Конец света – веселись!

Он толкнул входную дверь и вошел. Грязные ботинки запачкали розовый придверный коврик, рядом грохнул пыльный вещмешок, с плеча соскользнул полевой планшет. Наконец-то он дома! Девочка лет шести скучающе чахла над чашкой шоколадных хлопьев, лениво водя пальчиком по лабиринту на задней стороне коробки с сухим завтраком. Услышав шаги в прихожей, малышка подняла огромные зеленые глаза, и скука мгновенно схлынула. Коробка упала, хлопья разлетелись по кухонному столу. – Папа! Он подхватил ее – такую маленькую и невесомую, похожую на лепесток лилии в этом легком летнем платьице. Он гладил ее по непослушным волосам, рыжим, как и у него, пока она обнимала его грязную загорелую шею и целовала обветренные щеки. Нет, в этот раз он точно все бросит. Не вернется в армию, не сможет больше выносить разлуку с ней. «Хотите посмотреть воспоминание заново? ДА/НЕТ» Мэксон усилием воли отговорил себя выбрать опцию «ДА», чтобы еще немного побыть с дочерью. И тут же осекся – это не его дочь, не его китайские игрушки, торчащие из туго набитого вещмешка. Это даже не его воспоминания. Они принадлежали какому-то местному гулю, живущему ностальгией по счастливым довоенным временам, когда тот приезжал домой в свои увольнительные и каждый раз обещал себе навсегда выйти из строя. Но как потомственный военный Мэксон знал – он уходил снова и снова, пока в один из таких дней не упали бомбы. Поэтому этот гуль и торчал в «Доме воспоминаний», изводя себя сожалениями и гадая, а что бы он мог сделать, если бы исполнил обещание? Ирма и доктор Амари хранили на своих серверах сотни отпечатков чужих жизней, сотканные из романтических ужинов, свадеб, первых шагов детей, признаний в любви и даже приносящих палки собак. Посмотрев одно воспоминание, Артур поначалу хотел приказать спалить сервер дотла – уж очень липким было ощущение от прикосновения к личному. Затем посмотрел еще одно, и еще, да так и не отдал приказ. Он оправдывал это тем, что в воспоминаниях могли остаться сведения, полезные для групп зачистки «Миссии Освобождения», но правда была в том, что он втянулся, как один из этих чертовых добрососедских наркоманов, хотя никогда бы себе в этом не признался. Эмоции людей, чьими жизнями он жил, погружаясь в капсулу Ирмы, были столь живыми и всеобъемлющими, что не шли ни в какое сравнение с его собственными. Этот факт ему досаждал. Нет, воспоминания у Артура были – каждое событие своей жизни лет с трех он мог воссоздать с точностью до минуты. Однако, по структуре своей они напоминали ему сухие страницы Кодекса – полные героических описаний и лишенные всяких эмоций. Он помнил маму, и как до хруста сжал зубы и сумел не заплакать, когда на его седьмой день рождения та приняла решение отправить его из Лост-Хиллз на Восток – на воспитание к Оуэну Лайонсу. Он не был уверен, что любил ее. Просто знал – мама была как данность. – Вы хорошо себя чувствуете, старейшина? – поинтересовался Кейд, когда Мэксон толкнул ракушкообразную крышку капсулы и спустил ноги на клетчатый пол. – Я в порядке, – отчеканил Артур, раздраженный безраздельным вниманием Кейда к своей персоне. Корабельный врач настаивал на своем личном присутствии во время сеансов, рассыпаясь в аргументах о возможных последствиях неконтролируемых погружений. Док щелкнул ручкой, сделал пометку в планшете, не меняя равнодушного выражения лица. Он уже не пытался коснуться Артура даже для проверки пульса – после несчастного случая тот не позволял себя трогать, и рыцарю-капитану приходилось довольствоваться тем, что визуально старейшина был в удовлетворительном состоянии. Мэксон мог прогнать его прочь, но тогда пошли бы слухи, что он что-то скрывает, а это было не так. Вернее, почти не так. Голова синта по-прежнему лежала на столике у капсулы, равнодушно пялясь на Артура своими потухшими глазами-окулярами. Солдаты принесли ее лично Мэксону лишь по одной причине: из-за лица. Оно не было человеческим, как у синта третьего поколения, но и не металлическим черепом с выпученными зенками, как у первых. Скрипторы выяснили, что этот робот называл себя Ником Валентайном и при жизни дружил с Выжившей, хотя к синтам вообще неприемлемо было применять выражения «жизнь» и «дружба». Так Мэксон и начал изучать воспоминания Валентайна, вернее, тех разрозненных отпечатков, что в нем сохранились. Можно было поручить эту работу прокторам – все-таки в дезертире Остин не было ничего особенного и достойного внимания высшего командования. Однако отчего-то Мэксон принимал ее предательство на свой счет. В голове у синта была настоящая каша: довоенная жизнь копа, ставшего прототипом для его личности, странные белые комнаты, роботизированные голоса и тексты из дел по поиску людей, которые он вел, потому что возомнил себя детективом. Странно, что жители Даймонд-Сити, чье решение выдворить гулей из города Артур всецело одобрял, позволили порождению Института расхаживать среди них. К сожалению, его похождения с Остин тоже оказались не более чем грязными разводами на битом стекле – жалкими кусочками давно растерянного пазла. Иногда бывший рыцарь все же мелькала: вот она злоупотребляет алкоголем и бесстыже хохочет, а вот – обнимает этого чертова гуля, которого Мэксон мечтает пристрелить не меньше, чем ее. И ради него она отринула устои Братства, попрала честь быть шестеренкой в самом слаженном в мире механизме под защитой могучих крыльев и нержавеющей стали. В одном из воспоминаний Выжившая в синем комбинезоне и в слезах рассказывала Валентайну про похищенного сына, и Мэксон против воли вспомнил Шарлотту. Вернее, Чарли – так она всегда просила ее звать. В Столичной Пустоши она получила кличку Умница-из-Сто-Первого, но в Братстве ее уважительно величали «дочерью Джеймса». Юная девушка из Убежища стала первым другом Мэксона, так как была ближе всех по возрасту, и в отличие от Сары не пыталась его воспитывать или играть роль мудрой старшей сестры. Единственному в Цитадели ребенку выбирать не приходилось, а девятнадцатилетняя Чарли общалась с ним на равных и никогда не высмеивала его серьезное цитирование связующих устоев или Хроник. Шарлотта пропала, когда запустился Очиститель. Пожалуй, в свои десять Артур был в нее по-детски влюблен. Точнее, помнил, что был влюблен, но чувство не воссоздавалось, как бы он ни пытался. Сидя в отключенном аппарате, Мэксон силился поймать в прошлом момент, когда собственные впечатления поблекли настолько, что даже чужие, пропущенные через провода и электросхемы, казались более реальными. Возможно, это случилось из-за взрыва в Очистителе, которого он даже не помнил: только вспышку, много льющейся воды и темноту после. Каден говорил – его спасла кровь предков, но он же и призывал никогда не заострять внимание на этом инциденте. Артур не сопротивлялся – в конце концов, Каден всегда был его верным соратником – но после сеансов намеревался спросить подробнее, едва представится возможность. Поразмышлять над этим как обычно не дали обязанности старейшины. Паладин Картер прогрохотал по лестнице вниз, задел вазу, которая чудом пережила осаду, и та разбилась вдребезги, шурша керамическими осколками по крупному красно-белому кафелю. – Старейшина Мэксон, – пробубнил он сквозь мембрану силового шлема. – Один готов говорить. – Ясно. Артур немного неловко поднялся – ноги после пребывания в капсуле всегда немного затекали – проследовал за Картером из подвала в основной зал «Дома воспоминаний». Позади рутинно раздавалась тяжелая поступь его немого телохранителя Гарнета. Техника здесь не уцелела – солдаты без приказа догадались убрать лежащие в капсулах трупы и подмести осколки, но никто так и не снял раздражающие красные портьеры и не сорвал отвратительно бордовые обои. На алом ложе распорядительницы Ирмы расселись два курящих солдата, один из которых криво сунул сигарету в пенковый мундштук. Оба подорвались и вытянулись в струну, когда Мэксон проходил мимо. Дыра, которую эти безносые отродья называли своим городом, лишь недавно начала походить на укрепрайон: обросла пулеметными турелями и приличными модульными баррикадами. Свет тоже удалось наладить, и по ночами улицы перестали тонуть в холодном, смердящем смертью и озоном мраке. Мэксон знал, что за ним сейчас следят десятки снайперских глаз, и впервые за бортом «Придвена» чувствовал себя в безопасности. Это ему претило – нигде в этом чертовом штате ему нельзя было расслабляться. Особенно теперь, когда по донесениям разведки, Институт занял Банкер-Хилл, а бостонская шваль продолжала партизанить и вставлять ему палки в колеса. Один из местных жилых домов переделали в допросную. Мэксон брезгливо держался середины узкого коридора, стараясь не задеть полами пальто желтые пласты выцветших обоев, клочьями свисающих с грязных стен. – Этот все шутки шутит, – грохотал Картер, минуя первую закрытую дверь. – Крепкий. Возможно, испытаем сыворотку старшего скриптера Нерии. – А она? – Мэксон подбородком указал на следующий проем. Паладин даже притормозил слегка, голос его стал чуть тише. – Пока узнали немногое, сэр, – осторожно сказал он. – Сестра Хэйлин… Артур без труда распознал в его словах знакомые нотки сомнения. Черт бы побрал этих из «Гладиуса» – от них даже после расформирования одни проблемы. Это все вина Данса – тот научил своих людей сплоченности, но так и не смог вдолбить в их головы, что всякая взаимовыручка заканчивается там, где начинаются интересы Братства. – Та, кто сотрудничает с дезертирами и предателями, больше тебе не сестра, Картер, – отрезал он. – Не церемонься с ней. – Да, сэр. Картер остановился у третьей двери, стоявший на вахте послушник открыл ее ключом. Они оказались в крошечной комнатушке, совмещенной с кухней, единственное окно которой было зарешечено. Темнокожий человечек в джинсовом комбинезоне сжался в углу на рваном матрасе и закрывал голову руками. Когда скрипнула дверь, он съежился еще сильнее, будто хотел слиться с облупленной стеной. Левый глаз мужчины заплыл, кровь из разбитого носа заливала лицо и футболку. Картер навис над ним. Если он и испытывал симпатию к Хэйлин, то агент «Подземки» казался ему не приятнее грязи под подошвами ботинок. – Скажи старейшине то же, что и мне, – холодно приказал он. Человечек поднял глаза, баюкая возле груди руку с двумя согнутыми под неестественными углами пальцами, и тут же увел взгляд, втягивая голову в плечи. Мало кто из людей мог выдержать прямой зрительный контакт с Артуром, а этот еще и был сломан, причем не самыми жестокими методами. – Что вы делали в «Масс-Фьюжен»? – Картер навис над ним, как огромная стальная гора. – Импеллер, – просипел агент. – Импеллер, импеллер, мы искали импеллер. Только это слово и удалось выжать из Хэйлин – Мэксон его уже слышал. Он нетерпеливо прокрутил кистью, и паладин верно истолковал его знак. – Кто был с вами? Пленный бешено вращал глазами, словно имена подельников могли подсказать голубые стены этого вонючего притона. Картер пнул его под колено – тот взвизгнул и затараторил быстрее пущего: – Ви-и-и… Вивьен, Хэнкок, Маккриди, Кейт, Данс и я…я… Том Уэзерби, там был еще я! Мэксон сцепил пальцы за спиной, с силой сжал одну ладонь другой, чтобы злость обернулась болью и ударила в тело, а не в голову. Так он контролировал эмоции, которые начинали переполнять его всякий раз когда он слышал имя Данса. Главной среди них было сожаление – он не убил этого чертова синта, когда была возможность. Уже тогда разум говорил ему, что бывший паладин принесет ему проблемы – тот словно не умел сдаваться, и разница была лишь в том, что он поменял сторону. Артур до сих пор гадал, что удержало его от казни, и это точно был не устав, который однозначно ему это позволял. Имена остальных тоже набили оскомину в мозгу. Что ж, они объединились – удивительная способность к выживанию, но чего еще ожидать от кучки бостонских радтараканов? Впрочем, союзников они выбрали себе не самых лучших, раз два агента «Подземки» так просто попались в лапы патруля – не помогли даже отвлекающие взрывы, устроенные минитменами. – Бериллиевый импеллер – где он? – спросил Мэксон, опередив Картера. Том до скрипа сжал зубы, еще плотнее зажмурил заплывший глаз, в который попала струйка крови из раны на разбитой голове. – У Хай-Райза, – просипел он. – В «Тикондероге». Из целого глаза пленника выкатилась одинокая слеза, тело его сотрясала крупная дрожь. Скрипнув кожаным рукавом пальто, Мэксон по старой привычке потер кончиками пальцев старый шрам на щеке – битва с Когтем Смерти, подарившего ему эту знаковую метку, тоже вспоминалась ему, как прочитанная много лет назад книга. – Вот видишь, как просто, Том Уэзерби, – сказал он и повернулся к Картеру. – Дайте ему передохнуть и продолжайте работу. Этот червь еще многое может нам рассказать. И не забудьте про второго. – Да, сэр. *** Вивьен всегда была неравнодушна к мужчинам, умеющим готовить, но ей так и не представилась возможность увидеть Нейта у плиты – тот считал кулинарию исключительно женским делом. Джон на корню разровнял этот стереотип – с кухонным ножом он обращался не хуже, чем с боевым. Вивьен с огромным удовольствием наблюдала, как ее мужчина ловко срезает с ярко-красного мяса жилки и нарезает его на ровные полоски, отправляющиеся по трамплину разделочной доски в жерло шипящей от подсолнечного масла сковороды. Кухня наполнилась аппетитными запахами жареного лука и говядины. – Да ты прямо в своей стихии, – похвалила Вивьен, и спина Джона дрогнула от скромного смешка. – Если бы я не стал сексуальным мэром, пошел бы в сексуальные повара, – откликнулся он, деревянной лопаткой перемешав в сковородке мясо и лук. Именно здесь, в сердце Института, Вивьен задумалась о том, каково было бы жить с ним. Не выживать, каждый день подвергая себя опасности, а именно жить. Такие мысли могли прийти в голову только в надежных стенах предоставленной Шоном комнаты. Сначала Вив с Джоном приняли душ, совместное пребывание в котором не ограничилось одним лишь оттиранием грязи, а потом почти весь день провели в постели. По итогам Вив сделала два вывода: у нее болели мышцы, о существовании которых она не подозревала, а стелс-бои, вопреки опасениям Тома, не создают энергетический коллапс от трения и колебательных движений. Но чем ближе к вечеру, тем больше иллюзорная нормальность отходила на второй план. Электронные часы в левом уголке Пип-Боя неотвратимо напоминали об истинной причине, по которой Джон и Вивьен прибыли в Институт. S4-443 «Ювенис» Огорошив гостей этими словами, Шон не счел нужным объяснять дальше и отложил этот разговор на вечер, без обиняков заявив, что заявится на ужин после своих медицинских процедур. И пусть бомбы снова прольются на мир ядерным дождем, если это мероприятие не обещало стать самым неловким из всех, на которых Вивьен приходилось бывать. Сразу возникло множество вопросов, отдающих довоенным флером: что приготовить, где достать алкогольные и безалкогольные напитки, что любит есть сын? Она ведь совсем его не знала. – Вив, это всего лишь тошка, а не голова Мэксона, – сказал Джон. – Не надо пытаться ее уничтожить. Вивьен поспешно выпустила из рук толкушку – пюре в пластмассовой чаше перетерлось настолько, что казалось, вот-вот аннигилируется с «легкой» подачи Выжившей. – Я чертовски нервничаю, – честно призналась она, хрустнув костяшками, но напряжение гуляло по всему телу, не находя выхода. Джон отвлекся от сковородки, приблизился к ней и мягко поцеловал в лоб, а затем хулигански мазнул ей по носу кетчупом. – Эй! – Расслабься, Вив, – ободрил он и поднес к ее рту кончик деревянной лопатки. – Попробуй-ка. – Соли маловато. Джон согласно кивнул и потряс солонку над клокочущим в собственном соку мясом. – Семейные ужины нужно просто пережидать, как рад-бури. Даже если все пройдет ужасно, мы хотя бы хорошо поедим, – резонно рассудил он. – И узнаем самую страшную тайну Артура Мэксона. – Да. Это тоже, – кивнул он, накрывая сковородку крышкой. Позволив еще немного понаблюдать за его выверенными движениями, что в быту были не менее красивы, чем в бою, Вивьен начала сервировать стол: идеально белая скатерть, чистые и не колотые по краям серые тарелки; вилки и ножи, в которых можно было увидеть свое искаженное отражение. Казалось, что шкаф, где все это нашлось, был порталом в довоенные времена – Вивьен будто доставала посуду с собственных полок и метала на стол будущего. Она завидовала уверенности Джона: привыкший нигде не задерживаться надолго, он выуживал максимум удовольствия от пребывания в любом месте. Но даже с ним рядом ее тянуло на Пустошь, словно волка, которого отмыли, обогрели и накормили, но так и не приручили. Закончив с сервировкой, Вивьен распахнула шкаф и обнаружила там вещь, которую никогда бы не надела на Пустошах – лазурное платье с узкими бретельками и лакированным красным пояском. Похожее Вивьен носила до Великой Войны. Туфли на невысоком каблуке покоились в коробке на нижней полке. Она замерла у гардероба, осознавая, что этот нелепый семейный ужин может стать единственным поводом почувствовать свою женственность. Размер подошел, и Вивьен покрутилась у овального зеркала. Легкая ткань подола приятно шуршала на уровне колен, но она не скрывала синяки, ссадины и нездоровую худобу вечно недоедающей женщины. *** Шон принес две бутылки красного вина – те лежали у него на коленях, когда Ли вкатила инвалидное кресло в прихожую. Взгляд Отца скользнул по платью Вивьен. – Это платье подходит к твоим глазам, мама, – удовлетворенно произнес он. – Я выбирал его лично. Рад, что не ошибся с размером. – Еще один твой эксперимент, который я не понимаю? – сощурилась Вив, прикрывая ладонью синяк на правом предплечье, ранее скрытый под кожанкой. Кажется, это замечание Шона задело. – Отнюдь. Я подумал, что тебе будет приятно надеть что-то довоенное и вспомнить, что такое нормальная жизнь. Доктор Ли поздоровалась кивком и уверенно прокатила кресло начальника к накрытому столу. Ее присутствие явно не ограничивалось лишь работой извозчика – Мэдисон собиралась стать четвертым гостем, чтобы сделать это рандеву еще страннее. Шон мог вырядить Вивьен хоть во все платья мира, но нормальной ее жизнь от этого точно не станет: взять хотя бы тот факт, что за столом она будет сидеть с сыном, который старшее ее в два раза, его вечно недовольной подчиненной и гулем. Эти составляющие как-то не напоминали довоенные времена, в которых их попросту бы не было. Бефстроганов у Джона получился божественно вкусным, и Вив даже порадовалась, что он отстранил ее от плиты – у нее это блюдо вышло бы куда хуже. Вино оказалось шелковистым, с нотками черной смородины – после сомнительного бостонского пойла эйфорию от изысканного напитка невозможно было выразить словами. А вот атмосферу за столом описать было просто: она казалась пресной. Все молчали, стараясь даже не стучать столовыми приборами о тарелки, и любой проходящий мимо сказал бы что-то вроде «моргните, если вас держат здесь насильно». Торопливо подцепляя на вилку сочные мясные кусочки, Вив ловила на себе взгляд Шона. Выжившая и Джон ели быстро, как и все выживальщики, а Отец и Ли явно никуда не спешили – у них под землей не было риска прервать трапезу из-за внезапной опасности. Рука у Шона дрожала, когда он подносил вилку ко рту – болезнь упрямо загоняла его и никуда уходить не собралась. Вив старалась об этом не думать – мысль о том, что ее сын умрет, была всеобъемлющей, как черная дыра, и Выжившая боялась в нее провалиться. Пропасть между ними была столь огромна, что она даже не знала, что ощутит, когда Шона не станет. Возможно, она и не почувствует ничего, но также велика вероятность, что это морально ее уничтожит. – Значит, вы двое вместе? – спросил Шон. Похоже ему надоело играть с матерью в молчаливые гляделки. – Это так, – ответила Вивьен, рассчитывая, что отросшие волосы скроют покрасневшие уши. Заданный кем-то иным, этот вопрос бы ее не смутил, но Отец обладал удивительным даром в любое слово вкладывать неоднозначность. – И… Насколько это серьезно? Хуже всего, если он начнет говорить про продолжение рода, а точнее его невозможности при условии развития этих отношений. Вивьен эту тему заперла на замок и запретила себе думать этом, пока побеги ее счастливого будущего еще столь малы и слабы, что рискуют загнуться от малейшего порыва ветра. – К чему это, Шон? – Вивьен пошла в контратаку, а Джон беспечно ухмыльнулся в тарелку. – Все серьезно, но можешь не беспокоиться – я не буду просить называть меня папой, Шон, – сказал он и глянул на Отца. Вивьен незаметно подмигнула Хэнкоку в знак благодарности. Ответить на подколку Шон не смог – хмуро откашлялся и вернулся к еде. Тишина так густо наполнила комнату, что стала еще одним гостем, который будто стоял у каждого над головой и держал за горло, мешая глотать пищу. Неловкость начала зудеть где-то в затылке, и Вивьен стала судорожно соображать, как начать непростой разговор. Заозиралась в поисках зацепки и поймала ободряющий взгляд Джона, мол, смелее, Вив. – На «Придвене» я читала в Хрониках про Артура Мэксона. Он был сыном полка и вырос на глазах у сотен людей. Как он может быть синтом? – спросила Вивьен, предварительно сделав щедрый глоток вина для храбрости. Отец отложил вилку, покатал по дну высокого бокала бордовую жидкость и отпил, а доктор Ли тихо хмыкнула и сморщила нос, будто почувствовала неприятный запах. – Биография этого мальчишки – сплошная выдумка, – сказала она. – Даже если все эти события и случились, то вряд ли Артур сделал бы это в одиночку. Джон и Вивьен переглянулись – они изучили своего врага. Убить Когтя Смерти в тринадцать, уничтожить главаря супермутантов Пастыря в пятнадцать, а в шестнадцать воссоединить восточное отделение Братства Стали под единым знаменем, вернув в него опальных Изгоев – все это и без комментария Ли казалось сказкой. Но историю пишут победители. – Тираны любят добавлять в свою биографию героические страницы, – заметил Хэнкок, водя кончиком пальца по краешку бокала. – Но зачем так возиться с этим шкетом? Неужели во всем Братстве не нашлось кандидата получше? Ли смерила его уничтожающим взглядом, каким всегда одаривала людей по ее мнению невежественных и темных. – Дело не в самом, как вы выражаетесь, «шкете», а в его крови. Артур – последний потомок Роджера Мэксона – основателя Братства Стали. Это сделало его особенным, фактически мессией. Десять лет назад, когда я работала на Братство, организация погрязла в разногласиях и разваливалась на части. Это, безусловно, вина старейшины Оуэна Лайонса – тот пошел против устоев Братства. После смерти старого льва и его дочери Сары началась чехарда – старейшины сменяли друг друга, но ни один не смог выправить ситуацию. Все ждали, когда подрастет Артур и вернет Братству величие, данное его прославленным предком. Вивьен поймала себя с открытым ртом и пустой вилкой, прижатой к нижней губе. Среди обилия информации она потерялась и даже забыла спросить Ли, как так вышло, что ей приходилось работать на тостеров. – Разумеется Институт всегда присматривал за Братством, – дополнил Шон. – Осваивая восток, неолуддиты стали представлять для нас серьезную опасность. – «Присматривать» и заменить лидера синтом – это разные вещи, – нахмурилась Вивьен, и Мэдисон снисходительно улыбнулась. – Такую возможность нам подарила Шарлотта Хадсон. Она глянула на комбинезон Убежища 111, висящий на вешалке в прихожей, затем – на лицо Вивьен. Неожиданно в миндалевидных глазах доктора мелькнуло что-то теплое, чуждое человеку, что всегда смотрит на людей, как на неразумных детей. – Вы с ней даже немного похожи, – сказала Ли. – Десять лет назад она вышла из Убежища 101 вслед за своим пропавшим отцом и разыскала меня в надежде, что я помогу найти его. Я помогла, но Джеймс… Бокал в ее руке дрогнул, алая капля упала на белую скатерть, будто иллюстрируя слова, которые так и не были произнесены. Мэдисон крепко зажмурилась, стиснув в пальцах изящную стеклянную ножку, а когда вновь открыла глаза, слабой искорки отгоревшей много лет назад боли уже не было. – Чарли вновь обратилась ко мне за помощью три года назад. Никому другому она не могла доверить эту тайну – Мэксон умирал. – Что произошло? – спросил Хэнкок. – Авария в Очистителе. Артур был там с внеплановой проверкой, когда произошел несчастный случай, – ответила Ли и фыркнула. – Что ж, система всегда работала не очень стабильно. Так и знала, что без меня Бигсли и его криворукие скрипторы не справятся с проектом «Чистота». Уже по одному описанию Чарли я поняла – Мэксон не жилец. Повреждения его оказались слишком серьезны: внутреннее кровотечение, многочисленные травмы позвоночника, отказ легких функционировать без аппарата ИВЛ. Однако, мозг его остался не поврежден. – И тогда вы решили заменить его на синта? Ли и Отец одновременно кивнули. – Есть еще одно важное имя, которое вам нужно узнать и запомнить, – строго сказал Шон. – Хранитель Генри Каден. Вивьен уже слышала это имя – Каден упоминался в Хрониках как основатель Изгоев – организации, отделившейся от Братства Стали из-за разногласий со старейшиной Лайонсом. Старый лев вел своих людей по ложному пути и посвятил себя служению жителям Столичной Пустоши, а не поиску и сохранению технологий. – Каден видел в мальчике ключ к воссоединению Братства и возвращению старых устоев, – продолжил Отец. – Лайонсы погибли, и он начал влиять на Артура – лепить из него героя, совершающего великие подвиги, как и его знаменитый предок. Когда юноша пострадал, он был готов на все, чтобы сохранить ему жизнь. – Я согласилась помочь, но потребовала, чтобы никто не вмешивался в мою работу, – сказала Ли с таким раздражением, что стало ясно: раньше солдаты только этим и занимались. – Вместе с директором Института мы разработали план, и в тот же день я выехала в Столичную Пустошь с «чистым» синтом. Меня привезли в вашингтонский форт Индепенденс – старейшину прятали там, чтобы в Братстве не узнали, что их мессия при смерти. По прибытии я лишь убедилась, что как доктор медицины я бесполезна, да и любой доктор был бы таким. Однако я обещала Кадену, что Мэксон выйдет из под моего скальпеля живым. – И он вышел, – догадалась Вивьен, – но не человеком. Ли кивнула. – К счастью, разум его оказался сохранным, и мы смогли сделать слепок его сознания и загрузить в тело синта. Доработать его внешность было уже плевым делом. – Так вы получили старейшину-синта, которого можно будет отключить, если он будет представлять угрозу для Института. Это чертовски умно, – Джон не удержался от похвалы, и Ли едва заметно улыбнулась одним уголком губ, скупо демонстрируя удовольствие от комплимента. – Это была превентивная мера, – добавил Шон. – Мы знали, что рано или поздно Братство обратит внимание на Институт. Доктор Зиммер был неосторожен – наделал в Столичной Пустоши много шума, и о нас стали говорить все чаще. Вивьен поднялась, забрала у гостей грязные тарелки и сложила их в раковину. Десерта не было, но вряд ли эта беседа располагала к поеданию тортов. Вернувшись за стол, она без стеснения плеснула себе еще вина – вот оно было как раз к месту. – Год назад мы узнали, что Братство Стали закончило строительство «Придвена» и направляется в Содружество, – сказал Шон, следуя примеру Вивьен. – Экспедицию возглавил лично Мэксон. Поначалу нас это не слишком беспокоило – главным оружием против Артура у нас был его код отзыва. Но потом кое-что произошло, и это нарушило наши планы. Ты помнишь, как Икс-Шесть показывал тебе Судью Зеллера, мама? Как можно забыть встречу с гигантским бугаем, который пытал и убивал собственных рейдеров, потому что в его программе что-то перемкнуло? Вивьен была так впечатлена, что забыла спросить у Шона, зачем он вообще хотел, чтобы она это увидела. – Жестокость – побочный эффект неудачной смены памяти? – Да. Ее порождает свободная воля, которую «Подземка» навязывает сбежавшим синтам. – Свободная воля, – догадалась она, глядя на Ли. – Вы дали ему свободную волю. – Если бы я создала стандартный, послушный проект, подобный нашим институтским синтам, Каден или еще кто-нибудь раскусил бы меня, – кивнула она. – Редко, но порой синты со свободной волей начинают воспринимать мир совсем иначе и становятся жестокими, как это было с Судьей Зеллером. Если говорить грубо, то это дефект восприятия – ошибка в программе, которая не дает объекту видеть мир в полутонах. Это же случилось и с Мэксоном, когда он прибыл в Содружество. Вероятно, этому способствовало какое-то травмирующее событие. Вивьен и Хэнкок посмотрели друг другу в глаза – им в головы одновременно пришла общая догадка. Мэксон никогда не отличался добродушием, но свой кровавый марш по Содружеству он начал после слепого предательства Данса. Что бы ни произошло у этих двоих в бункере, это сломало синта-старейшину, но знать об этом Институту было необязательно. Джон залпом осушил свой бокал и поставил его на стол достаточно громко, чтобы присутствующие обратили на него внимание. Хвалить Ли ему явно перехотелось. – Вы должны были дать Мэксону умереть окончательно, – прохрипел он, переводя жесткий взгляд с Шона на Мэдисон. – Из-за ваших экспериментов слетевший с катушек синт уничтожил мой город. Вивьен давно не видела его таким рассерженным. Сидя рядом, она чувствовала его окаменевшее плечо и ощущала боль в колючем голосе. Он мог бы сказать им больше, про потерянных брата и сестру, но вряд ли он считал их достойными знать это. – Здесь, внизу, ты можешь сколько угодно играть в свой роботовладельческий строй, Шон, – добавил Хэнкок, – но ты не имел права вмешиваться в жизни людей на поверхности. Отец даже слегка побледнел. – Мне жаль, что так случилось с Добрососедством, Джон, – серьезно сказал он, выдерживая пристально-тяжелый взгляд черных глаз. – Речь не только о Мэксоне, Шон. О Кесслер и Макдонахе тоже. Сколько еще людей ты заменил на свои творения, а сколько из них слетят с катушек, потому что детальки в их головах сломаются? Играя в бога, легко потерять контроль, – зло бросил Хэнкок в ответ. Вивьен мысленно с ним соглашалась. Ведь если над человеком нет бога, он примеряет на себя эту роль. Богов в Содружестве родилось так много, что от тесноты становилось тяжело дышать. Шон преследовал свои цели и шел по иному пути, который Вивьен еще не познала до конца. Она осознавала, что рано или поздно, когда Братство не будет висеть над Содружеством дамокловым мечом, из-под земли восстанет бывший союзник, который станет его новым врагом. Однако, в данный момент, хотели они того или нет, им приходилось быть на одной стороне. – Ошибок совершено немало, но мы должны все исправить. И понять, что Мэксон будет делать дальше, – миролюбиво предложила она, мягко касаясь холодной руки Джона, сжимающей вилку так, что казалось, та сейчас изогнется коромыслом. Шон обернулся на Пип-Бой, который не сочетался с платьем Вивьен, а посему был оставлен на журнальном столике. – Голозапись, которая была обнаружена скриптором Хэйлин – она еще у тебя? Вивьен кивнула – диск с записью до сих пор был вставлен в кассетник КПК. Слушать снова не было смысла – она выучила ее наизусть. «Ситуация в Содружестве оказалась еще хуже, чем я предполагал. Влияние Института в этом регионе усиливается обширной шпионской сетью, местные поселения заселены мутантами и беглыми синтами. Эту задачу я беру на себя, и, как и было обговорено, начинаю чистку Содружества уже через месяц. Взять Институт бескровно, как вы того хотели, уже невозможно – он слишком агрессивен. Но ещё есть возможность прочно закрепить ваши основные силы с помощью нашей материально-технической базы. Ждите от меня новых сведений и удостоверьтесь, что ваша часть договора будет выполнена в полной мере» Взять Институт и завоевать Содружество у Мэксона не получилось – спасибо сопротивлению жителей Бостона, которые приняли Братство далеко не так радушно, как это произошло в Вашингтоне. – Есть еще одна, – Шон сунул руку в карман халата и вытащил еще один оранжевый прямоугольник, протянув его матери. Пальцы у Вивьен начали дрожать, едва она коснулась голодиска. Медленно, словно оттягивая момент истины, она подошла к Пип-Бою. В качестве аксессуара к платью он смотрелся громоздко и несуразно, но Вивьен все равно закрепила манжету и сменила голозапись в кассетнике. Голос на той стороне был грубым и жестким, как слежавшийся снег. «Отчеты, которые я получаю, вызывают беспокойство. Задача не была выполнена в срок, а потери превышают допустимые. В частности, потеря выгодной позиции в Бостонском аэропорту и повреждение «Придвена» требуют жестких мер. Мы должны ответить на агрессию местного населения зеркально. В связи с этим я принимаю решение возглавить подкрепление и лично начать вторую экспедицию в Содружество» – Чей это голос? – спросила Вивьен, когда Пип-Бой выщелкнул голозапись наружу. – Генри Кадена, – пугающий в своем спокойствии, ответил Шон. – Настоящего лидера Восточного Братства, который летит на помощь своему подопечному. *** Миссию пересказать содержание непростой беседы с Отцом и Ли Хэнкок доверил Вивьен, а сам вышел из дома и долго слонялся возле маяка, вслушиваясь в порывы ветра, доносившего громкие голоса из-за тонких стен. Темнеть стало рано, дыхание океана кусалось по-настоящему морозно, и Джон не уставал поднимать лицо к небу в ожидании снега. Что-то чистое – естественно чистое, а не искусственное институтское – было бы сейчас очень кстати. Минитмены обратили на пользу всю территорию Кингспорта подчистую, но оставили в жерле маяка несколько пустотелых шлакоблоков. Джон выкурил две сигареты, стоя над ними, будто они представляли хоть какую-то ценность, пока не понял – действительно, представляли. Один за другим он перетащил их на широкую полянку, с которой открывался вид на залив. Океан почти сливался с небом в единый цвет старого свинца, но ведь плохая погода – это явление временное, и скоро здесь снова можно будет смотреть отличные закаты. Если кто-нибудь из них еще доживет, чтобы их увидеть, конечно же. – Джон? Пожалуй, впервые Хэнкок так увлекся, что заранее не почувствовал взгляд Вивьен. Он обернулся и увидел их всех: обеспокоенную Выжившую, Маккриди и Кейт с одинаковым прищуром и привычно хмурого Данса. – Если ты решил заняться укреплением маяка на случай нападения Кадена, то это делается не так, – заметил последний. Джон отступил и отряхнул руки, глянув на свою работу. Алтарь вышел довольно кривым, но это были лишь вторые в его жизни похороны, так что строго он себя предпочитал не судить. Сопровождаемый недоуменными взглядами, он невозмутимо влез в сухие кусты, срезал ножом парочку пожухлых от ночных заморозков центроцветов и воткнул в квадратную полость шлакоблока. – Ну, и что это за хрень? – спросила Кейт, скрестив руки на груди. – Я знаю, что это… – Вивьен завладела всеобщим вниманием, но ответом никого не удостоила – ушла в дом, откуда вернулась с бутылкой водки и двумя толстыми свечами, спрятанными от ветра в горлышках обрезанных бутылок от нюка-колы. – Мне кто-нибудь уже объяснит? – начала злиться Кейт, но Маккриди вздохнул и обнял ее за талию. – Сначала они сбегают в Институт, никого не предупредив, потом строят башни из шлакоблоков и украшают их цветочками. Наши боссы свихнулись, Кетти. – Зачем тебе это? – тихо спросила Вив у Джона, устраивая свечи на серых прямоугольниках. Он не знал, как объяснить ей весь тот неровный пунктир чувств, который змеился по позвоночнику. Да и не хотел он вспоминать тот ужас, который испытал, осознавая, что весь осиротевший без старого льва прайд Братства Стали скоро будет здесь, и в этот раз его острого ума и сносной меткости не хватит, чтобы защитить свою женщину и всех, кто был ему дорог. В поисках смелости для себя, он нашел вдохновение в мыслях о Вивьен и прошлом, которое та отпустила, когда не знала, что ей делать дальше. – Нам нужно устроить поминки, – заявил он, по очереди глядя в глаза присутствующим. – Поминки для кого? – поинтересовался Данс, но в его кофейных глазах мелькнуло то же, что и у всех – имя, что у каждого свое и грохочет в сердце слишком громко, чтобы забыть. – Для всех, – коротко ответил Джон. – Всех, кого мы потеряли. Он почувствовал едва осязаемое касание теплых пальцев Вивьен в своей руке, крепче сжал их в ладони, ощущая ее немое одобрение. Что-то эти довоенные люди понимали в траурных ритуалах – то, что современные жители безвозвратно утратили, предпочитая перетирать боль внутри, не выпуская ее за пределы грудной клетки годами. – Слишком многое происходило – не было времени попрощаться со всеми, кто умер за эти дни, – объяснил он. – Но это нам нужно, понимаете? Сделаем это сейчас, пока еще можем. А потом продолжим бороться и надерем Братству Стали зад, будь то Мэксон или Каден – неважно. И мы выживем, потому что мы с вами это умеем. Их взгляды оставались подозрительными – они слишком хорошо утрамбовали свои утраты на краю сознания, чтобы вновь баламутить их горький осадок, но в который раз предпочли довериться ему. Пятерка выживальщиков выстроилась в ряд и глядела, как огоньки свечей бьются в стекла бутылок, как попавшие в ловушку светлячки. Они казались неестественно яркими, словно капли краски, упавшие на черно-белый снимок. Никто не решался быть первым, и Джон взял эту роль на себя, забрав у Вивьен бутылку водки, и сорвал пробку. – За Джеймса, – начал он, – моего брата, которого я напрасно ненавидел столько лет. И за Фаренгейт, мою названную сестру. Мы еще свидимся с вами в небесном сквоте, ребят, – он сделал глоток. Выжившая переняла у него эстафету. – За Ника Валентайна – лучшего детектива во всем Содружестве. Поморщившись от горечи, она передала водку Кейт, и прозрачная жидкость в зеленоватом стекле пошла волнами от ее дрожи. – Прощай, Фаренгейт, – коротко бросила она и выпила, а потом обозленно клацнула зубами. – И мои родители – они пусть к черту катятся, но за них я пить не буду. Получив напиток, Маккриди долго молчал – лишь глубоко дышал, решаясь на что-то. А затем сделал шаг к алтарю и поставил на него сильно потрепанную детскую игрушку. То была вырезанная из дерева крохотная фигурка солдатика в зеленой форме и смешной круглой шляпе. Вооружился бравый воин ружьем размером с зубочистку. Он стоял и смотрел на них черными глазами-жуками – будто ждал, что рано повзрослевшие и испорченные дети Пустошей дадут ему команду броситься в последний бой. – Прощай, Люси, – отрывисто сказал Маккриди и прижался губами к горлышку, а затем поспешно передал бутылку Дансу, словно не желая заострять внимание друзей на своем поступке. – За рыцарей Катлера и Риза, – провозгласил синт и тихо добавил: – И за паладина Данса, когда тот был человеком. А потом их будто прорвало – имена полились с их уст общим потоком, бутылка передавалась из рук в руки и стремительно пустела. – За Ирму и доктора Амари! – За Кента Конолли! – За Магнолию и Хэма! Да что там, даже за Чарли! – За Безносую! Прощайте Руфус, Клэр и Стэн. Сколько людей бы ни стояло вокруг, каждый всё равно был одинок у этой пустой могилы. Но черные воды скорби не поглотили их, потому что сердца, стучащие рядом – они были их настоящей семьей. В прошлый раз они были здесь беспечные снаружи, но полные внутренних противоречий. Сейчас же Джон чувствовал руку Вивьен в своей – ее пальцы цеплялись за него крепко и уверенно, словно корни, удерживающие дерево в грозу. И в небесном сквоте услышали: тихо, будто боясь кого-то потревожить, с неба повалил первый за много лет снег. Крупный и пушистый, он кружился и ложился стерильной ватой на зараженную землю, и ему было не важно что там будет в будущем. А то уже приближалось к ним тяжелой стальной поступью, и от каждого его шага содрогался мир и менялся ход истории.