Мешок с лоскутками

      Меллерам, видно, очень сильно не понравились слухи про сиру Катриону, так погрызенную волками, что ей на люди было стыдно показаться. С чего бы иначе они настояли на проведении брачного обряда именно в Озёрном? Как раз для того, считал Генрих, чтобы об уже второй сеньоре из Волчьей Пущи, входящей в их семью, не болтали всяких глупостей. Хотя болтать конечно будут всё равно, потому что вступать в брак с ведьмой-наёмницей, будь она хоть графской дочерью — это у неё там позолочено или она опилки в золото превращать умеет?       Вообще-то, Генрих и сам предпочёл бы, чтобы обряд прошёл в Волчьей Пуще, но видимо, молва не зря приписывала Меллерам наличие крови сирен в жилах, потому что они как-то уломали Веронику не просто на бракосочетание в Озёрном, да ещё и в одном из самых крупных храмов — она почему-то согласилась на целую толпу гостей, хотя Генрих ждал от неё непременного условия, что венчание будет очень кратким и очень скромным, примерно как у сиры Катрионы. Как бакалейщикам это удалось, одни отродья Бездны знают, а Вероника сидела в карете напротив него с таким лицом, будто и у неё на шее висел амулет вроде того, какой Генриху одолжил на время Алекс Меллер.       Разговор с ним вчера состоялся не особенно приятный, хоть и не по вине Меллера. Тот явился в дом тётушки Елены и попросил Генриха уделить ему четверть часа. А получив согласие, выложил перед ним на стол заверенные нотариусом копии расписок Дины в получении муки, масла и круп на весьма ощутимые, по меркам Волчьей Пущи, суммы. Пять штук. Пять, в Бездну бы их, расписок в получении еды, словно Дина была ключницей приюта.        — В какой срок мы должны их оплатить? — мрачно спросил Генрих, жалея, что проклятый ублюдок сдох слишком легко и быстро, хоть и в таком месте, что грязные сплетни о его смерти как поползли по городу с осени, так и не утихали до сих пор.       Меллер покачал головой.        — Нет, сир, — сказал он, безнадёжно пытаясь подавить приступ кашля, — я вовсе не требую с вас оплаты.       Он раскашлялся-таки, но вытащил из кармана плоский синий флакон, свинтил с него крышку и сделал несколько мелких частых вдохов, подгоняя к себе ладонью лёгкий прозрачный парок, поднявшийся из горлышка. Потом прикрыл глаза, подышал ещё немного просто на счёт и, держа флакон прямо перед лицом, проговорил:        — Простите, нанюхался вчера лака, старый дурак. Считайте, сир, что эти поставки прошли у меня как благотворительность. Или как взятка. Бедная девочка… прошу прощения, сира Дианора пожаловалась Лиссе, что деньги, присланные баронессой на покупку самого необходимого, сир Йорген проиграл и ей просто нечем кормить детей. Я велел отгрузить ей кое-какие товары со склада, полагая, что мешки с мукой и рисом в качестве ставки у сира Йоргена никто не примет.        — И так повторялось не раз и не два, — угрюмо кивнул Генрих, развернув копии расписок веером, словно карты.        — Да, сир. Я вам очень рекомендую взять расписки с собой к графу и спросить у его сиятельства, почему ещё год назад он не интересовался, что было на обед у его внуков и было ли у них вообще хоть что-нибудь на обед. Если уж он так озаботился их благополучием теперь.        — Спрошу непременно, — пообещал Генрих.       В общем-то он и сам догадывался, а тётушка Елена подтвердила и дополнительно объяснила, почему вдруг графа так резко обуяла забота о внуках с левой руки. Его сиятельство заботило не так наследство его матери, как дом. Подаренный когда-то графом любовнице, но переписанный ею, когда она вышла замуж, на сына, дом был не особенно велик и лишился стараниями Йоргена большей части обстановки. Зато он располагался в очень хорошем, спокойном, безопасном и довольно престижном месте, и на него, по слухам, строил некие планы то ли виконт, то ли кто-то из его младших братьев. Как законный опекун, граф мог бы распоряжаться домом до совершеннолетия мальчишек, — как и обоими поместьями, кстати, — но Генрих ни на грош больше не верил никому из этой семейки. Наверное, следовало поинтересоваться у графа, что его величество подумает о попытках отобрать детей у вдовы, имеющей отца, четверых дядюшек и четверых же родных братьев?        — И что вы хотите за вот это всё? — спросил он, похлопывая копиями расписок по ладони. Сколько он успел узнать торгашей, то, что они не просят денег, означало всего-навсего, что им от тебя нужно что-то другое.       Меллер вздохнул, чуть не раскашлялся снова, но опять подышал над горлышком флакона.        — Чтобы вы присмотрели за Лилией, — сказал он. — Девочка (у него, кажется, моложе сорока все были девочками) скорее умрёт, чем покажет, что ей больно, страшно, тяжело и обидно, но полагаю поводов к этому найдётся сколько угодно. Понятно, что вы не станете лично затыкать рты жёнам и дочкам своих вассалов, но хотя бы дайте им понять, что травить залётную галку не позволите.        — Да я за всеми своими… присматриваю, — тоже вздохнул Генрих: лезть в бабские свары он страшно не любил, но одно дело — когда грызутся более-менее равные, а другое — когда этакая стая кротких голубиц начинает клевать чужачек. — А «залётная галка» — это здешние или кто-то уже из моих?        — Из ваших, сир, — чуть помолчав, сказал-таки Меллер. — Имён называть не хочу, но… Гилберт с Люцианом — мужчины, им проще. А Лилия, сколько бы она ни храбрилась, всего лишь молодая женщина, да ещё с приёмной дочкой на шее. Ей не выжить без мужской поддержки.        — Сир Рихард вряд ли кому позволит травить его жену, — заметил Генрих, как-то подзабыв, что даже обручения ещё не было, не то что свадьбы. Одни планы и договорённости на словах. — Но я присмотрю, конечно. И даже без этого, — он махнул расписками. Отродья Бездны! Его сестру и племянников два года до смерти Йоргена практически содержал совершенно посторонний человек. Даже не дальняя родня, а супруг свёкра довольно условной кузины, дядиной приёмной дочери. Позорище. Эх, Дина, что ж ты молчала? Стыдно было сознаваться? — У вас настоящие-то расписки целы? — спросил он. — А то вдруг не удержусь и попытаюсь впихнуть вот эти в глотку его сиятельству, если тот заведёт опять свою песню про слишком скромные возможности пограничных баронов и про возможности его, графа Озёрного, с нашими несравнимые.       Меллер покачал головой и полез за пазуху. Вот только из внутреннего кармана он вынул вовсе не настоящие расписки, а плоский невзрачный кругляш серого камня на медной цепочке и протянул его Генриху.        — Наденьте перед разговором с графом, — посоветовал он. — Только долго не носите, после него страшно болит голова.        — А что это?        — Амулет от мага-менталиста. Наводит прямо-таки ледяное спокойствие и упорядочивает мысли. Вернёте перед отъездом, только не злоупотребляйте. Но перед беседой с графом наденьте обязательно: я помню про ваше право обратиться к королю напрямую, однако в сердцах легко наговорить лет на десять свинцовых рудников. А нам, знаете ли, очень хочется во главе баронства видеть именно вас.       Генрих кивнул и спрятал амулет в такой же потайной карман.       И теперь очень хотел его всё-таки надеть, потому что когда он попробовал застегнуть цепочку на шее, как тут же и правда морозной волной накатило не спокойствие даже, а какая-то отрешённость. Словно смотришь на едва знакомых людей и стараешься вникнуть в их совершенно для тебя не важные дела. (Правда, и четверти часа такой безмятежности в самом деле хватило на целый вечер тупой и нудной головной боли, от которой не спасли ни тётушкино зелье, ни полосы обжигающе-морозной кузеновой мази на висках и на лбу.) Может, Вероника в самом деле носит что-то похожее, если на собственной свадьбе умудряется изображать мороженую рыбину? Она не отмалчивалась, когда Генрих спрашивал её о планах, но вид у неё был такой, будто построить свою крепостцу и родить наследника для неё — это что-то такое неважное и к самой Зиме не относящееся. Или она зелье какое-нибудь выпила, от которого все чувства отшибает начисто? Но от таких, если верить Каттену, обычно тупеют и становятся рассеянными.       Они подъехали к храму, и собравшаяся толпа неохотно раздалась перед каретой. До Равноденствия оставались ещё верных три недели, но солнце сияло, снег темнел (где он вообще был, снег этот — в городе его скоблили чуть не до самой земли), а народу на неурочную свадьбу набежало столько, будто молодые пообещали накормить-напоить всех зевак. И вроде как понятно: бесплатное развлечение, тем более что невеста — ведьма-наёмница, когда ещё такое диво увидишь? Но и бесила эта толпа изрядно. Спасибо, безработные почему-либо наёмники в качестве подарка на свадьбу сестре по гильдии организовали оцепление, сквозь которое не могли прорваться ни попрошайки, ни записные сплетницы.       Генрих вышел из тётушкиной кареты сам, подал руку Веронике и повёл её к ступеням храма. Честно сказать, он опасался, что она наденет на собственное бракосочетание замшевую куртку, проклёпанную стальными кольцами, но чародейка в кои-то веки вспомнила, что она не просто Зима, а сира Вероника с Радужного озера, прямой вассал барона Волчьей Пущи, и оделась очень прилично. Не в белое, конечно, а в простое светлое платье из чего-то даже на вид тёплого, но мягкого, поверх которого накинула несерьёзную дамскую штучку из подаренных Рихардом куниц (солнце пригревало, конечно, но не настолько, чтобы расхаживать по улицам или даже ездить в карете в одном платье, хотя бы и тёплом). Только голову ничем не покрыла — в Волчьей Пуще и внимания бы не обратили, а вот в Озёрном на её узел высоко подобранных волос пялились так, будто она сбрила их начисто, словно жрица Хартемгарбес.       Генрих сколько мог старательно не замечал, как половинки рассечённой толпы напирают на цепь наёмников, щедро раздающих тычки и оплеухи, и Вероника вполголоса спросила его:        — Нервничаете, сир?        — Да у меня это первый раз, — неловко отшутился он.        — Зато вы потренируетесь на мне и дочку в храм поведёте уже спокойно и деловито, — утешила она.       Генрих благодарно сжал её пальцы, лежащие в его ладони. Прошлой осенью Лизу вёл к жениху дядя Ламберт, потому что отец не захотел портить впечатление от свадьбы своей хромотой и одышкой, а Генрих радовался, что дядя и намного моложе отца, и тётушка с каждым его приездом в Озёрный устраивает ему принудительное излечение старых ран и болячек у какого-то грандмастера Гильдии целителей. Так что дядюшка, милостью Девяти и супруги, ещё долго будет замещать своего старшего брата на всяческих церемониях, к неизменному облегчению племянника, церемонии эти ненавидевшего. Ну понятно, кроме нормальных человеческих праздников вроде Последнего Колоса или Солнцеворота. Но вести к алтарю Веронику дядя Ламберт отказался, заявив, что та не родственница, а вассал, так что давай-ка, племянничек, сам. Тем более что девчонок у тебя аж четыре штуки и не вредно бы потренироваться заранее. Словно сговорились они с Зимой.       Генрих, как и положено старшему родичу, крепко держал её под руку, но Вероника шла рядом легко и ровно, не сбиваясь с шага на длинной лестнице и не путаясь в подоле. Её гильдейские собратья за спиной новобрачной и посажённого отца понемногу отступали к храму, на ходу перестраиваясь из двух линий чуть ли не в каре. Очевидно, они собирались пройти таким манером притвор, а там уже встать в дверях главного зала намертво: всё-таки дураков на свете много, в том числе и таких, кто молясь, лоб готов разбить от усердия. Решат ещё, что венчание ведьмы именем Сармендеса как-то оскорбляет веру и верующих… Хотя та же госпожа Меллер, матушка Люциана, страшно удивилась сомнениям Амелии, может ли та присутствовать на подобной свадьбе: «Да что вы, сира? Кто вас осудит? Напротив, вы сумели наставить на путь истинный наёмницу. Наёмницу! Мало кто, думаю, сумел бы убедить бродячую чародейку осесть, выйти замуж и посвятить себя семье и своим людям. Вам это, к чести вашей, удалось». Амелия, честно-то сказать, никакого отношения к согласию Вероники осесть и выйти замуж не имела, но спорить с госпожой Меллер не стала.       Госпожа Меллер вообще была женщина такая… Как-то в ней умудрялись сочетаться искренняя почтительность к вышестоящим и непреклонное следование своим целям. Она не только Амелию — самого Генриха убедила сшить на это бракосочетание одежду не чрезмерно модную, но «достойную»: «Но, сир, это же важнейший день в жизни моего сына! Я хочу, чтобы всё было достойно и красиво. Окажите мне такую милость, оденьтесь так, чтобы я могла радоваться каждой мелочи». Он посмотрел на Амелию, которая в лёгком смятении разглядывала себя в зеркале — посвежевшую, похорошевшую, помолодевшую чуть ли не на десяток лет в таком же простом светлом платье, как у невесты… В конце концов сложно, что ли, ему было надеть такой же простой и на удивление удобный сюртук вместо привычного камзола из потёртой замши?       Видимо, благодаря заботам госпожи Меллер о том, чтобы всё было достойно и красиво, храм внутри сиял огнями так, что переход с солнечной площади оказался почти незаметен. По крайней мере после полутёмного притвора он показался Генриху освещённым даже слишком ярко. Гости, допущенные в молельный зал исключительно по приглашениям, сами, без всяких наёмников, выстроились живым коридором. От большинства женщин, да и кое от кого из мужчин духами разило так, что забивало запах благовоний, и Вероника поморщилась. Генриху показалось даже, что она еле удержалась от того, чтобы потереть виски: магия магией, а она и к обычным запахам была, как он заметил, не в меру чувствительна. Он коротко вопросительно глянул на неё, но она лишь выше вздёрнула подбородок: ерунда, потерплю.       Генрих кивнул, скользнул взглядом по двум рядам гостей, мимолётно отметив семью невестиной фаворитки (её отец и брат ростом и статью вполне сошли бы за родню баронов Волчьей Пущи), и немного удивился, заметив почти у самого алтаря Роланда: братец вообще-то не был любителем шастать по чужим свадьбам. Решил поговорить о чём-то? «Не на дом ли нацелился? — подумал Генрих, понемногу приближаясь к алтарю под хор, тянувший «Славу молодым». — Дина с детьми у нас, дом пустует, так почему бы не занять?» Он бы не возражал, да только содержать дом в столице графства, даже небольшой, им было не по карману. Дина вообще написала доверенность, по которой Генриху предстояло разбираться с её наследством со стороны покойного мужа, а чтобы выкупить из залога имение и выплатить долги Йоргена, дом предстояло продать, как и украшения, полученные в наследство от старой графини. Дина только какой-то гардероб… а, нет!.. гарнитур решила оставить себе на память о сире Эрнестине, да Лизе на венчание подарила серьги и кулон. Насмерть при этом рассорившись с невестками и заставив матушку обиженно поджимать губы: та считала, что по паре серёжек Дине следовало бы выделить и племянницам. Но Генрих с сестрой был согласен — сперва долги и залоги, и только потом уже, если что-то останется, подарки.       «Хорошо, что начинается весна, — думал он, подходя к алтарю, — когда разбойники в лесах поневоле не уходят далеко от своих лагерей — а ты уйди-ка далеко по просевшему, раскисшему снегу и опасно подтаявшему льду ручьёв и речек». Можно было оставаться в Озёрном и спокойно заниматься делами, зная, что дядя Макс с Крисом справятся как-нибудь сами. И Амелия отдохнёт от хозяйства и от детей, выпросить уж у тётушки карету, чтобы жена могла поездить по гостям в своё удовольствие. У Ферров в это время года вроде бы тоже ничего особенно срочного быть не должно, обычные размеренные будни.       Они остановились у здоровенного, с хороший стол, каменного бруса, дальний край которого был сплошь уставлен свечами. Сверху на них строго глядел бронзовый Сармендес, внизу ждали не менее строго глядящий жрец в парадной ризе и Люциан Меллер с отцом. Хор смолк, как раз закончив «Славу», и жрец обратился к жениху с вопросом, хорошо ли тот подумал, вознамерившись вступить в брак? Генрих слышал этот вопрос на каждой свадьбе, включая собственную, и каждый раз хмыкал про себя: «Да нет, вот только что в голову стукнуло!» — но тут вопрос прозвучал так, будто жрец призывает младшего Меллера одуматься. Люциан Меллер одумываться не желал и подтвердил своё желание сочетаться браком с сирой Вероникой, владетельницей Радужного озера, девицей. «Боевым магом Гильдии наёмников», — у алтаря не прозвучало, но жрец и без таких представлений прекрасно понимал, чью руку держит Генрих. «Вот ещё и поэтому, — подумал тот, — лучше было бы венчаться у нас. Мать Клара никаких рож бы не строила и испортить обряд не старалась бы». Веронику тоже спросили, понимает ли она, что такое брак и какие обязанности он налагает. Она равнодушно ответила да и подставила руки под браслеты старшего Меллера. Генрих пережил краткий миг паники, когда ему показалось, что свою пару он забыл в ящике стола, но браслеты нашлись в том же внутреннем кармане, где лежал амулет мага-мозголома, и он выдохнул: Аррунг уберёг от позора. Ну, или не Аррунг, а Амелия, дотошно проверившая карманы перед тем, как отправляться в храм.       Ещё он с чего-то вспомнил, как отец Луизы уронил браслет, надевая его на руку Кристиана, и покрепче сжал две полоски гладких тяжёлых звеньев из чернёного серебра.        — Приклад покрепче уприте в плечо, — очень негромко проговорила Вероника, — а вот палец на спуске расслабьте.       Он изумлённо посмотрел на неё, кое-как сдержал нервный смешок и послушно расслабил пальцы.        — А кто вас учил стрелять из арбалета? — тоже чуть ли не шёпотом на ушко спросил он.        — Напарник, — ответила она и разом помрачнела, растеряв свою промороженную холодность.       Старший Меллер меж тем защёлкнул замочки браслетов, отступил чуть назад, и руки протянул Люциан. Генриху хватило ума несколько раз вчера вечером на пробу застегнуть-расстегнуть браслеты, поэтому со своей задачей он справился быстро. В самом деле, не напрягай руку зря, и всё получится. Люциан полюбовался серебряными звеньями на своих запястьях и коротко поклонился Генриху, однако смирения и желания признать себя младшим в браке найти на его круглом лице не получилось бы при всём желании. Не было там ни того, ни другого. Кажется, ждали Веронику те же беды и заботы, что и Катриону.       Если конечно она считает бедой нежелание консорта хранить ей верность. А заботы о крепости она наверняка так даже с удовольствием перекинет на его крепкие, хоть и обманчиво-округлые плечи.       Празднования особо не устраивали, только в западном притворе (закрытом с улицы наглухо, понятно) накрыли длинный общий стол, как на городских праздниках. Никакого горячего с набором тарелок-приборов, сплошные закуски. Гости выпили за здоровье молодых, закусили тем, до чего дотянулись, и разошлись, оставляя почти половину угощения служителям Девяти. Кажется, это немного примирило жреца с фактом бракосочетания юноши из приличной состоятельной семьи и — Девятеро помилуйте! — ведьмы-наёмницы.       А Генриха с Амелией нашёл Роланд.        — Если ты по поводу дома, — сказал Генрих, едва ответив на приветствие брата, — сразу говорю, мы его продаём.        — Зачем? — возмутился братец.        — Чтобы расплатиться с долгами, и добро бы со своими, — буркнул Генрих.        — Но продавать-то зачем? Сдать половину, тогда хватит средств, чтобы содержать вторую.        — А долги?        — Попросить рассрочку, — легкомысленно ответил Роланд. — Дина всё равно у родителей, так что на содержание домов за городом не тратится, а с Рыбных Прудов должен идти неплохой доход. Вот из него и выплачивать долги с процентами.        — С процентами, — сумрачно повторил Генрих.        — Но дорогой, — не очень уверенно проговорила Амелия, — дома́ и особенно земля в Верхнем городе с каждым годом только растут в цене. Мне тоже кажется, что лучше выплачивать проценты за рассрочку долга, но иметь собственное жильё. Сколько можно стеснять госпожу Ферр? И вообще, это дом ваших племянников. Он им самим ещё пригодится.        — Благодарю за поддержку, сестрица, — сказал Роланд и поцеловал руку Амелии, хотя Генриху показалось, что родственников, приехавших в гости, он принимал бы с крайней неохотой, без конца отговариваясь теснотой половины и без того небольшого дома. Разбаловала всё же матушка своего младшенького просто безобразно. Даже с Лизы спрашивала больше, хоть та и самая младшая.        — Сдавать дом — отличная мысль, — кивнул Генрих. — Только я, пожалуй, буду сдавать весь. К чему тебе половина дома? На службе ты в казармах, а в свободное время Тео ведь всегда рад видеть тебя в своём доме.       Роланд совершенно как матушка поджал губы. Теодор конечно всегда был рад его видеть, да только жил он в одном доме со своей матерью, а в гости к госпоже Ферр не пригласишь ни актрис, ни сослуживцев. То есть сослуживцев-то можно, но не более трёх-четырёх человек за раз, и это будет очень приличный, тихий и благопристойный вечер в гостях. Совершенно не то, чего хотелось бы брату. Но давать ему возможность досыта нагуляться, пока семья продолжает считать каждый медяк… Нет, братец, извини, такой возможности у баронов Волчьей Пущи нет.        — Надо поговорить с поверенным, — подсказала Амелия. — Госпожа Ферр говорила, что поручала кому-то собрать все документы по обоим имениям, все векселя и всё такое. — Она смутилась и неловко прибавила: — Я ничего в этом не понимаю, но если кого-то наняли разбираться с долгами, наверное, он может дать хороший совет, разве не так?       Генрих посмотрел на жену, которая сама на себя была непохожа в таком платье и с таким выражением на лице. Определённо, ей следовало отдыхать почаще.       И ему самому — тоже бы неплохо.