обними(обнимаю)

В прошлом

      Рыцарский турнир островов был открыт, в общем-то для всех желающих, а не исключительно для рыцарей. Незамысловатое название являлось издержкой прошлого, в котором турнир проводился исключительно для «высшей касты» привилегированных служащих своим Архонтам всех регионов близ Ли Юэ. В былое время сюда стекались люди и нелюди всех возрастов для лицезрения одного из самых зрелищных событий года. Это всегда было больше весело, чем серьёзно. Россыпь ярмарочных палаток, запах уличного фастфуда, счастливые и довольные гости с других стран. Дилюк планировал принять участие в прошлом году, но не получилось, потому что, как назло, поймал какую-то хворь и бредил, не вставая с постели, несколько дней. Слуги только успевали смачивать полотенца и менять простыни. Жар был так высок, что от обезвоживания у него потрескались и лопнули в нескольких местах губы. До сих пор он мог языком нащупать особенно глубокий шрам. Вообще-то он обожал так делать, когда задумывался о чём-то.       Они с Кэйей прибыли за два дня до начала состязаний. Брат категорически отказался участвовать, что, впрочем, Дилюка не удивило. Кэйа все последние годы проявлял какой-то холодный интерес к их занятиям на мечах и спаррингам. Делал, потому что понимал, что так нужно. Младший предпочитал проводить время на виноградниках в компании парочки кристальных бабочек и очередной заумной книжки из библиотеки. Бабочки, будто приручённые уже, находили себе место в его волосах, и в накрывающих винокурню сумерках это действительно смотрелось завораживающе. Дилюк не подглядывал, но его окно находилось как раз напротив того места, где Кэйа любил отдыхать. Возможно, иногда он подходил к окну чаще, чем ему требовалось, ведь пейзаж был давно изучен вдоль и поперёк. Но это только домыслы.       Дилюк прошёл предрегистрацию один, наврав с три короба о своём возрасте и фамилии. Славы он не искал ровно в той же степени, как и проблем на свой зад, если новости о нём дойдут до Мондштадта и отца. Конечно, тут наверняка присутствовали и ребята с Ордо Фавониус, но чем дольше он мог сохранить инкогнито, тем было лучше. С его посвящением в рыцари уже очень сильно затягивали, но Дилюка знали все кандидаты его возраста и старше. Многим эта неопределённость с решением была непонятна так же сильно, как самому Дилюку. Ни о какой проблеме не сообщалось, но Эрах откладывал результат, отписываясь какой-то бюрократичной чепухой.       Они разбили лагерь поодаль от постоялого двора. Кэйа этому был очень рад. Единство с природой и относительная блаженная тишина, он припёр с собой увесистый том хроник о Заоблачном пределе и погрузился в чтение сразу, как они собрали палатку и поставили котёл на огонь.       Дилюк наблюдал за этим без комментариев. Приготовить нехитрый ужин не требовало сверхусилий, а на расслабленное лицо Кэйи можно было пялиться, пока закипает вода и готовится рис.       — Ты проделаешь во мне дырку, если не прекратишь прямо сейчас. — Ему не нужно было даже отрывать взгляд от страниц, чтобы почувствовать кожей чужой взгляд. Иногда люди смотрят будто сквозь тебя, как на предмет интерьера и обстановки. Иногда заинтересовано и это ощущается как щекотка. Но от того, как смотрел Дилюк, тяжелели и плавились внутренности.       — Я могу выколоть себе оба глаза вилкой. Но мы же знаем, что это наполовину твоя фишка.       — Говнюк. — Беззлобно. Кэйа только улыбнулся уголком губ. Пока ещё светило солнце ему хотелось дочитать главу. Костёр на ночь придётся засыпать, да и читать при свете огня то ещё удовольствие. Кэйа слегка пожалел, что увязался с братом. Тут не было его любимых кристальных бабочек, которые каждый раз окружали его мягким свечением и едва ощутимым теплом.       — Ты пойдёшь со мной завтра на ярмарку? Наверняка там будет книжная лавка для таких же одержимых, как ты, которые, даже приезжая на рыцарский турнир, интересуются совсем не турниром.       Кэйа наконец посмотрел Дилюку в глаза.       — Что плохого в интересе к чтению? — Дилюк замялся, будто подбирая слова для оправдания.       — Тебя отец не заставляет читать одну и ту же средневековую дичь о фехтовании.       Кэйа сделал закладку из растущей поблизости широкой травинки и, закрыв, отложил книгу.       — Конечно. Меня заставляешь ты. Используя при этом, не побоюсь громкого выражения, самые изощрённые методы шантажа.       — Ох, мне нечем парировать.       Дилюк поднял руки в примирительном жесте, хотя они не успели начать препираться. Но лучше так, чем разрушить установившееся зыбкое перемирие. Для них не существовало граней, которые не преодолевали бы их споры. Это могло начинаться почти с пустого места и затягиваться на несколько часов. Соревнуясь в остроумии, они подпитывали друг в друге внутренний необъяснимый голод. Подобное стало настолько буднично, что почти необходимо. Как для кошки поточить когти.       Однако не сегодня. Дилюк внезапно захотел спокойствия, и Альберих пошёл у него на поводу. Орудия сложены, белый флаг колышется в воздухе.       — Помочь с ужином?       — Можешь подготовить овощи, я их потушу.       — Славно.       Кэйа почистил и нарезал на идеально ровные кружки морковь, редис и перец. Когда рис был готов, Дилюк переложил его в чашу, чтобы освободить котелок. Промыл его водой и снова поставил на огонь, уже с овощами, добавив соли и немного специй. Солнце клонилось к горизонту. Издалека, с террасы постоялого двора, доносился гул голосов гостей, что предпочли насладиться ужином на воздухе. Дилюк поймал себя на мысли, что не хотел бы оказаться там сейчас. Но не потому, что боялся быть узнанным. Его так устраивал тёплый мартовский ветерок и какое-то необъяснимое спокойствие рядом с братом, что лениво было даже двинуться.       В такой же приятной тишине они поели, Кэйа засыпал песком и заложил камнями кострище, а Дилюк сполоснул посуду. Они завалились в палатку, расстелили спальники и улеглись. Усталость от долгой дороги дала о себе знать. Уже разморённый едой и приближающимся сном, Дилюк пожелал Кэйе доброй ночи, сомкнул глаза и уснул.

***

      Кэйа Альберих не мог похвастаться крепким сном. Жизнь в проклятой Богами стране никогда не была простой. Нужно было быть начеку и буквально жить, страдая паранойей. Иногда совсем отчаявшиеся люди шли на воровство или убийство, просто чтобы выжить. Уже почти семь лет он засыпает в своей собственной постели, в стране, которую её Архонт хоть и покинул, но всё так же трепетно оберегал издалека. Семь долгих лет, за которые почти стёрлись ужасы Каэнриаха, хотя казалось, что они навсегда отпечатаются в памяти. Семь лет он называет своим отцом чужого человека и его сына своим братом. Три года, как ему почти перестали сниться кошмары, в которых лишь расплывчатые очертания лица его мамы и вопли боли вокруг. И запах смерти. Все эти годы его окружение тщательно вымывало из-под его кожи мрак и бездну. Добрыми словами и делами, позволяя при этом не чувствовать себя ущербным чужаком. Но это никогда не сможет изменить его сути.       Детская психика очень гибкая, и Кэйа почти научился нормально жить, если под определение «нормально» можно отнести постоянные тревожные размышления о предательстве. Но отчего Кэйа так и не смог избавиться, так это от способности просыпаться от малейшего шума. Потенциальная опасность оказаться мёртвым была для его мозга критичнее, чем необходимость в здоровом сне. Поэтому…       Кэйу выдернуло из дрёмы копошение рядом с ним. Он мгновенно подкинулся на месте, оглядываясь, всё ещё дезориентированный и не понимающий, где находится. Он стянул наглазную повязку и, как только привык к темноте, сумел разглядеть брезент палатки, спальник рядом и Дилюка. Тот лежал, раскинув руки, и тяжело дышал. Его ноги вздрагивали, будто в икры прилетали заряды электричества. На лбу и шее скопились бисеринки пота.       Кэйа сонно и почти бездумно потянулся к брату, что разбудить и вытащить из кошмара, но Дилюк перехватил его руку, выкрутил в неестественную сторону так сильно и резко, что послышался щелчок в запястье, и оседлал Кэйу сверху. Альберих зашипел от противной тянущей боли во всём предплечье, ругнулся и пнул брата коленкой. Дилюка это вообще не остановило. Он пялился на него пустым ошалевшим взглядом и, кажется, не думал отпускать из захвата его руку.       — Люк! Приди в себя! Левая рука у меня такая же рабочая и даже более важна! Сломаешь же!       Дилюк только мычал что-то невнятно и явно не планировал приходить в себя. Понимая, что если дальше продолжится в таком же темпе, он останется с вывихнутым запястьем, Кэйа замахнулся правым кулаком и с тяжелым буханьем съездил брату по виску. Дилюк повалился на него, наконец, позволяя Кэйе выдернуть руку из стальной хватки. Синевласка раздражённо спихнул с себя тяжёлую стонущую тушу и принялся вращать кистью из стороны в сторону.       Если будет растяжение, я его во сне налысо побрею!       — Что с тобой случилось? Ты никогда на меня не набрасывался! — задаёт вопрос младший, не удерживаясь от того, чтобы снова пихнуть ногой Дилюка в бок. Дилюк со стоном отмахнулся.       — Да отъебись. Кошмар приснился.       — Это, конечно, повод сломать мне левую нахрен руку!       — Не сломал же, — Дилюк садится, медленно проводит по лицу рукой, словно пытаясь снять липкую паутину сна, но чувствует только пот, собственную истощённость и то, как начинает гудеть от боли голова.       — Вот прямо в висок ударил. Зачем?       — Ты не просыпался. Прости. Сильно болит? Я могу смочить полотенце водой. Приложишь, и станет полегче? — Если до этого лицо Кэйи выражало только раздражение и полное непонимание происходящего, то сейчас он почувствовал вину. Это появилось в его надломленных к переносице бровям и в плотно сжатых губах.       — Давай, — Дилюк не стал ничего говорить больше, завалился на подушку и закрыл ладонями лицо. Подушечками пальцев он надавил себе на глазные яблоки, и это совсем чуть-чуть сняло давление в них. В темноте под веками кружились разноцветные блики и затейливые узоры. Рядом шуршал походной сумкой младший. Пустота в голове почти душила, а обрывки кошмара кружили где-то на периферии сознания.       Дилюк, конечно, был не в курсе, что творил буквально пять минут назад, но считал, что подлый удар в голову мог и потерпеть. Она теперь болела так сильно, будто грозила в следующую секунду треснуть и расколоться на две половинки. Дилюк вспомнил, как отец иногда брал двумя руками яблоко и крутил в противоположные стороны, применяя силу, и оно с сочным звуком разделялось надвое. Его, типа, ждёт что-то такое?       На лоб приземляется спасительная прохлада полотенца. Кэйа садится у изголовья подушки, вытягивая ноги по бокам от Дилюка. К полотенцу прибавляются пальцы рук, что начинают массировать голову и гулять по лицу, поглаживая и разминая. Сейчас это ощущается каким-то совершенно другим образом, потому что Дилюк помнит их с младшим дома, и иногда тот тоже так делает на ночь, потому что его бесит, какой Дилюк обычно хмурый и загруженный под конец дня.              «— Мы же грёбанные подростки, почему ты выглядишь таким выебанным взрослым опять? — и Кэйа щёлкает Дилюку по носу, вызывая на лице последнего не читаемую гримасу, чтобы через несколько секунд оказаться подмятым снизу под старшим и хохочущим от невыносимой щекотки.»       Кэйа разглядывает прямой узкий нос, острый подбородок, пробегается пальцами по скулам брата и ведёт дорожку прикосновений ниже. Очерчивает челюсть, возвращается к носу и случайно касается губ. Они такие забавные на ощупь. Слегка шершавые, в меру мягкие, а ещё влажные. Дилюк облизывается постоянно, как змея, юрким движением высовывая кончик языка. Кэйа чувствует необъяснимый восторг и заворожено подносит свой палец ко рту, пробуя на вкус. Делает, впрочем, быстрее, чем думает. Дилюк стягивает полотенце с глаз, и их взгляды сталкиваются. У старшего глаза-омуты такие тёмные в сумраке палатки. Кэйа наклоняется к нему, так и не отняв палец от губ. Дилюк перехватывает его руку, отстраняя.       Шепчет:       — И что ты вздумал делать?       — Я ещё не придумал себе оправдание. Но это будет оправдано.       — Тогда почему я слышу панику в твоём голосе?             — Пошёл ты. Я боялся, что ударил так сильно, что тебя можно будет посадить рядом с виноградниками на овощную грядку. Отец бы меня придушил.       Шутка развеивает напряжённую атмосферу. Кэйа, опомнившись, отодвигается от брата на безопасное расстояние. Подобное не было в диковинку между ними. Скорее даже наоборот. Они часто позволяли себе больше, чем следовало, и ещё год назад это не вызывало вопросов и неподходящих ощущений внутри. Не смотря на расприи, подначивания и иногда слишком сильное желание друг другу уебать с ноги, их взаимоотношения были сильно, очень сильно близкими. Кэйа стабильно несколько раз в неделю ночевал в комнате брата, либо по его просьбе, либо бесцеремонно приходил сам, руководствуясь доводами, что наглость делает людей счастливее. Они спали в одной постели и переплетались во сне всеми конечностями; утром выглядели как какое-то жуткое восьмиконечное существо. Кэйа позволял Дилюку всегда удобно разваливаться у себя на коленях, пока читал. После нескольких тычков пальцем в бок младший начинал читать вслух. Сколько бы Дилюк не ворчал, что он выбирает какие-то тупые книжки, Кэйа знал, что тому всегда интересно. Они катались на лошадях, постоянно устраивали спарринги и бои, практиковали алхимию, экспериментировали в отцовской мастерской с автоматизированным устройством для выдавливания и переработки винограда.       Да… у них было слишком много общего, чтобы Кэйа ни разу не задумался над тем, как же пиздато его старший брат выглядит. И какой он в целом безоговорочно пиздатый.       Дилюк наверняка не думал о нём в подобном направлении. С возрастом он всё чаще стал предпочитать общество других Кэйе. Та же Джинн бесила его невероятно. Хорошенькая, славная и ответственная девочка, просто чудо, а не наследница рода. Но вот так бывает, что вы смотрите на человека, который всем нравится, а вас он отталкивает. Вы чувствуете какую-то наёбку во всём этом фарсе. Кэйа терпеть не мог таких девчонок, каждая из них неизменно пыталась катить к братцу. Причинно-следственную связь он, конечно, в этом не находил. С чего бы, и правда. И истерик тоже не устраивал. Просто тихо-мирно их всех ненавидел. Особенно, когда те приходили с визитами домой. Крепус сотрудничал с многими торговцами, зачастую это были их дочери. И всех обязательно нужно было посватать. Радовало только то, что Дилюк оставался хладнокровным ко всей этой движухе. У него из головы не вылезал его Ордо Фавониус. И как бы уже поскорее стать титулованным дурачком и начать рисковать собственной жизнью.       Когда Дилюк, уже сидя напротив Кэйи, протягивает руку и хватает его за ночную рубаху, дёргая на себя, и яростно целует, Кэйа делает вывод: «Может Рагнвиндр тоже об этом задумывался раньше?».       Кэйа пошатывается, выставив обе руки по сторонам от коленей брата, и в нём нет отвращения. Это движение губ и то, как сталкиваются их кончики языков, оно посылает импульсы по всему телу. Ладони Дилюка требовательно сжимают чужую поясницу, надавливают, заставляют сильнее выгнуться и оказаться ближе. Кэйа инстинктивно прогибается и понимает, как опасно быстро его разум теряет сознание от происходящего. Он должен сопротивляться? Оттолкнуть?       Дилюк целует так, как будто хочет украсть у него дыхание. Это неумело, но напористо. Ярко. Кэйа хочет иметь силы, чтобы возразить. Но он в сладком бреду. Это полное дерьмо. Проклятье. Боже, чёрт возьми, всё вот это.       — Ещё раз ты так грязно облапаешь мои губы, а потом, будто это норма, облизнёшь свой палец с моей на нём слюной, я сделаю ровно тоже самое, что сделал сейчас. — Люк кусает Кэйу за челюсть. Каждая рациональная клетка в его теле мгновенно отключается.       — Если ты завтра пройдёшь первые отборочные, я подумаю над тем, чтобы делать так почаще.       — Ты маленькая дрянь.       — А ты должен быть старшим благоразумным братом. И куда нас привело твоё благоразумие? — Кэйа хохочет, отодвигаясь от Дилюка на всё возможное расстояние, потому что тот всё ещё держит его за талию.       — В Бездну благоразумие. — Ещё один маленький укус.       — Ну, всё моё несколько минут назад уже оказалось там.       — Славно. Вряд ли оно бы мне хоть когда-то помешало.       Они одни в палатке. Подозрительно счастливые, без причины. За палаткой на востоке занимается рассвет.