Ведьмин маршал

      Гилберт Меллер строил помещения под масляный пресс и под склад с каким-никаким жильём при них, поэтому плотничья артель была занята у него до Белой дороги, если не дольше. Для постройки загона и каретного сарая пришлось нанимать плотников аж в Перепутье и селить их в казарме, благо места там вполне хватало. Сам старший бакалейщик Радужную башню навещал нечасто, младший укатил в Озёрный по своим бакалейным делам, прихватив с собой Мадлену и Викторию, — «Девочки за лето подросли, надо их к зиме одеть по росту и сложению», — сира Вероника уехала с Вилем и Куно в Захолмье, только не для того, чтобы с ними покупать лошадей, а чтобы сделать пожертвование приюту при обители Дочерей Аррунга… В общем, сеньором Радужного озера ожидаемо остался Мартин. Капитан Грег сказал ему, ухмыляясь со странной смесью облегчения, злорадства и сочувствия: «Ну, наконец-то здешнее бабьё отстанет от меня со своими дрязгами», — видно, пока не было в башне ни владетельницы, ни её арендатора, прислуга решила, что кем-то вроде сеньора у неё будет единственный благородный сир, пусть хотя бы и наёмник.       Мартин, правду-то сказать, разбираться с бабьими дрязгами тоже не имел никакого желания и, даже не слушая, отсылал кухарок и прачек к невестке. У него своих забот хватало. Хорошо, хоть действительно сеньором Радужного озера он не был и ему не приходилось, как Рихарду, вникать во все эти поставки леса и заказы петель, скоб и гвоздей у гномов, вместо того чтобы пройтись наконец как следует по окрестностям и самому глянуть, с чем и с кем ему придётся иметь дело ближайшей зимой. А глянуть было на что: скальная гряда с водопадом вдавалась в лес, словно мыс в озеро. Как далеко она уходила на север и насколько высоко вверх, только Девятеро знали, да какой-нибудь дракон мог бы глянуть из-под облаков. Мартин этого выяснять не собирался, ему достало и леса вокруг этого скального выступа. Никто в этот лес не ездил ни за дровами, ни за брёвнами для строительства, не рубил сухостой, не вывозил поваленные бурями мёртвые деревья, и по нему даже пешком местами было толком не пройти, не то что проехать верхом. Лошади (пяток сир Генрих ему одолжил до возвращения Куно с Вилем), как понял Мартин, ему и его людям понадобятся всё больше для поездок внутри баронства, а вот поохотиться и повыбить хоть немного огров ли, разбойников ли — это всё, как ехидно сказала Белена, ножками, ножками.       Белена, правду-то сказать, временами словно бы нарочно напрашивалась на десяток розог за длинный и ядовитый язык, но дело своё знала отменно, так что приходилось спускать наглой девке её дурной нрав. Сло́ва «заблудиться» она как будто вообще не слыхала, родники и ручьи с чистой водой то ли помнила наперечёт, то ли находила каким-то нечеловеческим чутьём и к тому же была отменным стрелком. Угораздило же её девкой родиться! Такой бы егерь получился…       Она и уложила мать кабаньего семейства в первой же вылазке, к досаде мужиков, которые изготовились к схватке не на живот, а на смерть и которых обставила какая-то девка, пусть и с заметной долей дриадской крови в жилах (Мартин не удивился бы, если бы после этой охоты пошли слухи про её зачарованные дриадские стрелы). Поросята разбежались, только одного десятник успел подстрелить, но туша взрослой кабанихи сама по себе была очень неплохим трофеем.       Денёк стоял хмурый, небо куксилось, точно капризная девица, временами роняя неубедительные капли мелкого, неуверенного дождя, но поглазеть на трофей сбежалась чуть ли не вся прислуга, а ещё заявилась непонятно когда успевшая приехать матушка Анны… как же её?.. сира Мария, что ли. Анна плелась за нею следом, красная и злая, а владетельница Оленьего Колодца, похоже, взялась уже командовать здешними служанками, потому что при виде подстреленной кабанихи попыталась раздать указания и егерям, которые приволокли столько мяса разом.        — Сира Мария, — оборвал её на полуслове Мартин, — хозяйка здесь не моя дочь и не ваша, а уж вам сира Вероника даже допуска к своим припасам не давала, не то что права распоряжаться в её владении.        — А вы бы вообще помолчали, — огрызнулась она. — Испортили девочке жизнь, когда сманили за собой её дурачка Куно, и ещё имеете наглость что-то мне указывать?       Мартин стиснул зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло, и резко выдохнул, очень хорошо понимая свою сеньору — когда она пыталась выражаться прилично, а не как привыкла в Гильдии наёмников. Ему тоже на язык просились такие слова, что невестке с дочерью их точно слышать не стоило, а вот приличных как-то не находилось.        — Да какие проблемы-то, сира? — с ленивой насмешкой спросил Капитан Грег, тоже подтянувшийся со своими парнями к собравшейся во дворе компании. — Приданое сиры Анны вы у сиры Сабины отбили… — Мартин посмотрел на него недоверчиво, но наёмник кивнул, подтверждая, что да, что вырвала-таки сира Мария приданое своей дочери из цепких лапок бабки Сабины. Для того, видно, и приехала, оставив своё владение в такую горячую пору без хозяйкиного пригляда. — Теперь требуйте, — продолжил Капитан, ухмыляясь прямо в лицо сире Марии, — чтобы ваш муж или старший сын подали прошение о расторжении брака по причине потери сиром Куно его статуса.        — Я его признал, — возразил Мартин. — Он остался сиром Куно, только теперь с Малиновой горки.        — Но замуж-то сира Анна выходила за законного младшего сына, а не за фактически усыновлённого безродного бродягу.       Сира Мария, оторопев, уставилась на Капитана Грега и, похоже, чуть ли не впервые в жизни, не знала, что сказать, и этим тут же воспользовалась Анна:        — Я клялась быть с Куно рядом, пока Бездна не ляжет между нами. Вы не можете забрать меня у него! — возмутилась она.       Её матушка, всё ещё пребывая в некотором остолбенении, посмотрела на дочку так, будто оценила наконец новенькое, по меркам Анны сшитое платье, на гномской работы серьги в ушах, на дорогой поясок со связкой ключей на нём… а ещё наверняка подумала, что признание брака недействительным будет ещё бо́льшим скандалом, чем уход её дочери из семьи мужа вслед за ним, изгнанником. Собственно, в чём Анну могли упрекнуть соседи и родственники? В том, что не отступила от клятвы, данной у алтаря?        — Это не оправдывает вас, сир Мартин, — сказала она сухо и холодно, однако уже без прежнего напора. — Но окончательно портить Анне жизнь мы с Альфредом конечно не станем.       Сира Мария, понятно, не поехала назад в Олений Колодец на следующее же утро, осталась погостить на недельку, раз уж сплетни о дочери выдернули её из родного владения в разгар заготовительных хлопот. Приехала она, само собой, не одна, и оставалось только радоваться, что добыть мясо труда не составляло, а стараниями кузенов-бакалейщиков имелись в башне и мука, и крупы, и овощи, и фураж — хотя бы о том, чем кормить и своих, и чужих людей и лошадей, голова у Мартина не болела. Он, правду-то сказать, не много внимания обращал на племянникову тёщу: ему самому она была вообще никем, а прислуге он прямо запретил выполнять её указания. Так что сире Марии оставалось рассказывать дочери, как дела в Оленьем Колодце, помогать по мелочи да давать бесконечные советы по хозяйству, против этого Мартин не возражал.       А показывая ей дорогу из знакомых Трёх Сосен к незнакомому Радужному озеру, приехала Альма, племянница Мартина из таких же, как его дочь, признанных байстрючек.        — Я твой челночок привезла, — сказала она Юстине. — Всё равно никто кроме тебя плести кружева не умеет, что ж ему валяться зря?        — У меня новый есть, — ответила та, но челнок взяла, а потом они уселись под окном столовой, и Юстина стала показывать кузине, как челноком этим пользоваться. Похоже, предстояла ему обратная дорога в Три Сосны.       Мартин расспросил Альму, как дела дома… то есть уже не дома, но всё-таки… Ничего нового, по её словам, за это время не случилось, только изгнанников икота должна была бы мучить непрерывно — столько о них говорили оставшиеся. Говорили, кстати, очень… разное. Кое-кто и бурчал потихоньку, что тоже бы не прочь стать таким-то изгнанником. Альма и сама вроде по дому не сильно тосковала: одна она, само собой, вернуться домой через всё баронство не могла, но не похоже было, чтобы это её огорчало. Мартин предлагал послать кого-нибудь из егерей, чтобы проводил её в Три Сосны — ездить верхом девчонка умела, как любая приграничная сеньора, даже признанная, и где шагом, где неторопливой рысью легко добралась бы до дома.        — Да зачем, дядя? — спросила она, глядя на него ясными честными глазами, и оба как будто напрочь забыли, что Мартин ей больше не дядя. — Людей твоих от дела отвлекать, лошадь занимать… Вот сира Мария поедет домой, так и я в её возке до замка доберусь, а там уж найду попутчика. Я лучше пока Юстине с шитьём помогу, а она мне ещё какие узоры покажет.       Юстина, у которой вдруг завелась в башне какая-никакая подружка, затрясла головой, соглашаясь, что шить нужно ещё ужас как много всего, и Альма осталась. В башне она провела, легко находя себе занятия, всю ту неделю, что гостила сира Мария. А когда та собралась назад в Олений Колодец, Мартин отправился проводить её и племянницу в Волчью Пущу. Альму он устроил в трактире, пока кто-нибудь из Трёх Сосен не приедет в замок ли, в храм ли и не заберёт её потом домой (оставив ей несколько монет на попить-поесть, но подозревая, что половина этих денег тут же будет потрачена на нитки для челнока), а сам отправился, как давно уже собирался, к отцу Вернону. Следовало спросить бывшего экзорциста, что там с сирой Вероникой и не навредят ли ей наручники, которые не дают колдовать. Всё-таки казалось Мартину, что запирать в себе магию, которой тебя оделили то ли Девятеро, то ли отродья Бездны, тоже… очень не полезно для здоровья. А ещё Мартин подумал, не предложить ли через отца Вернона своему кузену, чтобы отпустил Альму на Радужное. Ну скажем, кем-то вроде компаньонки для Юстины, а то зимой его дочери наверняка будет тоскливо в непривычно тихой башне: Анна намного старше неё, а служанки есть служанки, не подружки.        — Прямого вреда от них нет, — вздохнул жрец и зачем-то посмотрел на статую Сот.       Мартин подумал, что только маги да особы вроде сударыни Линды посмели бы тревожить молитвами богиню с таким холодным и равнодушным ликом, но спросил конечно о том, что его по-настоящему тревожило:        — А какой есть?       В пустом зале с гладкими каменными стенами их голоса, хоть и совсем не громкие, разносились гулко и отчётливо, но часовню Сот мало кто посещал, так что подслушивать было некому. Даже послушница ушла, чтобы то ли по хозяйству чем-то заняться, то ли просто не мешать разговору отца Вернона с прихожанином.        — Такой же, как от любого навязанного… да даже принятого добровольно ограничения, — пояснил отец Вернон. — Скажем, больной подагрой понимает, что жирная пища ему вредна, и сознательно отказывается от неё. Однако от паровых котлет и тушёных овощей характер портится у него всё равно, потому что сидя над тарелкой исключительно полезной пищи, мечтает он о хорошем куске жареного мяса. А маг не может не пользоваться магией. Это его суть, его жизнь. Для сиры Вероники надеть на себя антаровые кандалы — всё равно что руки себе отрубить. Сами понимаете, в каком она нынче пребывает настроении.        — Но для здоровья её это не опасно?       Отец Вернон вздохнул опять.        — Сира Вероника, — сказал он, — на свою беду, чрезвычайно сдержанная особа. Да-да, сир Мартин, сколько бы ни говорили о том, что язык ей следовало бы придерживать, ни разу она никому не сказала ничего по-настоящему оскорбительного. Так что и дурное настроение своё она сдерживает всеми силами, а то и сверх этих сил. Наверняка у неё частенько болит голова.        — И ничего нельзя сделать?        — Ну… кое-что она делает. Или по крайней мере делала, пока жила в трактире. Там в подвале есть небольшой зал для тренировок, и сира Вероника ежевечерне колотила посохом соломенное чучело.        — А-а. — У Мартина слегка отлегло от сердца: способ, что ни говори, был действенный. У него самого не раз и не два после хорошей разминки на душе становилось гораздо легче. — Спасибо, святой отец.       Тот чуть шевельнул плечом.        — Не стесняйтесь расспрашивать о ней Фила Пару Монет, сир Мартин, — посоветовал он. — Фил, я думаю, охотно поделится с маршалом Вероники Зимы своими наблюдениями и соображениями, а человек он внимательный и неглупый.       Мартин кивнул. Понятно, что близко он Пару Монет не знал, но выглядел отставной наёмник в самом деле типом цепким и очень себе на уме.        — А ещё, — сказал он, — я хотел попросить вас, святой отец, помочь мне помириться с родными. Дядя, наверное, остыл уже немного. Да если даже и нет, вас-то он в любом случае послушает. Обратно я не прошусь, но хоть на праздники приезжать, с кузенами-племянниками повидаться — уже бы неплохо. Или, скажем, — прибавил он под одобрительный кивок жреца, — дочке моей зимой наверняка будет скучно, а то и страшно. Отпустили бы к ней ту же Альму, обеим девочкам на пользу бы пошло. У меня-то в башне работы поменьше, Альма бы успела себе какое-никакое приданое собрать. А то пока она на всю мужскую половину трёхсосенских владетелей рубахи штопает, себе и сорочку сшить не успевает.       Отец Вернон на такие речи опять покивал с одобрением.        — Я поговорю с сиром Хагеном, — пообещал он. — И с отцом вашей племянницы. — Он усмехнулся, как жрецу не очень-то пристало, и прибавил: — Постараюсь его убедить, что боевые маги Гильдии наёмников детей не едят совершенно точно. И что вы присмотрите за его дочерью, чтобы она не наделала разных… глупостей.        — Для разных глупостей она мала ещё, — проворчал Мартин, вспоминая, сколько там Альме лет. Вроде она на год младше Юстины? — Но присмотрю конечно.

***

      Кабанов в округе водилось в избытке, как и прочей дичи, мясо частью шло сразу в котёл или на сковороду, ещё часть солили, но немалую долю Мартин велел менять у Рихардова колбасника на уже готовые копчёности, потому что самим коптить или вялить не хватило бы ни времени, ни сил. С походами по окрестностям башни, пусть и недальними пока что, он пропустил вселение в неё новых жильцов и, вернувшись разок из дозора, опять обернувшегося охотой — на этот раз на оленя, не сразу сообразил, что за мужик точит на круге целую россыпь кухонных ножей. Мужик этот сидел на одноногом гномском табурете, которые подкручивались по росту (и на которых страшно любила вертеться Юстина… и Анна, кажется, тоже), и качал ногой привод круга; голову он обвязал платком так, что закрывал им не только глаз, но и лоб с левой скулой — хромого и одноглазого Мартин представлял себе немного иначе.       Заметив маршала сеньоры, мужик поспешно слез с табурета и поклонился. Рукой он придерживался за остановившийся круг, оберегая покалеченную ногу, и Мартин махнул ему: «Сиди уж». Ещё он заметил, когда мужик повернулся к свету, что из-под платка, вроде бы повязанного наглухо, всё равно выползают концы багровых рубцов. Здорово же медведь подрал бедолагу. Повезло ему, что жена у него ведьма — кто бы ещё сумел его вы́ходить после такого? То есть Белена говорила, что и сестра её, и их бабка просто травницы, но Мартину одного взгляда на Лору хватило, чтобы понять: ведьма. Обыкновенная деревенская ведьма, не боевой маг из Гильдии наёмников, но уж и глаза, и повадки… Даже предупреждать егерей не надо, чтобы не вздумали связываться. И как только в Старице нашлись дураки, которые к ней подкатывали, пока её муж «в лёжку лежал»? Наверное, из нужника потом по три дня не вылезали или чесались во всех местах, как Рената Колючка после поединка с сирой Вероникой.       Лора, впрочем, отмочила шуточку почище, чем якобы попытка приворожить старицких мужиков и перессорить их баб. Работать она собралась ночами на кухне, чтобы и ей никому не мешать, и чтобы к ней никто под руку не лез и её секреты выведать не пытался. А вот жить они с мужем собрались в подвале. Да-да, в темнице. Там, с котлом-то рядом, вовсе не холодно, зато тихо и спокойно — попробуй-ка в общем доме выспись после ночного бдения у плиты! А что окон нет, так в темноте лучше спится. Мартин почесал в затылке, но подумав, опять же махнул рукой: живите где хотите. Так что истопник получил подручного, да заодно и подмену на близкую уже осень, а подвал наполнился запахами трав, которыми шустрая бабёнка обвешала все решётки на пустующих, кроме одной, камерах. Свою они, кстати, с мужем застелили и завесили мехами так, что десятник егерей, поглядев на их жилище, проворчал: «Тоже, что ли, поселиться по соседству? Чем с горластыми придурками в общей спальне, так в отдельной камере не лучше ли».       А Мартину гномы наконец изготовили и броню, и оружие, так что когда парни приедут из Захолмья, можно будет вернуть сире Катрионе её мечи. Броня, правда, заставила Мартина хмуриться, прикидывая, сколько же Меллеры заплатили за… ну может, не настоящую «драконью шкуру», но за что-то не сильно хуже и дешевле. Меч, изготовленный вторым бородачом, вряд ли стоил меньше, однако он лёг в руку так, будто Мартин с ним в руке и родился. И вообще, он выглядел истинным совершенством — без всяких гравировок по лезвию и без камней в крестовине, с рукоятью, обмотанной простыми ремешками из чьей-то шершавой кожи, но настолько соразмерный, так безупречно отполированный, что право слово, часами можно было любоваться острыми бликами, пробегающими по клинку при малейшем повороте кисти, его держащей. Мартин перекинул меч из руки в руку, привычно отмахнул «звезду» и с несказанным облегчением влез в новенькую перевязь с ножнами. Он искренне похвалил работу, но гном только скривился в ответ, будто иначе и быть не могло и похвала его только обидела. Ну… кто их поймёт, этих недомерков, что им в обиду, а что в похвалу.       В общем, Мартин забрал все три меча, не дожидаясь, когда вернутся Виль с Куно, забрал и ножи. Те, что гномы сделали для девчонок, сразу были видны по узким облегчённым лезвиям, по рукояткам, отделанным то ли цветным стеклом, то ли не сильно дорогими камушками, и по нарядным ножнам. Похоже, для гномских женщин оружие было чем-то вроде бус или серёжек — таким же украшением. Или их мужчины считали, что это людские жёны так любят всё блестящее и переливающееся? К ножнам ещё и пояса шли в придачу, такие же нарядные, расшитые разноцветными бусинами и снабжённые затейливыми пряжками. Кожа была какого-то неизвестного Мартину зверя, толстая, но мягкая, и вообще он подумал, что такой поясок с таким ножичком смотрится дороже фамильного тёткиного ожерелья… и кажется, кое-кому в Трёх Соснах это не понравится, а он ведь хотел со временем помириться с семьёй. Но не отказываться же от готовых, очень нужных и отличной работы вещей, лишь бы не злить завистливых родственников.       И встал уже надёжной оградой загон, и вырос прямо на глазах будущий каретный сарай (ага, сарай — с рублеными стенами, с окнами под настоящие рамы), перекрыться только мешали бесконечные мелкие нудные дожди. И с Капитаном Грегом Мартин худо-бедно поладил. И сударыня Линда приезжала, чтобы привезти готовый заказ, а девчонки опять уломали-улестили её помочь с теми вещами, что шили они сами. Вот только Виль с Куно задерживались, заставляя Мартина переживать, что можно делать в Захолмье так долго? Ну, проводили сиру Веронику до обители Аррунга и обратно, так это за день в оба конца обернёшься. Ладно, пусть за два, если почему-то пришлось там ночевать, но не за неделю же! Не случилось ли чего по дороге? На лошадей вполне могли найтись охотники из дезертиров, к примеру, а охраны у табуна — всего-то пять человек. Причём Виль никак ещё на настоящего бойца не тянет, да и сира Вероника, даром что ведьма-наёмница, не в том нынче положении, чтобы вступать в бой.       Впору было ехать самому, чтобы узнать, куда они все провалились, но на кого оставишь башню? На наёмника Капитана? На десятника егерей? На сопливую дочь и чуть менее сопливую невестку? Приходилось ждать и надеяться, что напридумывал он себе разных ужасов, точно нервная горожаночка, и сам себя запугал ими до бессонницы.