Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 1.

- Анита, не уходи, пожалуйста. Вдруг она опять проснется. - Жак попытался налить себе еще из большой бутылки мутного стекла, но руки слушались плохо. Это было не удивительно, учитывая, что в бутылке плескался самогон. Анита отказалась даже от вина, чувствуя, что хоть кто-то в маленькой компании должен оставаться трезвым. Жак вызывал у нее сочувствие пополам с раздражением, и проверять, что будет, если и она напьется, совершенно не хотелось. - Она переселенка, - сообщил вдруг Жак, хотя его не спрашивали. - Француженка. Знаешь, где это? - Нет. - Неважно. Другой мир, двадцатый век. Там еще смещение по времени выходит... В общем, на них напали. Другая страна, сильнее и наглее. Тереза работала в госпитале. Несколько раз к ним обращались из Сопротивления. Привозили раненых, о которых лучше было не знать, кто они и откуда. Какое-то время им везло. А потом, видно, кто-то настучал... Дальше понимаешь, да? Ты же знаешь, если человек оказался здесь, значит, в своем мире он умер? Анита молча кивнула. Она боялась, что если скажет хоть слово, то расплачется. Сколько таких историй рассказывали шепотом в ее присутствии, думая, что она еще слишком мала, чтобы понять. - Понимаешь, - сказал Жак, - когда она оказалась здесь, то была в таком состоянии... Когда мы начали встречаться, доктор Кинг мне все рассказала, красочно и с подробностями, - он передернулся. - Чтоб, значит, я не вздумал к ней лезть. Как будто я не понимал. Полтора года она даже прикоснуться ко мне не могла. И еще, наверное, несколько лет бы понадобилось, но повезло. Есть один такой парень, колдовать умеет... Нет, у них ничего не было. Хотя, знаешь, я бы даже не возражал, лишь бы ее наконец отпустило. Вот только тогда она позволила себя обнять. Анита снова кивнула, ей хотелось выть, орать и крушить все, что под руку попадется. Неужели я никогда не забуду, закричала она мысленно, неужели это навсегда? Жак, видно, что-то почувствовал и поднял на нее глаза, такие же мутные, как бутылка на столе. - Почему так? - спросил он. - Вопрос идиотский, но я все равно завтра не вспомню. Знаешь, считается, что если человек страдает, это вроде как ему зачтется. Ну, если он злодей, перебил кучу народа, как... как тот мой знакомый. Пусть не за деньги, а за идею. Так вот, если он страдает, то получается, что он хоть немного это все искупил. Или как... другой мой знакомый. Очень умный, очень добрый к своим, но иногда он такие вещи говорит и делает... Не дай бог оказаться не на его стороне. Он, знаешь, так умеет смотреть... - Жак, может, тебе хватит? - Я уже всё. Я так просто, думаю вслух. О чем это я? А, да. Если вот этот, который умный... Знаешь, он классно играет в шахматы. И не только шахматными фигурами. Так вот, если такой страдает, то, выходит, все, что он плохого сделал, не считается? Я имею в виду, а как же Тереза? Она-то что должна была искупить? Я не понимаю. Черт, опять нажрался. Что я ей завтра скажу?