Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 1.

- Падре, простите. - Что такое? - Я подслушивал. Торо крякнул и отставил кружку. Разговор происходил в опустевшей трапезной. Ужин закончился, и пожилые братья разбрелись по своим делам - кто на пост при воротах, кто по кельям, кто в храм - готовиться к вечерне. - Сынок, - вздохнул Торо, - конечно, похвально, что ты признаешься, но можешь объяснить, какого демона ты это сделал? - Я хотел знать, чем все закончилось, - тихо ответил Серхио, глядя в стол. - И это все? - Не совсем. От него просто несло... не знаю, как сказать. Много чего. Тоска, позор, страх... Он хоть и сказал, что потерял стыд, но на самом деле... он с самим собой жить не может. Подумывал руки на себя наложить, но духа не хватило. Потому и пришел сюда - куда врата выведут, там и будет отбывать свое покаяние. - Так ты опять чувствуешь других? - Уже давно. Не говорил просто. Боялся, что не захотите со мной возиться. - В следующий раз говори сразу. Так мне проще будет помочь. - Вы меня не накажете? - А ты после этого перестанешь подслушивать? - Я... правда больше не буду. - Хотелось бы верить. Ты же понимаешь, человек раздевается донага. Я ему как лекарь, передо мной приходится. Но зачем постороннему видеть его голую задницу? - Падре, - тихо попросил Серхио, - накажите меня. Торо вздохнул. - Сынок. Для тебя это, кажется, что-то такое... К раскаянию, скажем так, отношения не имеющее. Ты привык быть вечно виноватым и вечно наказуемым. Я знал таких бедолаг, это затягивает сильнее фанги. У некоторых это только душевное. У большинства - еще и телесное. Но за этим идут не в монастырь. Ты меня понимаешь? - Простите, - еле слышно прошептал Серхио. - Прощаю. А теперь, - добавил Торо, явно стремясь сменить тему разговора, - прежде чем мы вернемся в скрипторий... Ты же знаешь, я не всю жизнь просидел в монастыре. Бывал и в столице, вращался, так сказать, в обществе... рассказ маэстро Карлоса напомнил мне одну театральную байку. Хочешь? Серхио молча кивнул. - Был в Погорелом театре один режиссер, - начал Торо. - Старый, заслуженный, великий. Любимец публики. И при этом запойный пьяница. Естественно, дирекция как могла его прикрывала. Да и труппа тоже. Его, как ни странно, любили. Он был, как говорится, с закидонами, но не тиран и не сволочь. И продолжалось это годами. Пока однажды во время премьеры, когда в зале яблоку негде упасть, с галерки народ чуть не валится, правительственная ложа забита... Короче, посреди второго действия, в самый трагический момент, распихав героя и злодея, вышел он на просцениум, посмотрел в зал. Вслух удивился, отчего это в туалет такая очередь. После чего расстегнул штаны и помочился в оркестровую яму. Прямо в валторну. Переждав приступ истерики, случившийся с Серхио, настоятель добавил: - А теперь, если ты действительно раскаиваешься в своем поступке... и не в наказание, а просто для пользы дела. Пойди и отмой святого Франциска.