужчина вдруг кивает сам себе, притворяясь, что ставит точку.       Уходит в сторону бара, хватает бутылку виски и, перебирая обмякшими вибрирующими ногами до кожаного дивана, падает с краю, заполняя в процессе бокал.       Взгляд друга он ловит только после — поверх стекла, когда вливает в себя сразу половину.       Хосок продолжает стоять у закрытой двери и выглядит недовольным. Его странно решительные глаза сканируют закатанные рукава тэхеновой рубашки, сбитую укладку, очевидно пустой взгляд, пузатую бутылку виски на журнальном столике и тот самый граненый бокал, который негоциант сейчас прислоняет дном к кожаному подлокотнику, широко расставив ноги.       — Могу я дать совет?       Тэхён облизывает губы, едва слышно мыча.       Гортанное междометие получается хриплым и мокрым.       Мужчина отводит взгляд к потолку, прислоняясь затылком к спинке. Ему незачем смотреть на друга, он уже по всему его виду и позе понял, для чего тот поднялся и сейчас смотрит так категорично. Тэхён не глуп, он заметил дозревающее несогласие в настойчивых глазах Хосока далеко не сегодня. Сегодня тот, очевидно, наконец решил озвучить свое мнение, за эти несколько месяцев рваными заусенцами мыслей наконец достигшее отметки «окончательно сформированное».       — Я молчал все это время, потому что, во-первых, это не мое дело, а во-вторых, я считал, что ты поступаешь правильно. Но сейчас я ясно осознаю, что ты ошибался. — Энси выговаривает слаженно и уверенно. Явно заочно обдумывал весь монолог. — Это губит его. Это губит тебя. Я все вижу. Знаю тебя давно. И его не меньше. Очевидно, что мне никогда не понять и половины того, что чувствовал ты. Через что ты прошел… тогда. — Тэхён видит только периферийно, как друг меняет позу, вставая по-солдатски, сцепляя руки за спиной. — Я уважал и уважаю твои решения, но сейчас хочу, чтобы ты увидел ситуацию моими глазами. Мне не свойственен излишний романтизм, даже несмотря на мою любовь к поэзии, но я скажу то, что хочу сказать, а ты суди как будет тебе по душе. — Пауза не на формулировку. Пауза, чтобы поймать тишину, подчеркнуть ее жирным маркером и разрушить: — Я наблюдаю за вами с самого первого дня. Когда-то я брыкался и был против него, ты это знаешь, но сейчас во мне окончательно закрепилась уверенность в том, что такова, если угодно, ваша судьба — чтобы один всегда был подле другого. Вы по отдельности рассыпаетесь, как песочные замки.       Негоциант медленно подносит стакан к губам, слегка выпрямляя голову, чтобы осушить до дна, и снова опускается затылком на спинку дивана.       Его полуприкрытые ресницы дрожат, пока голос тихо выдыхает слова шепотом выдоха:       — И всё-таки ты романтик, Энси.       — Только на словах. — Друг в противовес гремит интонациями, тоном и громкостью речи. — А вот ты — сплошное олицетворение надломленной мелодрамы.       Тэхён не спорит.       Коротко, почти неслышно хмыкает, полностью прикрывая глаза и опуская ладони с пустым стаканом на живот вялым обмякшим движением.       — Верни ему место рядом с собой. Если ты все ещё так же рьяно ставишь приоритетом его благополучие и безопасность. — Друг еще не закончил. Слышно, как делает шаги, проходит ближе, равняясь с креслом напротив. — Ты же видишь, что происходит. Он слишком упрям и сверх меры к тебе привязан, мне думается, это уже выходит за рамки подростковой влюбленности. Чонгук сложный человек, у таких всё совсем по другим сценариям.       — Я рассказал ему всё. — Сухое, простое, обреченное.       Хосок не скрывает ни удивления в голосе, ни недоуменной паузы, взятой для осмысления:       — Всё?       — Всё.       — И он поэтому сиганул, как ужаленный, отсюда?       — Я не знаю. — Минутами раньше хотелось пить. Теперь от уже выпитого тошнит. От себя мужчину тоже — тошнит. На языке горчат крепкие ноты зернового спирта, подчистую стирая цитрус, мяту и фантом привкуса налитых кровью губ, что столько раз за разговор кривили в фальшивом оскале, прячущем боль. — Возможно, я его напугал своей откровенностью. Я не хотел говорить про самоубийство, но вышло само.       Хосок как-то крайне тяжело вздыхает и, судя по звукам, падает на подлокотник кресла с другой стороны журнального стола.       — Что ты намерен делать?       Желать. Жаждать. Нуждаться. Хотеть. Беспокоиться. Думать. Вспоминать. Защищать. Спасать. Присматривать. Мучиться. Терпеть. Безошибочно узнавать в тишине. Боготворить.       — Я дам ему время. — И всё, что он только попросит, если посчитает нужным. — Может, зная всё и понимая, что мной руководило и что я на самом деле чувствую, он не будет так радикален в своих поступках.       Друг где-то впереди весьма скептически хмыкает.       Выжидает пару секунд и все-таки озвучивает:       — А если будет?       — Позвони Капеллану. — Тэхён выпрямляет голову, подаваясь вперед, чтобы с грохотом отставить бокал на журнальный стол и опереться локтями о колени. — Если Чонгук поедет на свою квартиру или куда-то в сомнительное место, пусть тут же перехватывает его и везет сюда. Насильно, если понадобится.       Хосок слегка приподнимается, не глядя вынимая смартфон из заднего кармана джинсов:       — Тогда ты заберёшь его?       Тэхён кривит губы, качая головой.       — Это он заберёт меня. Если примет такое решение. — Мужчина не хочет допускать в себе мыслей. Никаких из. Необходимость отпустить, желание вернуть, рычание, шипение, удары. Внутри петушиные бои и рев обезумевшей толпы конкурирующих мыслей разносят болевые спазмы от висков до согнутых колен. — Потому что пока все выглядит и звучит так, будто, что бы ни было сделано, его гибель неизбежна. Вот чего я боюсь. Эта зависимость… — Негоциант накрывает лицо руками, сминая мышцы до профилактической рези. — Она даже в этой перестроенной мной петле тянет его к смерти.       — И именно поэтому ты не пожалел чужой крови, добывая этот хронопласт. Попробуешь снова. Ведь это то, чем ты себя успокаиваешь?       Тэхён думает: да.       Этим и успокаивает. Тем, что, если понадобится, будет пробовать, пока дышит.       Думает: и даже этого мало.       Потому и признается вслух в том, что уже давно определил устоявшейся, не встретившей сопротивления мыслью:       — Я бы расстался со своей жизнью, если бы это помогло спасти его.       Энси, кажется, совсем не удивлен.       — Ну, — судя по голосу Хосок слегка сбрасывает налет торжественной серьезности, позволяя интонации скользить привычно панибратски небрежно, — теперь мы знаем Чонгука достаточно, чтобы со стопроцентной уверенностью предположить, что твоя смерть будет тождественна его. Он не останется здесь без тебя. Этот пацан слишком дурной. — Тэхён поднимает голову в момент, когда Энси пожимает плечами, тапая большим пальцем по дисплею подсвеченного смартфона, и ловит недовольный взгляд друга, нисколько его не пугаясь, назидательно тыча в его сторону указательным пальцем, оттопыренным от корпуса телефона: — Дурной на всю голову. Не спорь. Лучше подумай о том, что рядом с тобой он хотя бы не будет так страдать. И глядишь, вспомнит, что ему нравилось учиться. И в хоккей вонючий свой вернется.       Мужчина думает, что в устах друга все звучит так легко и просто, будто тот уже все-все знает наверняка лучше них с Чонгуком.       — Ты даже не рассматриваешь вариант, где он после всего услышанного и на расстояние пушечного выстрела ко мне не подойдет. — Негоциант хотел бы звучать строже и респектабельнее. Хотел бы ощущать мощь и энергию властителя, что раньше всегда струилась меж пальцев, покорная и раболепная. Но пытаться строить себя, выпрямляя спицы, не получается. Выходит лишь что-то обессиленно тихое, нетвердое, шаткое и очень далекое от чванливой семантики слова «статусность». — А я все еще хочу надеяться, что известие о своей смерти заставит его немного сбавить градус привязанности.       Хосок на это как-то удрученно вздыхает, одаривая снисходительным взглядом:       — Будь все не так серьезно, я бы предложил тебе поспорить на бутылку «Hennessy», — и склоняет голову к плечу — волосы в идеальной укладке с пробором сбоку не двигаются ни на миллиметр, сдобренные гелем, — но у меня еще есть совесть.       Тэхён отводит взгляд, не имея сил спорить, ставить на место или пререкаться.       Он выпрямляется, опадая спиной обратно на диван. Бессознательно жмурится. Чувствует, как от спонтанных вспышек подлой памяти больно сжимает грудную клетку, кроша ребра в желудок неконтролируемыми приступами тошноты.       — У меня перед глазами его изрезанные вены и мертвенно-бледная кожа. — Холодная ладонь вплетается во влажные волосы на загривке, постепенно переходя липкими пальцами к выступающим позвонкам, фантомно ноющим последние пару часов: — В шее каждый раз начинает покалывать, стоит только вспомнить.       — Может, тебе невролога вызвать? — Поймав очередную раздражительную реакцию на чужом лице, Энси подносит свободную ладонь к груди с самым серьезным видом: — Я кроме шуток.       — Еще психотерапевта давай. Может, отец, узнав об этом, наконец отвяжется от меня, сочтя окончательно пропащим. — Раздражительной выходит только гримаса, голос по-прежнему истощенный и выжатый. Но едва начальник охраны открывает рот с очередной бесполезной репликой, негоциант находит вдоволь суровости, чтобы осечь взглядом и повторить нетерпящий нареканий приказ с достаточной ледяной суровостью: — Звони Каплану, Хосок.       — Есть, звонить Каплану. — Тот перестраивается за секунду, сбрасывая накидку друга-самодура. Смартфон с уже явно подготовленным абонентом и подключенной громкой связью издает немелодичный гул исходящего звонка. После двух коротких гудков китаец с японо-итальянскими корнями взрывает монотонность оживленным бойким «извозчик у аппарата!». — И где ты сейчас, товарищ извозчик?       — Я? — Тон мужчины взлетает наигранностью к стеклянным бутылкам на барной стойке. — Я управляю запряженными лошадками и катаю клиента в Центральном парке на Эбик-роуз. Ты слышишь цокот?       Тэхён недовольно вздыхает на большую страсть этого борова праздно болтать не по делу. Хосок же к такому за столько лет привык, но цокота он не слышит, а значит разговор у него короткий:       — Ты головой поехал, друг мой хороший?       — Да, эдакий Рэндл Патрик Макмёрфи. — Он делает паузу, на фоне можно различить цокот поворотника и чей-то призывной клаксон. — А если серьезно, я катаю наследного принца по городу.       Тэхён с Энси не сговариваясь хмурятся. Последний зачем-то утыкается глазами в горящий дисплей, словно это видеозвонок, а не просто старый добрый треп по волнам банальной радиосвязи:       — В смысле Чонгук сейчас с тобой в машине?       — Да, я привез его к общаге, но он не стал выходить из машины. — На фоне у докладчика мягкая тишина, из декораций только сварливый тон да театральная декларация простого изложения: — Сказал мне поколесить, сам надел наушники и пялится в окно уже тридцать минут. Я отсюда слышу, как грохочет музыка. Так что теперь я еще и кучер, если тебе интересно, Энси.       Тэхён выдыхает, сжимая-разжимая кулаки. Взгляд отводится в сторону — поверх плеча, дальнего подлокотника дивана — к нелепым пятнам разбросанной по полу бумаги.       — Понял. — Хосок, судя по голосу, всем сыто доволен. — Если он после попросит вернуть его в общежитие, доставь без вопросов. Если назовет адрес квартиры или любой другой подозрительный маршрут, запирай двери и вези его насильно обратно в особняк. То же самое в случае, если во время наблюдения заметишь, что он сам намылился в свою квартиру или другое сомнительное место. — Тон обрастает необходимым металлом. Доспехи критической серьезности, всегда несущие службу даже на фоне шуточек, существующих только лишь за тем, чтобы разбавлять суровость будней. — Заталкиваешь его в машину и везешь. Прямой приказ Тэхёна.       — Усёк. — Каплан на том конце отзывается под стать. Минус сварливость и театральщина. — Будет сделано.       — А пока покатай ребенка, не психуй.       — Да я так, ворчу для проформы. — Телохранитель-извозчик снова включает поворотник. Звучит беззлобно и сговорчиво, выдавая истинное настроение: — Мне же лучше, хоть не на одном месте сидеть.       — Ну вот и кайфуй. — Хосок подносит смартфон микрофоном ближе к лицу: — До связи. — Сбрасывает и, несильно постучав потухшим корпусом по подбородку, устремляет многозначительный выразительный взгляд на притихшего друга. — Я ж сказал: дурной он на всю голову. Любой другой, если бы тому сказали, что он потенциальный смертник, уже бы прочь сиганул, не желая даже просто отсвечивать в тачке криминального авторитета, а твой вон, — Энси вскидывает руку, не глядя тыча куда-то в сторону окна, — покататься решил, подумать.       Тэхён на это только сгибается опять, упираясь локтем в колено, и накрывает свободной ладонью шею. От щекочущих покалываний это не избавляет, но хотя бы помогает перекинуть внимание с боли на другие ощущения.       Хосок там на кресле очевидно наблюдает, через минуты выдавая вполне серьезное:       — Может все-таки невролога?       Негоциант меняет затекшую руку, продолжая бесполезный массаж, не поднимает взгляда и не облачает ни во что тон:       — Иди к дьяволу, Энси.       Звук визгливого хлопка оповещает о том, что друг плюхнулся в кресло по-человечески:       — Да я как бы на него работаю уже.       Тэхён невесело хмыкает.       Мальчик, который дружит с Богом, спал с Дьяволом.       Какая ирония.       Следом за ней миллиардное по счету осознание прошибает почти даже буднично.       Нет и не будет другого человека на всей чертовой планете и за ее пределами, которого негоциант когда-либо предпочел бы себе в пару взамен этого возмутительного и до сумасшествия кардинального ребенка, выросшего в мужчину.       Он готов сделать что угодно, чтобы его спасти.       Может быть — мужчина допускает это вполне трезво и осознанно — он и живет на этой грешной земле лишь для этого. Чтобы быть запасным парашютом, аварийным снаряжением, кислородной маской, спасательной шлюпкой, высокоактивной броней, никогда не разряжающимся телефоном. Может быть, в этом и есть вся суть. Вселенная послала Чонгука сюда не для того, чтобы он сбалансировал уровень раболепства перед ликом божественного. Его послали для чего-то другого. Иной цели, задумки. А Тэхён — просто маленький человек с пистолетом и навыками выживания, которого приставили к мальчишке неспящим стражем, призванным оберегать и вытаскивать с того света, вновь и вновь восстанавливая баланс сил в большой войне до тошноты знакомых оппонентов — Света и Тьмы. И как это, должно быть, забавно, что главной охранной пешкой для юного бога стал Ким Тэхён, рожденный и воспитанный во тьме, для тьмы и самой Тьмой. Знали ли они там, наверху, что все так получится, когда отправляли негоцианта родиться на целых девять лет раньше, чтобы он успел освоиться, разобраться, поднатореть в вопросах выживания, защиты и безопасности? Рассчитывали ли они на то, что выбранный ими сторож так глубоко и терзающе полюбит их юного посла доброй воли?       Наверняка. Они же нуждались в хорошем хранителе. А человек ведь так устроен, что все у него о себе: и голод, и самосохранение, и зацикленность. Но есть одна лазейка, всегда срабатывающая на ура. Ею так легко перепотрошить весь биологический замысел изжеванного эволюцией хомо сапиенса. С ним все становится в разы проще, когда дело касается любви. Защищать достаточно сильно, напрочь самоотверженно и бездумно не в свою пользу человек способен лишь того, кого безгранично и до глубины души любит.       Это известный факт.       Добро и Зло.       Свет и Тьма.       Чертовы вечно сражающиеся праотцы Вселенной.       Всё как всегда просчитали.       Или, быть может, просчитались.       Если Чонгука вели светлые, Тэхён, очевидно, воспитывался и вербовался невидимой рукой темноты. Может, их нарочно столкнули той черной дождливой ночью. По бойцу от каждой стороны, чтобы обе надеялись на победу своего.       Зло ожидаемо одержало верх. Тэхён Чонгука убил уже дважды.       А потом дважды обратил ужас вспять, вернув к жизни.       Можно ли в этом контексте утверждать, что он отныне дезертир и перебежчик?       Боль с затылка кольцом смыкается на лбу, лизнув виски.       Хосок что-то говорит, Тэхён жмурится, еще раз пересчитав все странные мысли своей воспаленной головы.       Чонгук живой. Чонгук слушает музыку. У Чонгука бьется сердце.       Мальчик, который понимает Бога, смог принять и Дьявола.       Алкоголь внезапно ударяет в голову слишком рьяно.       С чего бы?       Ах да.       Когда этот так называемый Дьявол ел хоть что-то, кроме червивых плодов своих ненадежных решений?