Мешок с лоскутками

       — Простите, ваша милость? — не поняла мать, отец же как-то странно хмыкнул.        — Дом, — повторила сира Вероника, мечтательно прикрыв глаза. — Не казарма и не замок, а нормальный дом нормальной семьи. Надеюсь, я вам не сильно буду мешать, — прибавила она чуть ли не смущённо.        — Вообще не помешаете, — заверила её мать, и отец энергично кивнул, подтверждая. Он, наверное, рассчитывал, что вечерами можно будет поболтать с чародейкой-наёмницей о том, где она была и что видела.       Ну-ну. Линда вот ожидала, что её патронесса зароется с головой в свои тетради и чертежи, так что в столовую её придётся волочь едва ли не силой, невзирая на вопли: «Да сейчас, сейчас, вот только эту схему закончу!» Однако, к её безмерному удивлению, Вероника на следующий же день потащила её в кондитерскую к Россову дядьке, чтобы вручить ему от имени племянника три пары очень красивых каменных пластинок в слоистых полупрозрачных разводах и со столбиками закорючек-рун, покрытых цветным лаком: «Это защита от сглазов и проклятий, лучше всего повесьте в лавке. Вот это зачаровано на умеренный холод, а это практически на заморозку. Вот свидетельство от отца Вернона, жреца Сот, что таблички зачарованы исключительно для охраны дома и сохранности продуктов и никакого вреда людям не нанесут». Почтенный кондитер, сражённый заботой племянника, разевал рот, как вытащенный из воды окунь, а его старшенький всё лез к сире Веронике ручку облобызать, так и норовя сдвинуть рукав повыше, отчего Линде отчаянно хотелось треснуть его по мясистой шее и рявкнуть: «Куда намылился? Это моя покровительница!»       Кстати, пару очень похожих пластинок сира Вероника вручила и отцу Линды, с нажимом посоветовав повесить их в передней. Вместо картин, да. Ещё она, разумеется, приобрела (опять-таки прихватив с собой Линду для походов по лавкам) гномскую горелку из «безопасных», то есть таких, которые не опрокидываются даже от сильного толчка, разве что кто-то намеренно затеял бы её уронить — тяжёлую, приземистую, с массивной решёткой, которая выдержала бы, наверное, полное ведро, вздумай кто-то согреть его не на кухонной плите, а на горелке с горным маслом. Ещё был куплен чайник вроде того, какой имелся у сиры Вероники в столовой новой крепости. И чайник заварочный. И кружка вместимостью почти как пивная. И здоровенная коробка настоящего чая. И жестяная банка в бабочках и цветочках — само собой, не пустая. «Кажется, — подумала Линда, помогая разгрузить и расставить всё это добро, — Рита полюбит мою покровительницу как родную прямо сейчас, а матушка — после отъезда, потому что ничего из купленного сира Вероника с собой в Волчью Пущу точно не потащит».       А вообще, когда чародейка уже устроилась, её присутствие в доме почти и не ощущалось: она выходила к столу, оставалась поболтать с отцом после ужина (Рита, прихватив вязание или шитьё, садилась рядышком и слушала их разговоры, словно сказки), разок-другой — не очень охотно, откровенно уступая просьбам хозяйки дома, — но составляла-таки компанию матушкиному картёжному «клубу», чтобы Марта Рденрант могла похвастать подругам живущей в её доме настоящей знатной сеньорой, покровительницей дочери. Но в остальное время Вероника, как Линда и предполагала, либо просиживала за столом, без конца считая и чертя, либо валялась с книгой на кровати, довольная и расслабленная.       Пока не приехал из Волчьей Пущи её жених.       Люциан Меллер явился точнёхонько к ужину, извинился, что без предупреждения, и на полуупрёки-полуизвинения, что никого на ужин не ждали и придётся ему есть простой жареный картофель с шкварками, ответил со своей фамильной неотразимой улыбкой:        — Ох, госпожа Рденрант, после трактирной стряпни вы меня вздумали пугать домашней картошечкой на свежем, не прогорклом сале? Да в «Ведьминой плотине» ваша старшая дочь с такой нежностью вспоминала, как готовит её невестка, что я просто не мог устоять перед желанием лично убедиться в кулинарных талантах госпожи Рденрант-младшей.       Он поцеловал ручку матушке, потом полыхающей щеками от комплиментов Рите (Михель, по счастью, был на службе, а то бы приревновал жену, пожалуй), с Линдой, как и с отцом, поздоровался за руку, а Веронике вообще только поклонился. Пришёл он, само собой, не с пустыми руками, и на столе, кроме картошки и солёных огурчиков, встал, красуясь, торт с какой-то непривычно-тёмной, казавшейся почти чёрной глазурью, украшенной завитушками обычного масляного крема.        — Это чоко-атль, новинка из-за Закатного океана, — пояснил Меллер, разливая по спешно протёртым парадным бокалам лёгкое розовое вино «для дам» и чуть зеленоватую жидкость для отца и для «тех, кто дамами себя не считает». Для Линды с Вероникой, в общем. — Осторожно, очень крепко, — предупредил он. — А плоды чоко-атля тамошние жители сушат, толкут в порошок и заваривают кипятком, добавляя соль и перец. Но наши кондитеры решили, что с сахаром и сливками он гораздо вкуснее. Попробуйте, мне понравилось.       Линде торт тоже понравился, особенно лёгкой горчинкой, отбивавшей приторную сладость. И очень крепкая настойка с травяным привкусом понравилась, напомнив бальзамы Серпента. А вот как смотрела на жениха сира Вероника, не понравилось совершенно.        — Мои родители приехали из Горючего Камня, — сказал он, в упор не замечая её недовольства, — и прямо-таки жаждут наконец познакомиться с вами, Вероника.        — И желательно бы не прямо в храме, а немного раньше, — чуть усмехнувшись, кивнула она. — Разумеется. Когда?        — Да хоть завтра. Линда, — он вслед за сирой Лилией назначил фаворитку своей невесты какой-никакой родственницей и начал звать её просто по имени, — я могу пригласить и вас?        — А я вам зачем? — удивилась она.       Мать глянула на неё так, словно очень хотела треснуть ей по затылку, да при гостях неловко. «Это же Меллеры, дура! — так и читалось на её лице. — Ты должна радостно взвизгнуть и бежать со всех ног, пока они не передумали с тобой знакомиться! Понятно, что одеваться их сын будет, как и раньше, у Ворта и Регис, но ты же побываешь в их доме по их официальному приглашению. Вся «низовая» часть Гильдии перемрёт от зависти».        — Вы просто благотворно влияете влияете на Веронику, — с самым серьёзным видом пояснил Меллер. — Она стала гораздо спокойнее и терпеливее.        — Да-да, — ехидно откликнулась та. — А до этого я прямо на людей бросалась. Вы бы хоть сначала выяснили, почему я Зима, Люциан, а потом болтали эти благоглупости про спокойнее и терпеливее.        — Разве не потому, что морозная чародейка? — спросил отец, поглядывая на бутылку с зеленоглазой настойкой с видом «А не повторить ли нам?»        — Нет, — Вероника придвинула к жениху и свой бокал, и Линды, а отцовский Меллер и сам сообразил переставить поближе. — Потому что рыбина мороженая — вежливая аж до оскомины и хрен поймёшь, в каком она нынче настроении.        — Это кто вас так? — изумилась Рита. Вообще-то она сидела мышкой и в разговоры не лезла, но тут возмутилась. Очень ей нравились и чай, и орешки в сахаре, и подаренная подвеска с красивым зелёным камушком, и даже, кажется, сама сира Вероника, ничуть не заносившаяся со своим титулом прямого вассала барона Волчьей Пущи.        — Неважно. Главное, что он не одинок в этом мнении.        — Ну да, — признала Линда, слышавшая про Зиму и такое. И не такое тоже. Она перевела взгляд на Меллера, разливавшего настойку, а потом и вино для матери с Ритой, и спросила, как обычно сделав лёгкое усилие, чтобы назвать его просто по имени: — Люциан, а вы уверены, что ваши родители захотят меня видеть?        — Матушка особо настаивала, — ответил он серьёзно, на этот раз действительно серьёзно. — Я так понимаю, отец вцепится в Веронику и начнёт выяснять, что ещё может придумать морозный маг для лучшего сбережения муки и круп, поэтому матушке придётся пытать вас.        — Щипцами для завивки, — фыркнула Вероника, и все засмеялись.       И кажется, только Линда заметила, что у чародейки с языка так и рвётся какая-то гадость, но на то сира Вероника и звалась Зимой, чтобы заморозить всё, что угодно. Собственный язык в том числе.       Дом у Меллеров-Веберов оказался богатый, но вовсе не роскошный. Тёплый, светлый, удобный, обставленный в излюбленном стиле Линды «Практично и основательно» и даже не особенно большой. Так же, с виду скромно, хоть и очень недёшево, одевались и родители Люциана, и его дядя, и кузены-кузины, и только дядин супруг (Вебер же!) щеголял в наряде, чуточку слишком смелом для его лет и сложения, да сам Люциан не отставал от старшего родственника. Так что матушка зря металась от шкафа к кровати, на которой были разложены почти все имеющиеся у дочери платья, словно это Линде, а не её покровительнице предстояло знакомиться с роднёй жениха. Линда настояла на своём выборе и не ошиблась: платье на госпоже Меллер оказалось в такую же косую полоску и почти того же фасона, что у неё. И вообще, Линда натравила мать на сиру Веронику, которая, кажется, собралась одеться как наёмница. Услышав про штаны и саржевую рубаху, матушка бросила перебирать дочкины платья и убежала уговаривать её милость одеться как полагается хорошо воспитанной девице. В штанах она пусть в собственной гильдии ходит, а из одного приличного дома в другой приличный дом ехать следует прилично одетой!       В общем, после первых минут неловкости и смущения Линда почувствовала себя довольно свободно, потому что никто ей указать на её место не пытался, даже сира Мелисса, приёмная дочь младшего баронского брата, и никто не подчёркивал разницу в статусе и благосостоянии. Наоборот, ей показалось, что её степень подмастерья Меллеры и Веберы вполне оценили, как и манеру одеваться, и вообще манеры.       С сирой Вероникой было… сложнее. Она, ещё выходя из присланной за нею кареты, на глазах превратилась в ту самую мороженую рыбину, по которой хрен поймёшь, в каком она нынче настроении. В общем, матери Люциана она точно не понравилась, да и отец его явно ждал кого-то вроде сиры Клементины, нищей дворяночки с вот таким гонором, но с потаённым желанием получить за свой титул мешок денег и как всем показать!.. а нарвался на ведьму ледяную, которой не нужны ни наряды, ни украшения, ни прочие приметы богатства, а только книги, книги, книги и наставники, которые научат в книгах этих разбираться. Линда-то её отлично понимала: сама всю жизнь норовила ухватить ещё хоть щепотку знаний, научиться ещё хоть чему-нибудь в своём ремесле; в неполные двадцать захотела стать подмастерьем и мечтала в тридцать — ну а вдруг? — получить звание мастера. Но у старшего Меллера видимо, не было в семье девушек, которые требовали разрешения стать хотя бы вольнослушателями, как сира Лилия, и на сиру Веронику он смотрел, чуть ли не хмурясь. Нет, лицо он держать конечно умел и вообще… Меллер же с фамильными меллеровскими талантами. Но даже Линда видела, как между его бровями так и пытается залечь тревожная морщинка.       Они расположились в маленькой полукруглой гостиной, и сира Мелисса завела с Линдой разговор о Волчьей Пуще, в которой давненько уже не бывала… надо бы съездить, пожалуй, детей познакомить с кузинами-кузенами. Похоже, сир Ламберт немного времени проводил с детьми, тем более приёмными, потому что сира Мелисса скорее была Мелиссой Ферр, в матушку свою. Они с Линдой очень мило поболтали, особенно когда сира Мелисса рассказала байку-другую времён своего детства, немалой частью проведённого в дедовских цехах. Линде, разумеется, тоже было что рассказать, и через четверть часа они общались уже как не очень близкие, но вполне друг другу интересные и приятные знакомые.       Сира Вероника однако приятельствовать ни с кем не собиралась. Она сидела в кресле, не опираясь ни на спинку, ни на подлокотники, и с вежливо-равнодушным видом очень коротко отвечала на вопросы. Только отвечала на вопросы, так что старший Меллер в конце концов спросил, ободряюще улыбаясь:        — Неужели вы настолько нелюбопытны, сира? Вам совсем ничего не хочется узнать о своём будущем супруге?        — Консорте, — поправила она, и госпожа Меллер, не сдержавшись, поморщилась. — Ну, кое-что я и правда хотела бы знать. Люциан, когда вы собирались рассказать мне о сыне?       Тот удержал лицо, хотя на лице этом мелькнул совершенно ясный ответ: «Никогда. Вот вообще не собирался».        — А что вам за дело до моих детей? — легко, внешне легкомысленно даже спросил он. — Вам их не растить, вы их, собственно, никогда и не увидите.        — А если лет через пять Гирион заморозит надоевшую овсянку? — Ого, она даже имя узнала? Впрочем, Гильдия наёмников вроде бы состояла в неплохих отношениях с Ночными, так что Ночные наверняка собрали для Зимы во-от такую папку со сведениями о любовницах-любовниках Люциана Меллера.        — Тогда я обращусь к своему кузену в ордене Пути, — ответил старший Меллер.        — А! — с досадой отозвалась Вероника. — Простите, про экзорцистов я не подумала.        — Не люблю, когда мне врут, — сказала она, без видимой нужды постукивая посохом по мёрзлым булыжникам, едва прикрытым тонким слоем снега — штрафы за не почищенные улицы ещё подросли, и старосты, нанимая подёнщиков, заставляли их соскабливать снег до самой мостовой. Возвращались они пешком, потому что сире Веронике определённо требовалось сбросить напряжение и раздражение после вежливого допроса и не случившегося скандала. Линда тоже была не против пройтись по редкому для конца зимы лёгкому морозцу при ясном небе. Ей мороженую рыбину изображать не приходилось, но она отсидела себе всё, что ниже поясницы, и потому охотно поддержала покровительницу, когда та отказалась от кареты.        — Молчание обычно враньём не считается, — аккуратно отозвалась Линда. Ей тоже не очень понравилось, что младший Меллер не удосужился сообщить невесте о сыне с левой руки. Но с другой стороны, не обратилась бы Вероника к Ночным, она бы о мальчишке вообще не знала. Мать этого Гириона или родители Люциана растили бы бастарда на деньги Меллеров, и никакого ущерба Радужному озеру он бы не причинил. Разве что лет через пятнадцать прикатил бы туда почти уже взрослым и сказал: «Добрый день, сира. А я сын вашего консорта и сводный брат ваших детей». Впрочем, на Радужное озеро он в любом случае никаких прав не имеет.       Вероника непонятно хмыкнула.        — А знаете, что самое смешное? — сказала она, хотя Линда ничего смешного в этой истории не видела вообще. — Эта девушка отказалась признать отцовство Меллера, раз уж он отказался на ней жениться. Теперь у Меллеров — какой скандал! — растёт не приличный признанный бастард, а просто ублюдок. Подозреваю, что это одна из причин, почему Люциан Меллер уехал из Горючего Камня на задворки королевства.       Линда в изумлении чуть не прозевала накатанную-таки сорванцами на почти голых камнях ледяную дорожку, в последний момент шагнула в сторону.        — И кто она? Единственная наследница отцовских капиталов?        — Художница, от которой родня официально отреклась, — фыркнула Вероника. — Сами понимаете, художники же все сплошь развратники. Даже если рисуют розочки и котят на почтовых карточках.        — А она рисует почтовые карточки?        — Это верный заработок, — пояснила сира Вероника. — Платят за карточки не так много, но берут всё, что нарисуешь. Это не пейзажи или натюрморты пытаться продать, и тем более не парадный портрет, от которого отказался заказчик. А ещё она мечтает стать когда-нибудь второй Летицией Хорн и время от времени посылает в издательства иллюстрации к уже изданным книгам. Пока безрезультатно. Вообще, — задумчиво проговорила она, — рисует Хайбренн неплохо. Слащаво немного, но к романам Оливии Мелиссы слишком реалистичные картинки и не подойдут. Да и привычка рисовать котят наверняка сказывается.        — И на эти деньги она живёт с маленьким сыном? — Эта художница была конечно дура упрямая, но Линде стало её жаль. Хотя сестёр до третьего колена жалела она сильнее — наверняка Хайбренн своим уходом в художницы втоптала их репутацию в такую грязь, что не скоро отмоются.        — Ей открыли в Доме Халната счёт для Гириона, она какое-то время гордо пыталась его не трогать, однако маленьким детям нужно хорошо кушать и тепло одеваться, а ещё они частенько болеют, так что бедная Хайбренн бесится, но то и дело снимает деньги со счёта.        — А, — с облегчением сказала Линда, — тогда другое дело. Всё-таки Меллеры мальчишку не бросили.        — Я так понимаю, ей без конца повторяют предложение не маяться дурью и признать Люциана его отцом. Пока она держится. Пока, — с кривой улыбочкой уточнила Вероника, — на улице её сына не начали дразнить ублюдком. Вот станет постарше, держаться будет труднее.        — А зачем ей вообще держаться? — не поняла Линда.       Чародейка улыбнулась совсем уж вымученно.        — В Академии почти всем приезжим предлагают покровительство, — каким-то странным тоном проговорила она. — Двое-трое детей для Почтенных или Высокочтимых — и тебя официально примут в семью, а это статус, это безопасность, это фамильные библиотеки и ещё много других сладких плюшек. Вот только на своих детей ты не имеешь никаких прав. Это не твои дети, это имущество семьи, и распоряжаться им будет глава. Мне повезло, я слабенький маг и в плане свежей крови никого не интересовала. Меллеры в Срединных землях такая же Старая семья, разве что не магическая. Как только Хайбренн даст согласие на то, чтобы её сын носил фамилию Меллер, сына она потеряет.        — Думаете, отберут? — усомнилась Линда.        — Ну зачем же так грубо? Просто художница, рисующая почтовые карточки, в жизни не даст сыну такого образования, какое могут себе позволить Меллеры. Она же не враг мальчику? Почему он должен лишаться возможностей, которые может предоставить ему отцовская семья? Ведь с хорошим образованием устроиться в жизни куда легче, правда?        — Ну… да, — пришлось признать Линде. — А разве она не фаворитка, которой можно просто приказать?        — Нет, от кольца она тоже отказалась. Бедная дурочка вообще не в меру принципиальна: или несите браслеты, или подите вон. Видимо, ей кажется, что если отец позволил ей оставить фамилию, то она всё ещё состоит в прежнем круге. А что её не принимают ни в одном из прежних домов, так это она сама, вольный творец, не желает общаться с убогими мещанами.       Линда покачала головой, вспомнив сына сиры Клементины — ей ведь без вариантов придётся отдать мальчишку отцу, и как-то его встретит законная супруга сира Кристиана? Гириону будет чуть легче — даже Озёрный от Горючего Камня далеко, не то что Волчья Пуща. Но всё равно наверняка найдутся желающие ткнуть его носом в не ту сторону простыни. А если он унаследует материн нрав и гонор не по карману… Интересно, на что рассчитывала Хайбренн, когда рожала не то что без брака, но даже без кольца на пальце? Всерьёз надеялась, что парень из богатой, известной и влиятельной семьи на ней женится? На художнице, официально изгнанной отцом? Очень смешно. Даже Летиция Хорн, при всей её известности и собственных деньгах, всего лишь фаворитка Рутгера Вебера, а не супруга. Супруг у него Алекс Меллер.       А кольцо на пальце было знатным геморроем. Престиж, конечно, и всё такое, но ради него вечно приходилось выслушивать то, что молодые должны были бы сказать друг другу, но почему-то вываливали на Линду.       Это Люциан Меллер пригласил её в кондитерскую на «поговорить». Очень приличное место, без всяких отдельных кабинетов и комнат наверху, но Линда вздохнула, деликатно потыкав ложечкой что-то студенисто-дрожащее в сахарных розочках:        — Люциан, когда в следующий раз захотите пожаловаться мне на свою невесту, пригласите меня лучше в «Четырёхлистный клевер», а? Выпьем пива, закусим рыбой в кляре… Все уже знают, что мой муж работает на вашего кузена. — «И уверены, что Гаррет спит с ним», — это она, понятно, говорить не стала. — Так что мало ли какие у нас могут поводы для беседы? Вдруг как раз о муже моём?       Он со смущённым смешком мотнул головой.        — Пиво и рыба в кляре… Линда, я вас обожаю, честно. И как бы Вероника ни фыркала, с вами она и правда стала гораздо спокойнее. Она может сколько угодно изображать мороженую форель, но перед её отъездом мне без конца чудился иней на полу, а теперь она в самом деле спокойна и довольна жизнью.        — Не напоминайте про иней, — попросила Линда. — В жизни так не пугалась, даже когда ко мне двенадцатилетней взрослый мужик вечером пристал. Там я так разозлилась, что и бояться забыла, меня дома только догнало и затрясло. А когда видишь, что маг у тебя на глазах выходит из себя, и знаешь, что ничего ты против сделать не сможешь… — Она зябко повела плечами. — Вы правда хотите себе такую супругу? Зачем? Долговым контрактом вы её повяжете ничуть не хуже. Пусть отучится, вернётся и работает на вас, а вы себе найдёте какую-нибудь сеньору в штопаных чулках, которая счастлива будет получить, — она сдержанно фыркнула, вспомнив Росса, — свои собственные три куста смородины и пару шёлковых чулок в придачу.        — Но вы ведь ей своё кольцо не возвращаете, хоть как испугались прорыва её стихии, — возразил Меллер, ничего, как ни странно, не сказав про всего лишь пару чулок. — Не ради же чая с цукатами вы её терпите. Тем более что к сладкому вполне равнодушны.        — Она хорошая, — вздохнула Линда и отковырнула сахарную розочку. — Только какая-то неприкаянная. Будто не верит, что её могут любить и что вообще она кому-то нужна не как чародейка, а сама по себе. А тут вы ещё, — укорила она, — сперва задвигаете речи про напарников, которые общее дело делают вместе, а потом она получает вот такую стопку бумаги от Ночных, а там про вашего сына, которому уже третий год и про которого вы ей ни полсловечка. Вы уж или ведите себя как свой, или не лезьте в свои, а то некрасиво получается.       Теперь вздохнул Меллер.        — Это я уже понял, — сказал он, расковыривая свой десерт, внутри которого оказался творог с ягодами. Люциан выколупывал их оттуда и раскладывал вокруг желейного холма, и Линда отстранённо подумала, что кто-то из судомоек, кажется, побалует сегодня своих детей угощением, которое детям судомойки вообще-то не по карману. — Но когда обычно имеешь дело с людьми, которые любят тебя исключительно за твой большой и толстый кошелёк, и находишь вдруг такое вот чудо, очень хочется удержать его любой ценой, — прибавил он, отложив ненужную ложку. — Я думал рассказать ей о Гирионе уже после бракосочетания, когда назад пути не будет.        — Ну, — справедливости ради заметила Линда, — она на этот брак тоже согласилась исключительно ради вашего толстого кошелька. Не предложи вы ей оплату учёбы, она бы отказала вам не глядя.        — Так в том-то и дело, что ценой была оплата учёбы, — возразил он. — Не тряпки, не побрякушки, не крепость даже, а знания. Я ведь смотрю, как она работает, и чувствую себя дикарём, которому в руки дали… не знаю… подзорную трубу, скажем. Вон та козявка на горизонте — это, оказывается, жена возвращается от родника. Как это возможно? Ничего не понятно, но восхитительно же! Настоящее колдовство. А Вероника кладёт на стол стеклянный шар ценой в пару децимов — и превращает его в светильник, загорающийся по кодовому слову. И ты только и можешь, что стоять и восторженно глазеть на это. И чтобы моя глупость и неосторожность лишили меня возможности завладеть таким сокровищем? Торговец я или кто?       Линде очень хотелось съязвить про редкую зверушку в золочёной клетке, но она накрепко прикусила язык. Вернее, высказалась всё же, но и вполовину не так ядовито:        — А почему вы всё это говорите мне, а не ей?        — Потому что она поморщится и скажет: «Люциан, мы с вами заключаем сделку. Не надо мне тут нести всякий бред про бриллиант в куче битого стекла».        — А это не бред?        — Нет, — сказал он почти тоскливо. — Это не бред. Она алмаз, который остался не до конца огранённым, а я могу заплатить за полноценную огранку и хочу сделать это даже не из выгоды для семьи, а просто потому, что могу и хочу. Потому что она этого заслуживает. Вы знаете, у неё в Вязах есть ещё один такой пылкий поклонник, который так же восхищён её умом и магическими талантами… я прямо-таки всерьёз опасаюсь, что в один прекрасный день он действительно её похитит и посадит в очень, очень комфортную темницу. Гилберт говорил, что он грозился уже и, кажется, не очень-то шутил при этом.        — Этот гном… как его?.. Громор? Дромус?        — Дромар Азуилкартушерандс.       Линда в восхищении помотала головой и попросила:        — Повторите, а? Только по слогам.       Он польщённо засмеялся и почти расслабленно откинулся на спинку полукресла.        — Поделите его фамилию на две-три части, так будет гораздо проще, — посоветовал он. — Кстати, он и вами интересовался. Вы ведь приедете летом?        — Когда вы вот так спрашиваете, то я прямо начинаю бояться ехать. Вдруг он и меня решит украсть, чтобы Веронике не было скучно?        — И десяток смазливых парней в придачу, — подхватил он, — чтобы у вас обеих не было спазмов и мигреней.       Оба посмеялись, потом Меллер опять вздохнул и сказал:        — Я не прошу вас защищать меня в разговоре с Вероникой.        — Потому что так я сделаю только хуже, — согласилась Линда.        — Я просто хочу, чтобы вы были на моей стороне, — кивнул он. — Понимаете, она смотрит на вас, на вашу семью, видит хороших людей, которые привыкли заботиться друг о друге, и понимает, что для вас семья — вот это. А не двое чужаков, которых обряд в храме вынудил делить кров, стол и постель. Я хочу заботиться о ней, я буду любить наших детей, я хочу настоящую семью, понимаете? Дом, куда можно вернуться. Пожалуйста, Линда, верьте мне. Потому что если будете верить вы, то поверит и она.        — А Гириона вы любите? — всё-таки не удержалась Линда.       Меллер сжал губы в бесцветную полоску, долго молчал, зачем-то опять взял ложку и наконец проговорил, бесцельно терзая десерт:        — Я готов был его любить, но я ведь даже видеться с ним не могу. Когда я приходил в пансион, меня не пускали дальше холла. Мне следовало силой вламываться в комнаты девушки, которая мне никто, вообще никто? Чтобы она послала за стражей? Подняла крик, перепугала мальчика? Я забочусь о нём, я стараюсь, чтобы Хайбренн с Гирионом не нуждались ни в чём, но невозможно привязаться к тому, кого толком и не видел.        — А если она в один прекрасный день признает вас его отцом, вы ведь его просто отберёте? Для его же блага?       Он прикрыл глаза и опять надолго замолчал.        — Не знаю, — сказал он наконец. — Скорее это сделает мой дед как глава семьи. Ни один Меллер не может жить в дешёвом пансионе. Ей конечно позволят видеться с ним, но жить он будет в нашем доме, и жить будет так же, как любой ребёнок нашей семьи: четыре дня в неделю учёба, два — работа. В цехах, складах, конторах, чтобы знал, как зерно и масло превращаются в деньги. Или, по-вашему, терпеть насмешки лучше? Вы бы что выбрали?        — Я? — фыркнула Линда. — Выйти сначала замуж, а потом уже рожать, чтобы моего ребёнка не звали выблядком. В конце-то концов, зелье бесплодия обходится гораздо дешевле, чем даже одежда, из которой дети вырастают быстрее, чем ты успеваешь её шить.        — Я, видимо, был недостаточно осторожен, — с редкой для мужчин самокритичностью признал Меллер. И в отличие от Гаррета, даже бровью не шевельнул, услышав от неё грязное «выблядок» вместо приличного «бастард».        — Или госпожа Хайбренн разорилась на зелье плодородия, чтобы ваши меры предосторожности не сработали, — проворчала Линда. — Раз уж она заявила это своё «или браслеты, или пошёл вон», значит, всерьёз рассчитывала, что может стать вашей женой. Кто её отец?        — Владелец шорной мастерской. Из тех шорников, которые сами уже не только уздечку смастерить не возьмутся, но даже закупку материалов поручат управляющему. На фамильные гранаты ещё не заработали, но янтарь и опалы уже носят.        — А-а, — протянула Линда, помимо воли тронув подаренные сирой Вероникой серёжки с голубыми топазами, наверняка тоже зачарованные на что-нибудь полезное.       Выходило, что семейка этой Хайбренн была позажиточнее, чем у неё. Отец небось сам и нанял дочке учителей и музыки, и рисования, и что там ещё полагается знать девице из хорошей семьи? Для внуков — приличных, законных внуков — теперь запретит, наверное, нанимать, чтобы не забивали головы всякой дурью и не сбега́ли потом из дома пиликать на скрипочке или рисовать котят.        — Ладно, — сказала она, — Девятеро с нею, с Хайбренн. У меня к вам просьба, Люциан.        — Да? — Судя по его лицу, он готов был прямо тут же выписать ей вексель на любую сумму, даже если та откровенно выйдет за пределы разумной.        — Посажённым отцом Вероники будет ведь кто-то из баронской семьи?        — Сир Генрих приехал, остановился у тётушки Елены, — подтвердил он. — А что?        — Пригласите меня на бракосочетание вместе с родителями.        — Но вы же и так обязаны присутствовать как её фаворитка, — удивился он.        — Я — да. А вы именно родителей моих пригласите. Хотя бы церемонию в храме отстоять не в общей толпе, а среди гостей.       Он потянулся через стол, взял её руку и поцеловал. Всерьёз, прижимаясь губами к пальцам, и Линда, хоть и была непривычна к подобному, руку выдирать не стала, понимая, что Меллеру надо как-то выразить благодарность и… понимание, что ли.        — Я не знаю, кому из нас повезло больше, — сказал он, — мне или Веронике. Но что с вами нам сказочно повезло, не сомневаюсь ни минуты.