Меняльный круг

Я снова маленький, солнце яркое, мама опять сильнее всех в мире Я снова боюсь собак и оставаться один в квартире А деревья такие большие, незнакомые плохие слова Поиграем в прятки? Мне, как раньше, по пояс трава

Маленький - Дайте танк (!)

***

      Тук-тук…стучит костылями девчонка, несущаяся по белым стерильным коридорам Могильника, лишь бы быстрее оказаться в своей маленькой палате, что хоть немного отличалась от паучьего логова, провонявшего таблетками и спиртом.       Девчонка, походившая больше на беспризорного пацаненка: чумазая, костлявая, что самая маленькая пижамка висела на ней мешком, с обстриженными волосами, торчащими в разные стороны, как антенны.       Несчастное желание прогуляться в последний раз по Могильнику сыграло с ней злую шутку.       Бродила туда-сюда, а знакомая дверь, с красными пятнами в знак молодого бунта, походивших на расцветающие бутоны мака, так и не появлялась среди серых собратьев. Словно стерли, узнав о ее выписке…       Как правило, утром паучихи добрее, они еще не успели насмотреться на зеленых, вечно недовольных домовцев, и пропитаться ко всему безграничной ненавистью. Поэтому Медуза Горгона молча наблюдала за ее нескончаемым шатанием по коридору. Спрятала ехидную улыбку в раскрытом кроссворде, в котором ничего не могла разгадать.       «И как ей не скучно сидеть так целую смену? Сидеть, изредка превращая одного из сорвиголов в камень — это же надо натуру иметь…».       Хотя ее терпение закончилось быстрее, прежде чем вышел из палаты один из зелененьких, прошаркивающийся до кабинета Януса и плюхнувшийся на стул.       Горгона раздражалась быстрее по двум причинам: если кто-то не подымал ноги или если кто-то с ней не здоровался.       Мальчишка же нарушил сразу два правила…       — И чего вытаращилась? — обратилась она к девчонке. Высунулась из своего аквариума, грозно глядя по сторонам. — А ну, брысь! Давно ремня не видела?       — Почему сразу ремень то? — пожала плечами и поковыляла в сторону откуда пришла, лишь бы скрыться. — Вам только дай повод поругаться. А я вот ваш день хотела скрасить! Вам лишь бы поорать…              Девочка боялась Горгоны до ужаса и никогда этого не скрывала, старалась спрятаться от нее, не привлекать внимания, слившись с белыми стенами Могильника. Как хамелеон, о котором она читала в одной очень увлекательной детской энциклопедии.       Девочка не была трусихой, вовсе нет, она — одна из самых смелых: не боялась тараканов, плавающих в чае, высоты, хотя выше третьего этажа не подымалась и в окно не смотрела, уколов, зубной боли, страшных историй, от которых ее соседки писались в кровать, и темноты.       С попаданием в Могильник все менялось, настоящий дух искажался, выворачивался наизнанку. Домовец — номер в личном деле, и Пауки делали все возможное, чтобы он так и остался лишь номером…       — Погодь, малек, — проходивший мимо юноша с забинтованной головой взял за шкирку девчонку, как нашкодившего котенка, слегка встряхнув. Его компашка, растянувшаяся на креслах и диване, с интересом поглядывая на журналы для дошкольников, загоготала. Наипротивнейшие типы. Им палец покажи — заржут. — Торопишься куда?       Косой — двухметровый шкаф с лицом пятилетнего ребенка, что не обидит и мухи. А обижать он любил больше всего на свете.       И правильно, что его держали в Могильнике, не выпуская даже на выходные дни, и без него драк в Доме хватало.       — Смотря, что нужно…так я очень занятой человек, если ты не знал, каждая секунда расписана, а ты уже потратил целых пятьдесят секунд моего драгоценного времени! А если серьезно, надо проверить работу Паучих, — неприятно застучали костыли о кафель, в надежде ударить ими по ногам парня. — Пора им перерезать провод телика, чтоб следили лучше за тобой, а не за мыльной оперой. Согласен?       — Говорливый ты малой. Плохо это. А как звать-то? — и заковырялся во рту. — Говорун?       — Шкет, — вывернувшись, сказала девчонка, поправляя съехавшую рубашку на плечах. Сопливый Пират захохотал громче всех, похрюкивая что-то о глупой кличке, и свалился со своего нагретого места. Все, кроме Косого, поспешили ему на помощь. — Говори быстрее, что нужно…ноги устали слушать тебя уже. А ноги то у меня не любители долго ждать.       — Извини, малек, — наконец-то его слюнявая рука вернулась в карман штанов. Казалось, во рту он долго и тщательно искал сокровище, запрятанное меж кривых пожелтевших зубов. — С такими нервными дел стараюсь не иметь. Ненадежный ты, Шкет, дерганный. Таких, по секрету, обходят стороной.       «Так и обходи! Нашелся тут умник!».       — Хотя, постой, — Косой откровенно насмехался над девочкой, что мечтала ускакать подальше из Могильника, а не вытаскивать по одному слову из какой-то перебинтованной балды в воняющем хлоркой коридоре. А он издевался, зная, что в ответ она ничего не смогла бы сделать. Просто не дотянулась бы. — Знаешь Гекубу? Рукодельница из девчачьего крыла. Красивая ещё такая…       Что Гекуба ее крестная, Шкет решила утаить, хватило одного смешка с его стороны. Сопливого Пирата еле как подняли, поправили слюнявчик и, как сломанную куклу, усадили обратно. Наблюдая за такой неприятной со стороны картиной, хотелось быстрее слинять и больше никогда с ними не встречаться.       — Рукодельница и красавица, говоришь? А больше ничего не знаешь? Например, что левый глаз у нее косит? Или что у нее родимое пятно на пояснице в виде Австралии, хотя откуда тебе знать, как выглядит Австралия на карте? Или что она не любит молоко? Или что моет голову только дегтярным мылом? Что на колготках у нее всегда дырявые большие пальцы? Что злая она от того, что много плачет по ночам? Или только запомнил ее красоту? Да и помогать такому, как ты, — темноволосая оглядела Косого с ног до головы, скривившись. — Не хочу! Ищи другого дурака, что найдет твою любимую Гекубу. Или растряси Пирата, ему не помешает взбучка, а то совсем расклеился.       Шкет добродушно улыбнулась, демонстрируя отсутствие переднего зуба, и поспешила скрыться за углом, пока компашка Косого переваривала сказанное.       — Еще увидимся, — крикнул ей вслед опомнившийся Змей, замахав двумя загипсованными руками.               И эта компашка переломанных вселяла страх всему Могильнику?       “Надеюсь, что нет, — доковыляла до выхода Шкет, вспомнив про собранную сумку, что она забыла в палате. — Сюда я больше ни больной, ни здоровой ногой — ни шагу!».       Но Могильник — штука хитрая. Он не выпускает так просто. Особенно тех, кто слишком громко мечтает сбежать.       Шкет это поняла сразу, как только вновь свернула в коридор своего крыла. Вроде бы всё знакомо: облупленные стены, дверь с номером, где должна быть её палата, и даже тот странный звук — будто кто-то шепчет за углом. Но чем ближе она подходила, тем сильнее нарастало ощущение, будто сама реальность начала плавиться, как мороженое в горячей ладони.       Дверь, до которой оставалось всего два шага, вдруг дернулась и... съехала в сторону. Не распахнулась, не исчезла, а именно соскользнула, как заевшая картинка в старом телевизоре. На её месте — стена. Глухая, меловая, с трещиной в форме глаза.       — Не смешно, — прошептала Шкет, сжав костыли. Они отозвались звоном, будто внутри был металл не от этого мира. — Очень не смешно!       Сзади послышался знакомый смех — сухой, с привкусом табака и змеиной чешуи. Горгона.       — Уходишь, значит? — она стояла, подперев дверной косяк своего поста, но почему-то вдруг выглядела выше. И глаза её отражали не больничный свет, а что-то куда более старое и глубокое — пустыню с обугленными статуями. — Могильник — это ведь не здание. Это не стены и палаты. Это выбор. А ты выбрала не слушаться. Не вписываться.       — Я выбрала жить, — огрызнулась Шкет, но голос ее вдруг зазвучал глухо, как будто слова прилипали к воздуху.       — Жить... — повторила Горгона с усмешкой. — Интересный выбор. Далеко не все его здесь делают.       И исчезла. Просто миг — и всё. Только запах оставила, терпкий, как корень, выкопанный глубоко из земли. Шкет зажмурилась, надеясь, что всё — галлюцинация, перегрузка, усталость. Но, открыв глаза, она увидела, что коридор больше не белый. Он переливался зелёным, синим, как кожа ящерицы. Лампы мерцали, и из одной из них медленно капала тень. Не вода — тень.       — Ну всё, — хрипло выдохнула она. — Я, походу, таки осталась.       Она пошла дальше, шагая сквозь странное и зыбкое. За спиной звенел Могильник, как будто под ней была не кафельная плитка, а хрустальный мост, что может в любой момент треснуть.       И только за углом её встретил тёплый свет — слабый, но настоящий. Комната. Её палата. Скрюченная табуретка, на которой сидела плюшевая змея Рыжей, как талисман. Сумка — на месте. Даже одеяло всё ещё пахло хвоей, хоть и чуть заплесневелой.       Шкет выдохнула, присела. Придвинула змею поближе.       — Если я тебе когда-нибудь рассказывала, как выбраться из этого места… — прошептала она игрушке, — то соврала. Но я найду выход. Даже если придется вырезать его костылями в стене.       Свет в палате дрогнул, и за окном, там, где давно должна была быть глухая стена, вдруг мелькнули силуэты — тени в пляске, как от костра. Шкет прижалась к подушке и впервые за долгое время почувствовала, как сердце у неё бьётся не от страха, а от чего-то другого.       От того самого выбора — жить.

***

      В спальне горел свет, на который слетелись все противно пищащие комары и мошки, бьющиеся о нагретую лампочку.       Громко зевнув, на край кровати, обернувшись в одело, села Шкет. Потерев опухшие после сна глаза, она огляделась: вечный слушатель — Рыжая — сидела за столом, набивая щеки обеденным бутербродом. Значит, можно было начать рассказ.       — Во снах я превращаюсь в птицу. В настоящую птицу! Небольшую, но очень юркую. Все вижу и все слышу… Я словно здесь и в то же время везде.       Стоявшая у зеркала Гекуба усмехнулась, стирая с губ ярко-красную помаду. Через зеркало ее лицо вытягивалось, принимая косой вид.        Ее отражение жило своей зазеркальной жизнью, перетекая от одного зеркала, в которое гляделась старшая, в другое. Абсолютно все жило с ней по отдельности: ее отражение, ее тень, пляшущая по стенам комнаты, ее душа и разум.       — И поэтому ты проспала ужин? Витала во снах? А ночью что делать будешь? Если начнешь прыгать по кроватям, хорошего от меня ничего не жди. Запру в ванной и крепко засну под твой вой.       Шкет ужасно разозлилась, побагровев до кончиков ушей: «Как так? Я делюсь с ними настолько важным и сокровенным, а меня спрашивают про какой-то ужин? Он же не единственный, а сон такой один!».       Она продержала долгую паузу, гипнотизируя взглядом вовсе не Гекубу, ожидающую соплей и слез, а последнюю конфетку на дне вазы. Так и хотелось ее съесть, и не важно, что подумали бы другие, на зло старшей можно было бы и целый пакет сладостей съесть.       — Да! Лучше витать во снах, чем давится вчерашней котлетой и прилипшим к тарелке пюре, — живот предательски заурчал на всю комнату. — А потом вливать в себя краденную спиртягу из Могильника в компании Косого.       Гекуба потрясла кулаком, но ничего не ответила. Шкет могла долго разглагольствовать, только толку в этом не было.       — Я тебя не боюсь! И не надо своим тухлым кулаком тут трясти!       — Что ты сказала? — недобро спросила Гекуба, приближаясь к спальному месту младшей. — Ни капельки не страшно тебе?       — Н-нет…       — Ах ты дрянь! — завизжала старшая и вцепилась в волосы Шкета. Поволокла ее, как тряпичную куклу, к ванной комнате. Мешком бросила на мокрую плитку и захлопнула дверь, подперев стулом. — Я теперь посмотрю, как ты запаешь!       Нервно убрав со лба распушившиеся кудряшки, старшая обратилась к Рыжей. Не с просьбой, а с затаенной угрозой:       — Если выпустишь, тебя ждет участь похуже…

***

      Дом и его обитатели проснулись в последнюю неделю уходящей весны.       Повылезали из самодельных нор в комнатах закутанные в одеяло домовцы, вытянув длинные носы из чистого любопытства, и неуверенно перешагнули за порог во двор, сделав первый вдох теплового воздуха.       В последующие дни двор оживился. Как только сквозь марлевые занавески проникали первые солнечные лучи, слепя глаза, дети, напялив на себя первые попавшиеся вещи, будь то огромная дырявая майка, что годилась только для мытья полов, или теплый вязанный свитер, пропахший потом и свежескошенной травой, выбегали на улицу.              Учителя и воспитатели не понимали в чем дело. Только и делали, что думали, да и думать им что-либо было противопоказано.              Думать — штука заразная и очень противная. В их розово-цветной наружности это дело обычное, поэтому-то они их и не понимали. Меньше надо было думать…       В девичьей комнате творился полный беспорядок. Наверное, развешенные за тонюсенькие, облысевшие шнурки грязные кеды на карнизе никого уже не смущали, хотя в первые дни мальчишки, проходившие под их окнами, показывали пальцем и размышляли, как бы их украсть, как и спящие на ковре коты. Пригревшиеся и довольные. Зимой они рыли тоннели в сугробах, а весной вылезли из них и громко орали, противно так, надрывно, что заснуть нельзя.       В общем, в комнате было все, что смогли притащить с улицы.       Это еще Русалка, одна из колясниц, на радостях потеряла свою коллекцию бабочек: оставила банку, целиком заполненную насекомыми, и уехала, не вспоминая про них до самой ночи. В основном там были капустницы, но об этом ей никто не говорил, чтобы лишний раз не расстраивать. Она и без того слишком сентиментальная. Пусть дальше бы занималась коллекционированием одного вида.       В конце лета научную энциклопедию бы подарили, стащив из библиотеки. Все равно никто не читал про такое, самое интересное в таких книжках — нарисованный скелет человека или теории о Лохнесском чудовище.        Конечно, поговаривали, что Крючок из стаи Спортсмена тоже интересовался бабочками, как только наступало лето из рук не вынимал сачок и банку с марлевой крышкой, но он то в этом деле понимал, в отличии от Русалки. Поэтому мог не пополнять знаний, и так накопившихся за время охоты.       Семеня ножками, переходя кто на бег, а кто на прыжки, девочки выходили из комнат. Сталкивались на повороте, ссорились и собирали разбросанные блестящие побрякушки в плетенные сумочки.       Интересное дело, наблюдать за жизнью других, не правда ли?              Быть, так сказать, третьим героем в их истории: вроде ты есть, и в тот же момент тебя нет; ты знаешь человека, а он про тебя никогда и не слышал. Интересно просто представлять их жизнь, додумывая невесть что. Склеивать и перешивать между собой.       — Эй, бледная поганка, не надоело тебе сидеть здесь? — под тень старого дуба плюхнулась Рыжая, отмахивающаяся от надоедливых черных мошек, норовивших попасть в глаза. — Ты уже почти засохла. И пованиваешь не самыми вкусными ароматами.       Старый дуб — единственное место, где можно было скрыться от надоедливых криков и людей. Хотя, кого мы собираемся обманывать, Рыжая, если ей надо, найдет в любом месте.       Гекуба и Косой, за которыми наблюдала девочка, скрылись за дверью Дома, как и их выдуманные двойники с уже прописанной историей. Оставалось только догадываться, разойдутся они по комнатам, кто куда, или в обнимку усядутся на диван, споря о какой-нибудь музыкальной группе.       — Нет, совсем не надоело. Здесь хотя бы не жарко, — с тяжелым вздохом ответила ей Шкет, попытавшись убрать короткую челку со вспотевшего лба. — Если бы кто пошел в дом из наших, пошла за ним. А все как на зло здесь торчат, жарятся и не жалуются…       Рыжая заливисто рассмеялась, чуть ли не покатившись по траве, пачкая джинсовые шортики. Наверное, этот смех должна была подхватить Шкет, но та начала пристально оглядывать себя, ища причину такого странного поведения соседки: может в волосах трава или по ноге ползет клоп?       “И чего ей, в самом деле, веселиться? День ужасный, делать нечего! Рассмешила себя несусветной чушью».       — Ну конечно, напялила на себя куртку, как зимой, и паришься сидишь! Раздевайся быстро и на поле выходи, нам нужен человек с руками и ногами.       Явно не верила. Деваться некуда. Она ждала, вытаращив свои чернющие глаза.       — Если не пойдешь сама, потащу.       — Сил то хватит? В Могильнике меня откормили на славу, — похлопав себя по животу, Шкет наконец-то улыбнулась. Это был знак для Рыжей, что она согласна.       Рыжая самозабвенно залепетала про волейбольную команду девочек, про сдутый мяч, про новый синяк на коленке и про грязь в волосах, пропуская мимо ушей свисток, предупреждающий о начале игры.       — Нет, нет, нет, — затараторила она, вставая с земли. — Мы не могли опоздать. Это ты виновата!       — Это я? — Шкет приподняла бровь и театрально указала на себя. — Я, между прочим, сидела себе тихо, никого не трогала, воняла как поганка под дубом. Это ты меня вытащила. Значит, ты и опоздала.       — Ну-ну, философию свою при себе держи, недоквашенная, — буркнула Рыжая, цепко ухватив её за локоть и потащив к полю, которое когда-то было клумбой, потом строительной ямой, а теперь гордо именовалось «спортивной площадкой». В центре толпились дети — кто с мячом, кто с веткой вместо флажка, кто просто потому, что без компании и дня не проживёт.       Возле импровизированной сетки — натянутой между двумя деревьями бельевой верёвки — стояла Коряга, вся в загаре, в пыльной футболке и с выражением лица, как будто ей вот-вот вручат золотую медаль.       — Давай, Рыжая, бери свою куртчатую и в команду! Мяч у нас один, но зато синяков будет на всех!       — Шкет, ты в защите. Только не убегай в свои сны, как в прошлый раз. Помнишь, как у нас мяч в крапиву улетел, потому что ты вдруг решила, что ты ласточка?       — Я была соколом, — буркнула Шкет. — А если бы не мой полёт, вы бы вообще проиграли.       — Мы и проиграли, — хором отозвались с противоположного конца поля трое девчонок, одна из которых до сих пор ковыряла палкой у себя в кроссовке, видимо, в поисках муравьёв или смысла жизни.       Игра началась, как и всё здесь — с крика, пыли, смеха и чей-то случайной слезы. Мяч летал, словно обезумевший воробей, скакал по земле, как будто сам выбирал, кому достаться. Рыжая визжала, Коряга командовала, Шкет забывала, где она, и один раз чуть не залезла на дерево, принимая его за вышку для наблюдений.       Где-то в стороне снова орал кот, разогнавшийся с подоконника. Кто-то пытался смастерить из сломанных табуреток новую ловушку для бабочек, кто-то запускал бумажного змея из старой простыни, и даже Гекуба, присевшая на ступеньках, что-то записывала в свой тетрадный дневник — тот самый, с вырванными страницами и выцветшим замочком.       Весна, в своём последнем издыхании, уже начинала дышать летом. Летним ветром, липнущим к коже, вечерними дымами и предвкушением — чего-то, что вот-вот должно случиться. Необъяснимого, большого, странного и — настоящего.       — Счёт три-два! Мы ведём! — кричала Коряга, словно ей вручали кубок.       А Шкет, улыбаясь, думала:       Может, и правда, лучше быть с руками и ногами, чем просто птицей в снах.