Твоя поддержка стоит жизни

Триста метров до ограды кладбища, там, где стоит черный, вымытый августовскими дождями, камаро Дерека. Два шага до свежей могилы с простым памятником-плитой, на которой значилась лишь дата прожитых лет и имя с фамилией – Стайлз так и не смог придумать, какая фраза должна венчать гранитный кусок плиты. Юноша стоял перед холмиком влажной смеси земли и глины, глядя куда-то туда, внутрь, где, обернутый мешковиной американского флага и накрытый крышкой деревянного гроба, лежал его отец. По лицу бродили серые тени пасмурной, не по летнему дождливой погоды, губы бледно-розовым пятном выделялись на практически бескровной коже – обветренные и потрескавшиеся, со следами зубов от сдерживаемых слез и горечи. Сейчас он не плакал, нет. Он так и простоял, молча и неподвижно, смотря на спокойное лицо отца, когда того только вынесли сюда его коллеги, все так же недоверчиво, с удивлением ловил взглядом движения людей, накрывающих уже заколоченный гроб флагом страны, покой которой шеф полиции, как мог, защищал. Тихо выдохнул, размыкая слипшиеся губы, когда гроб опустили. Сам, подбадриваемый прикосновением рук Скотта, подошел к темному зеву могилы, бросил первый ком на глухо отозвавшуюся крышку гроба. Стайлзу казалось, что всего этого не было. Словно страшный сон, забытье: туман перед глазами, то ли тот, что с утра плотными комками стелился по земле, то ли те мутные клоки сероватой белизны, которые постоянно всплывали в его сознании – последняя баррикада для потерянного и шокированного нутра, та защита от мыслей, которые могли свести с ума. Сейчас парню казалось, что он просто вываливается из времени – звуки глухо и с задержкой доносились до него, голос хрипло вибрировал в гортани, так и не срываясь в ответ на соболезнования знакомых сиплым «спасибо». Взгляд медовых радужек мутнел, а зрение отказывалось являть четкую картинку – как будто парень находился под толщей вод, а свет не пропускает монолит льда на поверхности, того самого, что теперь оковами лег на его сердце. «Его больше нет» – слова, которые ему советует произнести самому себе, вслух психолог. Нет? Это даже не боль, не неверие – отчаянное непонимание ситуации, не поддающейся анализу – а анализ для гибкого и живого сознания Стилински был необходим. - Знаешь, Скотт… - Голос молодого человека неуверенно прыгнул, для Стайлза доносился словно со стороны. – Знаешь… Он мне соврал, тогда. Помнишь? Сказал, ремиссия. Я еще так обрадовался. А он улыбнулся как-то… Как-то не так, как должен. И кивнул, облегченно, успокоено. Я должен был понять, заметить. Да, Скот? Я просто слишком сильно хотел поверить. Я виноват… Скотт, виноват? Верный друг ухватил Стилински за запястье, слегка сжал. В чужих глазах Стайлз видел то же, что разливалось сейчас в его собственной душе – отчаянье и смятение. Маккол сейчас похож был на растерянного дворового пса – так боящийся ситуации вокруг и не понимая хозяина – тот страдал… А что делать самому псу? Бегать и выть вокруг него, сесть и вылизывать худые ладони или прижаться и скулить, грея и защищая от всего? - Нет. Конечно нет, друг. Он хотел бы, чтобы ты не убивал себя этим. Не хотел тебя огорчать до… - До. – Шепотом повторил парень, глядя на задушенного жалостью друга. – Наверное. Вот еще что, чувак… - Выдавил Стилински, оглядывая траурный костюм оборотня. – Тебе нифига не идет официальный стиль. Не твое, особенно галстук – как поводок. – Парень криво, не по-стайлзовски усмехнулся, пряча руки в карманах красной худи. – Мог бы не одевать, правда. Скот вернул ухмылку другу, ослабляя и, правда, тугую удавку черного галстука. Кивнул, опуская взгляд. Если Стилински сменил тему, если он пытается шутить… Значит все – он закрылся, замкнулся где-то в себе, прячась под тяжелые оковы сарказма и вряд ли будет долго терпеть чужую жалость. Стайлз ведь не любит этого… Опеку, заботу и чужое сожаление. Да, кажется, всегда старался выглядеть сильным и отстраненно-холодным в таких ситуациях. В голову сразу приходили воспоминания о похоронах его матери – все повторялось, и Маккол знал, что этому ничто не противопоставить. Защитная реакция, она у каждого своя. - Пойдем, Скотт. Серьезно, я не из вашей блохастой братии – холодно уже, ног вообще не чувствую. – Парень переступил с ноги на ногу, поглубже зарываясь руками в соединенный карман байки. Не дожидаясь реакции собеседника, первым оторвался от ствола дерева, у корней которого простоял последние два часа, с удивлением отмечая, как гулко в голове разносятся звуки собственных шагов. Шаг… Что-то рвется внутри. Шаг… Сердце ударами разгоняет тяжесть по телу. Еще… И еще шаг – блеснула фарами заведенная машина Дерека, встречая парней у ограды. Шаг. Голос Скотта, доносится слева. - Мама сказала, что к среде бумаги будут готовы. Приглашала тебя завтра на обед, придешь? Стайлз мотнул головой, держась уже за приоткрытую дверь темного автомобиля. - Давай уже до среды, чувак. Передавай маме спасибо за… Ну, за все. Скотт кивнул, нерешительно подался в сторону друга. - Точно, не ехать с тобой? - Все окей, брат. – Стилински фыркнул, пробуя на вкус свое последнее слово еще раз. – Черт, неожиданное приобретение. Ты конечно, классный, но я никогда не думал, что и официально братом тебе стану. Смешно? - Смешно, Стайлз. – Подтвердил Скотт, закрывая за ним дверь Камаро. - Привет Дитону, друг. Он тоже помог… Все вы, спасибо. – Отрывисто пробормотал юноша, прежде чем поднять тонированное стекло машины. *** Кто-кто, а Дерек Хейл – последний, кто знал, как вести себя со Стилински в такой ситуации. Нужно ли что-то говорить, утешать там или что-то в этом духе – загадка для вечно хмурого альфы. Поэтому он просто сидел на соседнем сидении автомобиля и лишь изредка косился в сторону притихшего, откинувшегося на спинку сидения парня и слушал его мерное сердцебиение – гулкое, ухающее после каждого удара куда-то вниз. И вроде бы вот он, все тот же Стилински, которому проще нагрубить и послать, который снесет все и сразу… Но кто знает, какой предел выдержки в этом тощем подростке, особенно после всего этого? - Ну, так, парни, где мое весло? – Голос коротко стриженого юноши, разорвавший тишину, звучал почти весело, только выражение лица не поменялось – плотно закрытые глаза и запрокинутый на спинку затылок. Айзек, сидящий позади, даже оторвался от игрушки в мобильном, неуверенно покосился сначала на говорившего, а потом – встретился с таким же удивленным взглядом Дерека. - Стайлз? – Недоуменно позвал альфа, корпусом разворачиваясь к нему. - Ну, весло, парни. Боже, ну же! – Он, наконец, распахнул глаза, уставился в лицо Дерека насмешливо и чуть нетерпеливо. – Все же просто, чувак. Мы в одной лодке. Круглые сироты, ну. Весло, понятно? Я хочу еще одно весло, посвящение или вечеринку там… Лейхи недоуменно дернул бровью, еще раз покосился на Дерека и решил, что проблему, под именем «двинувшийся на почве горя Стайлз» оставляет в руках вожака. - Чувак, я все чаще замечаю, что твой юмор для меня слабо постижим. – Пробормотал обращенный подросток, снова возвращаясь к игре. Хейл же только вздохнул, неуверенно коснулся локтя мальчишки. - Стайлз, ты… - Чертово сознание не подкидывало ни малейшей идеи для ответа, Дерек, мать его, все так же не мог понять, как вести себя с этим примером девиантного недоразумения. - Что, хмурый волк, ты тоже решил пожалеть меня? Не стоит, мужик, я чертовски в тонусе. Расслабься. – Стайлз кивнул на дорогу, одновременно с этим слепо шарил рукой в поисках ремня безопасности. – Трогай, шеф. К тебе или ко мне? Дерек только и смог, что раздраженно качнуть головой, молча проглатывая как «хмурого волка», так и пренебрежительного «шеф». - Куда хочешь. Стилински ненадолго задумался, следя за тем, как Хейл выруливает на проезжую часть и пропускает летящую мимо них машину. - Не домой, там слишком много… Да, слишком много отца. Покажешь, где живешь? Дерек только кивнул, еще раз встретившись в зеркале заднего вида с глазами Лейхи. Кажется, сейчас бету и альфу объединяла лишь одна мысль – «Питер умеет». Точно, Питер и правда, умеет. Непринужденно, в своей естественной саркастической манере общаться, не особо обращая внимание на общее душевное состояние собеседника. То, что нужно. Машина, мягко разгоняясь, двинулась в сторону квартиры Хейлов, унося с собой одного опустошенного, одного отвлеченного и одного хмурого человека.