Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 1.

- Ты хотел что-то сказать, - раздался сверху голос Аан, и это был не вопрос, а утверждение. - Говори. Кантор лежал лицом вниз на рабочем столе, и каждое прикосновение старушечьих рук обжигало его босую ступню. Видеть друг друга они не могли, и Кантор был этому несказанно рад. - Я хотел сказать о том, что ты говорила в прошлый раз, - мрачно заявил он. - Насчет моего имени и вообще. Ты просто не понимаешь. Не сочти это за неуважение, - добавил он, - или что я до сих пор такой дурак, каким был в двадцать. - Не сочту, - заверила его шаманка, и одновременно будто искра проскочила между его голыми пальцами, - говори. - Диего назвала меня мама, - сказал Кантор, - в честь своего отца, которого очень любила. Он был хорошим отцом и достойным человеком. Почему я должен его стыдиться? Нет, - добавил он поспешно, - ты этого не говорила, это уже я сам. Но все равно - почему? Жизнь жестока даже в богатых и благополучных странах, и она дважды жестока в Мистралии. С чего бы нам быть мирными и благодушными? И с чего бы такими быть нашим святым? Мы вечно начеку, вечно с рукой на рукоятке ножа - потому что иначе не выжить. Один твой промах - и погибнешь не только ты, но и твоя жена и дети. И Сантъяго, в честь которого назвали меня и моего деда, жил в жестокой, бедной и опасной стране, так сказано в Святом писании. И бог, по стопам которого он шел, тоже был жестоким. Горячая ладонь легла на свод его стопы, и он снова почувствовал сильное, но еще терпимое покалывание. - Понимаю, - сказала Аан, нажимая пальцем в какую-то только ей ведомую точку. - А после войны ты собираешься вернуться на родину? Кантор растерялся. - Я об этом не думал, - признался он, - не думал, что доживу. - А твоя мать живет там? - Нет, - ответил Кантор, - в Галланте. Играет в столичном театре. Ей там нравится, потому что это тихая страна. Воевать они не любят. И за это их у нас презирают, добавил он мысленно. А еще называют огромным борделем. Хотя это не мешает нам посещать их страну. И это действительно тихая страна. Там, в общем, не обязательно всегда носить с собой пистолеты и спать с ножом под подушкой. На душе у него стало муторно. В продолжение всего разговора старуха ни разу не возразила ему. И все, им сказанное, было правдой от первого до последнего слова. Но каким-то непостижимым образом получалось так, что он оправдывается - не перед ней, а перед самим собой. - Мне надо будет подумать, - произнес он, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно более небрежно и не замечая, что цитирует любимую поговорку короля Шеллара. - Аан, - донесся с улицы детский голос, легко проникший через щербатую дверь, - сын чужого шамана у тебя? - Да, - ответила старуха, не прекращая своего занятия, - и он скоро освободится. - Как освободится, - сказал ребенок, - пусть приходит к дому собраний. Его зовет отец.