Ведьмин маршал

      Ровена в Вязы не пошла: «Что мне там делать?» Сняла комнату в трактире, взяла у Пары Монет бутылку чего-то вроде бы крепкого и подсела к отставным наёмникам сира Матиаса. Наверное, хотела подготовить запасные позиции на случай, если контракт с нею не продлят. Ну, тут Мартин решил твёрдо стоять на своём: его, маршала Радужного озера, Ровена Гланц как боевой маг вполне устраивает, и если сеньора хоть сколько-то считается с его мнением, то контракт должен быть подписан ещё на три года. Он подумал, что и означенному боевому магу надо будет непременно сказать об этом, а то как бы она сама не ушла весной, обидевшись, что её не оценили. Но сначала следует поговорить с сирой Вероникой, и понятно, в отсутствие Ровены.       Словом, в Вязы Мартин ушёл один. Да, ушёл — лошадь он, подумав, оставил в трактирной конюшне, благо без очередного обоза места там хватало. Вернётся вечером в трактир, прикинул он, переночует вместе со своей чародейкой, а утром сам заплатит за комнату и за выпитое-съеденное. Пока что он заглянул к Россу и забрал у него оставленную на хранение вместительную кожаную сумку с гостинцами, купленными у Винтера (не таскать же её было с собой в Волчью Пущу и обратно — и тем более не дразнить же жриц колбасами и рулетами, которые вовсе не собираешься жертвовать храму; хватило с них и дорогущего, дороже всяких колбас, печенья). Сумку, слегка заиндевевшую у Росса в кладовой, и большую нарядную коробку с пирожными Мартин отдал кому-то из поварят и направился в новую вязовскую крепость. Давно следовало повидаться что с сеньорой, что с дочерью и племянницей. А ещё сказать девчонкам, что пора бы и честь знать — сколько можно сидеть на шее у сиры Катрионы? Она им даже не родственница.        — Девочки никакие не «рты», а «руки», — возразила сира Катриона. — Без дела не сидят, всегда себе работу находят. Совершенно они мне не мешают и уж точно меня не объедают. И здесь они могут хоть до Ведьминой Плотины прогуляться, а у вас им и за ворота одним выйти опасно. Пусть поживут пока у меня, успеют ещё в башне насидеться.       Она, проворчав про расписную коробку, что вот же люди тратят деньги на всякую ерунду, отослала россовского мальчишку на кухню. Проследила, чтобы тот отошёл достаточно далеко, и неуверенно проговорила:        — Не знаю, надо ли вам о таком сообщать, но не в Три Сосны же весточку посылать… С матерью Юстина всё равно редко видится. В общем, взрослая она уже у вас девица, пора жениха искать.        — И как оно? — обеспокоенно спросил Мартин. Сира Вероника, помнится, предупреждала, что в первый раз, возможно, придётся за целителем посылать. Да он и сам видел, как порой скручивает девчонок — так, что и не разогнуться.        — Сира Лилия для своей дочки всегда держит капли от Серпента, она и вашу девочку напоила.        — Ох, ну пошли ей Канн долгих лет и крепкого здоровья, — с облегчением сказал Мартин. — Сире Лилии, я хочу сказать. — Он даже подумал, что женские дни к Юстине очень кстати нагрянули именно в Вязах, где хватает взрослых, опытных женщин и где алхимик под боком. Да и целителю, если что, туда добраться быстрее и проще, чем к Радужному озеру. Вон какую дорогу насыпали и накатали от замка до самых ворот новой крепости — галопом меньше чем за час долететь можно. — А сира Вероника в библиотеке? — спохватился он, потому что сира Катриона, сама, наверное, того не замечая, нетерпеливо притопнула, порываясь бежать дальше по своим бесконечным делам.       Она кивнула и совершенно по-свойски указала ему на лестницу, дескать, провожать не стану, ты знаешь, куда идти. А сама направилась куда-то направо из парадного зала, в ту же сторону, в которую послала поварёнка — кухня, видимо, где-то там и располагалась, а кухаркам, понятно, следовало объяснить, что́ из гостинцев нужно подать на ужин, а что́ убрать в кладовую. Провожатый Мартину в самом деле не требовался, дорогу он неплохо помнил: наверх и налево, только до библиотеки он дошёл не сразу.       Девчонки все вчетвером сидели в гостиной, той самой дамской, с низкими столиками и мягкими креслицами, с видом на всё ещё зеленеющие посадки в теплице. Юстина, увидев отца, взвизгнула, вскочила, уронив шитьё, и кинулась ему на шею. Он обнял её, похлопал по крепкой попке и чмокнул куда-то за ухо (обнаружив при этом, что не так уж сильно ему пришлось для поцелуя нагнуться — и правда, кажется, пора женихов искать).        — Я вам пирожных принёс, — сказал он. — Вы себя хорошо вели? А то скажет сира Катриона, что не заслужили, и куда их тогда?       Все четверо захихикали и нестройным хором принялись уверять, что не просто вели себя хорошо, а являли собой прямо-таки пример для всех детей и девиц Волчьей Пущи да ещё двух-трёх соседних баронств в придачу. Моськи у них были такие хитрые, что поверить им мог только любящий и безмерно снисходительный дед, но никак не здравомыслящий отец. Мартин, само собой, не поверил, но и допытываться, что они на четверых учудили, не стал. Без напоминаний одёрнув на дочери юбку (а то ведь всех женихов распугает своими шлепками!), он сказал:        — Мне нужно поговорить с сирой Вероникой, а потом вы с Альмой мне расскажете, чему научились.        — Ita pater carus*, — ответила Юстина и даже этакий лёгкий книксен изобразила.       Мартин хмыкнул, покрутил головой и отправился докладывать сеньоре, как обстоят дела в её владении, и убеждать её, что контракт с Ровеной Гланц надо будет непременно продлить.        — Да ради всех богов, — почти отмахнулась от него сира Вероника. — Вам же брать её в рейды, не мне — вам и решать.        — Я ей могу это точно пообещать?        — Конечно.       Выглядела она получше, чем в прошлый раз. Впрочем, нынче она и не тряслась на колдобинах — какой бы замечательной ни была гномьей работы коляска, всё равно толком не наезженный просёлок мог вытрясти душу из кого угодно. Мартин аккуратно заметил это сире Веронике. Она кивнула:        — Феликс запретил мне ездить куда бы то ни было, и я в кои-то веки склонна слушаться его безоговорочно.        — Жрицы вами всё равно недовольны, — предупредил он. — Мать Саманта мне вообще сказала, что это пустые отговорки.        — Знаю, — вздохнула она. — Однако ради их неохотного одобрения я точно не стану рисковать ни собой, ни ребёнком. Матушка Саманта уже чуть не сгубила одно владение, теперь за второе хочет взяться? — Мартин неодобрительно покачал головой и кивком указал на открытую дверь: мало ли кто мог эти слова услышать и мало ли в каком виде передать их потом жрицам. — Ну… — сира Вероника опять вздохнула, ещё тяжелее прежнего, — Линда обещала делать пожертвования и от моего имени тоже, а отец Вернон приезжает чуть ли не еженедельно. Не только ко мне приезжает, разумеется, но это уже частности.        — Сира Катриона как-то обмолвилась, — припомнил Мартин, — будто хочет построить на месте старой крепости часовенку и попросить кого-нибудь из жриц или старших послушниц переселиться в Вязы. А то бывает, особенно весной, что даже на праздники никто из них не может добраться до окраинных сёл.        — Я, кажется, знаю, кто очень охотно переберётся в новую вязовскую крепость, — усмехнулась сира Вероника. — Мне кажется, мать Клара с удовольствием обменяет сомнительное счастье возглавлять здешний храм на меллеровскую библиотеку. — Она помолчала немного и с чего-то спросила: — Вам Люциан говорил, что сразу после Белой дороги уедет, причём надолго?        — Говорил, что уедет, но что надолго — нет.        — В Горючий Камень, к родителям, — объяснила она. — У него там сын от одной на редкость упрямой девицы. Кажется, она наконец согласилась признать Люциана отцом.        — Она согласилась? — изумился Мартин. По его мнению, это девице следовало вытрясти из Меллера согласие на признание бастарда ещё до рождения оного.        — По-моему, она до последнего надеялась выйти за него замуж. Одна беда — из семьи её, вольную художницу, официально изгнали, так что в жёны Меллеру она точно не годилась, — с непонятной усмешечкой сказала сира Вероника. — Но муж Линды предупредил, что если вопрос о регентстве будет решаться в суде, то против Люциана будет всё: и возраст, и сословие, и наличие непризнанного бастарда.        — Почему в суде? — не понял Мартин.        — Потому что в случае моей смерти кто-нибудь из моей родни обязательно попытается отсудить регентство у моего консорта.        — Опять вы о смерти, — упрекнул он.        — Что поделать? — спокойно ответила она. — Это вполне реальный исход, и к нему нужно быть готовыми. Сир Мартин, я похожа на истеричную девицу, которую надо утешать и уверять, что всё будет хорошо?        — Нет, — признал он. — Рихард, кстати, говорил, что потому ваш консорт вам и не подходит, что он-то ни разу на волосок от смерти не бывал и ему вас временами просто не понять.        — То-то и оно, — хмуро отозвалась она. И прибавила с очередным тяжким вздохом: — Только что ж теперь поделать? Сама продалась за три курса академии и все факультативы, на какие хватит времени и сил — на кого теперь жаловаться? Сама и виновата.        — Ну, — с неловким смешком сказал Мартин, — мы с вами два сапога пара, владетельница и маршал. Я ведь тоже… продался. За шёлковые рубахи и «драконью шкуру», как половина моей родни считает.        — А та половина, что поумнее, понимает, что за хоть какие-то перспективы для себя и особенно для детей, — кивнула она.       Поговорить толком они не успели, потому что уж сира Катриона-то опозданий не терпела и Юстина прибежала звать отца на ужин, едва часы в гостиной начали отбивать семь часов. Сира Вероника пожелала им приятного аппетита, а сама осталась сидеть за столом, снова взявшись за перо и придвинув к себе абак: «Нет, я закончу расчёты на сегодня и пойду к себе в трактир, там и поужинаю». Кажется, только нужда в библиотеке и гнала её в вязовскую крепость. Ну, столоваться по чужим владениям, имея своё… Тут Мартин усмехнулся про себя: у него вообще-то тоже имелся собственный лен — охотничий домик с дозорной вышкой на горушке, заросшей малинником. Может быть, помечтал он, если не сын его, так хотя бы внуки построят там что-то посерьёзнее?       А после ужина его прямо-таки официально пригласили в дамскую гостиную. Сира Лилия задала Юстине несколько вопросов на Старшей речи, та довольно уверенно ответила на том же языке и с гордым видом кошки, придушившей крысу, посмотрела на отца (который, правду-то сказать, с немалым трудом разобрал, что его дочь рассказывала, кто она такая, где живёт, чем занимается и сколько ей лет).        — А ещё мы Энн-Сеннат учим, — сказала она. — Прочитать тебе кусочек?       Альма страшным шёпотом прошипела: «Отрывок!», сира Лилия снисходительно улыбнулась, а сира Клементина нахмурилась: видимо, ошибка Юстины задевала её гордость наставницы.        — Отрывок, — послушно поправилась Юстина и по кивку Мартина прочитала нараспев что-то вроде стихов, из которых он кое-как понял, что кто-то там построил корабль, на котором зачем-то отправился в путь по небу. Сира Катриона с помощницами слушала с любопытством, девчонки ёрзали, то и дело порываясь подсказать, гувернантка продолжала напряжённо хмуриться, сира Лилия слушала с не меньшим вниманием, но когда Юстина сбивалась, не поджимала губы, а негромко произносила нужную строчку, подсказывая… Мартин подумал, что кажется, понимает, чем она зацепила Рихарда, далеко не юная красотка и даже для своих лет не особенно привлекательная женщина. «Галка залётная», как её обозвал кто-то из местных дам, а большинство с удовольствием подхватило. Зато в неё за один только голос можно было влюбиться без памяти, низкий, мягкий, проникновенный до мурашек. А уж дом, который ей строили гномы в приданое, искупил бы не только крупный нос с горбинкой, но и грехи посерьёзнее. Вроде законченной, по слухам, совсем не женской школы торговли и права — большинство женщин, разочарованных выбором Рихарда, гневно порицало Лилию Нар Дерези Линкс за подобное вольномыслие. Мартин, правду-то сказать, не видел большой беды в том, что жена владетеля, обустраивающего свой лен даже не на пустом месте, а в дикой и опасной глуши, кое-что соображает и в торговых делах, и в гражданских законах, но он кто? Такой же вольнодумец. Наверняка почтенные сеньоры обоего пола считали, что недаром ему нравятся всякие залётные галки и даже кто похуже. Одно слово — ведьмин маршал.       Послушав отрывок из старинной эльфийской баллады, он похвалил Юстину за несомненные успехи и, раз уж они с Альмой так многому в такой короткий срок научились, велел потихоньку собираться домой. Он вообще-то, что бы там сира Катриона ни говорила, думал забрать их в ближайший солнечник, сразу после возвращения из храма, но девчонки на два голоса запросились остаться хотя бы до Белой дороги, и Мартин скрепя сердце разрешил. Не хотелось конечно, чтобы его дочь и племянница жили в чужой крепости непонятно кем, но и загонять их в башню, от которой дальше каретного сарая отходить опасно… В самом деле успеют зимой насидеться взаперти.       Ещё дочь показала ему детское одеяльце, которое они с Альмой вышили каждая со своей стороны. Но сшивать и простёгивать одно одеяльце вдвоём неудобно, поэтому набивала его гусиным пухом Юстина, а Альма сшила такую же пуховую подушечку с такими же вышитыми оберегами. Хороший же подарок для сиры Вероники, правда? Мартин согласился, что подарок хороший и что можно бы и самой Юстине в приданое похожее одеяло с подушками сшить и простегать. Гусей и этой осенью набили много, и будущей наверняка их будет не меньше, так что пуха и мелкого пера должно хватить и ей, и Альме… Чтобы не мешать остальным, они перебрались в пустующую по вечернему времени столовую, и проговорили столько, что гнать их оттуда пришла сама сира Катриона, напомнившая, что час уже поздний и ложиться пора не только девочке неполных тринадцати лет, но и её отцу тоже. И вообще, ему бы неплохо было высыпаться хоть раз в три-четыре недели. Мартин хмыкнул, но не стал напоминать сире Катрионе, что она покамест не баронесса-регентша. Он посмотрел на простые, даже скромные с виду часы без гирек, попросил прощения, что засиделся, а от гостевой отказался: его же ждала в трактире Ровена.       Народ из трактира расходился уже понемногу, и на Мартина Пара Монет сперва глянул не особенно приветливо, но узнав, велел позёвывающей служанке принести его милости тёплой воды умыться. Мартин, правду-то сказать, толком не запомнил, какую именно комнату сняла Ровена, так что дождался, когда служанка наберёт на кухне подогретой воды в небольшое ведро, и пошёл за нею.       Ровена его, понятно, вовсе не ждала — лежала уже под одеялом и только голову повернула к открывшейся двери. Наверное, какой-нибудь колдовской сюрприз приготовила на случай, если вошедший ей не понравится. Но поскольку это был Мартин, опять отвернулась к стене и то ли задремала, то ли просто была не настроена поболтать перед сном.       Она вообще то и дело оказывалась «не в настроении» и даже не старалась отговориться усталостью или головной болью. А когда он в шутку изобразил попытку применить насилие, то получил совсем не шуточный порыв, да что там — удар морозного ветра в лицо. Такой, что прямо дыхание захватило. «Какая буква в слове нет тебе непонятна?» — рявкнула Ровена. Это, похоже, у чародеек прямо-таки ритуальные слова были — про непо́нятую букву. «Да почему нет?» — возмутился Мартин. — «Потому что я не птичница, которую ты можешь нагнуть, не спрашивая согласия, — огрызнулась она. — И не примерная супруга из приличной семьи, которой с детства вдалбливали в голову, в чём именно состоит её супружеский долг. И я даже не присягала сире Веронике, меня нанял её консорт сроком до Весеннего равноденствия. Тебе объяснить разницу?» — «Незачем, — буркнул он и не прибавил больше ничего, хотя так и хотелось напомнить Ровене, что свои вещи в его комнату она перенесла сама, своими ручками. Но согласившись жить в его комнате и спать в его постели, она почему-то считала, что на близость с нею Мартину требуется каждый раз отдельное согласие. И это злило, конечно: стоило ли тогда соглашаться на остальное?       Он привычно уже лёг с краю, и опять в его голову закралась мыслишка, не поискать ли ему кого попроще, чем вольный боевой маг Ровена Гланц. Очень уж с ведьмой было сложно, что бы там она о себе ни говорила. Впору было пожалеть Люциана Меллера, который официально ещё и числился младшим в браке, то есть даже настоять на своём не мог. С вином он, положим, был не прав, но ведь даже если будет прав, супруга вполне может сказать ему: «Отъебись», — и что он сделает? Его счастье, что сиру Веронику выводить из себя нужно очень долго и настойчиво, вон Рената Винтерхорст не даст соврать.

***

      Солнце вечером увязло в сплошной пелене тёмно-сизых туч, и к утру они обложили небо намертво. Заметно похолодало, и Мартин то и дело поглядывал вверх — смотрелись тучи так, будто из них вот-вот не дождь польётся, а крупа сыпанёт. На вырубке вдоль дороги мужики, надеясь опередить непогоду, допиливали поваленные деревья, разрубали толстые сучья на примерно равные по длине куски, кололи самые крупные тюльки, чтобы не корячиться, закидывая их в телегу. Мартин подъехал переговорить со своими парнями, хотя можно было и не спрашивать, всё ли спокойно: те стояли у погасшего костра и зубоскалили с девкой-кашеваром, которой пришлось встать на колени, оттопырив зад, чтобы раздуть угли под сложенными шалашиком тонкими поленьями. Она подкладывала и подкладывала сухие прутики и берестяные полоски, но те вспыхивали, быстро сгорая, а сыроватые поленья никак разгораться не хотели.        — А вам бы только ржать, жеребцам, — беззлобно проворчала она. — Нет бы помочь.        — Отойди, — приказала Ровена.       Та обернулась, ойкнула, вскочила на ноги и торопливо поклонилась обоим. Чародейка, не обращая внимания на её поклоны и бормотание: «Прощенья просим, сразу-то и не заметила, как вы подъехали», — щёлкнула пальцами, и пламя взвилось, облизывая поленья жаркими языками.        — Эх, — сказал глава артели, подходя и тоже кланяясь «ихним милостям», — не отдать ли и мне младшенького сударыне Ренате в обучение? А то он, видно, в тёщу мою удался, а та чистая ведьма…        — Ну да, — перебила его Ровена неожиданно звенящим от злости голосом, — тёщи все ведьмы, кто же не знает? Да только младшенький твой в тебя удался, недоумок. Сам Колючке кланяйся, она ещё до Солнцеворота из тебя вполне сносного огневика сделает.        — Это как? — ошарашенно спросил мужик, на всякий случай попятившийся и от чародейки, и от её лошади, прижавшей уши — то ли слишком близкий костёр кобылке не понравился, то ли хозяйкин голос.        — А так, — Ровена потрепала лошадь по шее, успокаивая, да и сама, кажется, пожалела уже о своей вспышке. — Ты маг. Очень-очень слабенький и не инициированный, но разжигать огонь без трута и кресала тебя несложно обучить. Не выговаривал твой отец твоей матери за блудливые глазки? Вы же все считаете, будто магия — это что-то вроде дурной болезни: пока налево не сбегаешь, не появится.        — Да у моего отца и сейчас не больно-то побегаешь, — пробормотал мужик, потрясённый, видно, тем, что его объявили колдуном.       И чародейка, и девка-костровая одновременно и совершенно одинаково ухмыльнулись, но обе промолчали, потому что Мартин нетерпеливо приказал мужику заткнуться и спросил наконец егерей, как дела. Старший коротко и деловито доложил, что всё тихо, даже кабанов не видать, Мартин задал ещё несколько вопросов — просто для пущего успокоения — и выслушал, кивая, ответы. Перепалка Ровены с главой лесорубов напомнила о том, что его самого ждёт очень неприятный разговор с чародейкой, и потому хотелось убедиться, что хотя бы здесь всё в порядке.        — Извини, — сказала Ровена, когда они отъехали немного, — больная тема до сих пор, хоть и смешно, наверное, в моём возрасте… Мой отец без конца вслух сомневался в том, что я его дочь, пока это не услышал дядя и не приволок его за шкирку в дорогую цирюльню. Поставил нас обоих перед здоровенным зеркалом и спросил цирюльника и даму с двумя сыновьями, правда ли я похожа на отца или ему это в зеркале мерещится.        — Дама, наверное, возмутилась, что твою матушку подозревают в неверности? — с натянутым смешком спросил Мартин.        — О, — усмехнулась Ровена, — она так посмотрела на отца, что я твёрдо решила: вот вырасту и научусь так же уничтожать дураков одним движением брови.        — До Ренаты Винтерхорст тебе ещё далеко.        — Ну так она почти вдвое старше меня, к её возрасту и я научусь не хуже.       Дорога, худо-бедно накатанная меллеровскими фурами и гномьими повозками, позволяла как-нибудь разъехаться двум телегам, но Мартин с Ровеной почти касались друг друга коленями, чтобы разговаривать не повышая голоса. И стоило, наверное, неприятный разговор начать сейчас, до возвращения в башню, где его вольно или невольно кто-нибудь да подслушает, но Мартин, малодушно оттягивая его, спросил:        — Дядя — это брат твоей матери?        — Да, младший из её братьев. — Она чуть помолчала и не очень охотно прибавила, словно бы не уверенная в том, что Мартину есть до этого дело: — Гланцы — старая, очень приличная семья, тихо и достойно разорявшаяся без всякой надежды вернуть прежнее положение. А мой дед по материнской линии в юности пирожками вразнос торговал. И то ли так у него лихо дело пошло, то ли правы злые языки, которые уверяли, будто крутил он с Ночными, только он дал за матушкой такое приданое, что Гланц-старший не устоял. А ещё дед предложил в управители своего младшего сына. То есть не то чтобы в управители, а так… помочь разобраться с делами.        — И твой дядя живо оттёр твоего отца от этих дел? — понятливо спросил Мартин.        — Ну почему сразу оттёр? — усмехнулась Ровена. — Главой предприятия после смерти деда-Ланца формально остался мой отец. А дядя приносил ему бумаги на подпись и напоминал о том, что назавтра у них встреча с перспективным партнёром, так что неплохо бы дорогому свояку не пить с самого утра.       Мартин покивал, про себя пожелав долгих лет жизни мужику, который не дал никчёмному ревнивому пьянице сломать жизнь родной дочери. Сам он ревнивым не был никогда, но порой ревность оказывалась вовсе ни при чём.        — В трактире мне наябедничали, будто кто-то там видел, как ты выходишь от Фионы, — всё-таки сказал он, очень надеясь выслушать в ответ небрежное: «Зашла подновить зачарование на светильниках. Ты же знаешь, мне разрешено подрабатывать по мелочи».        — И что тебе за дело до того, где я бываю и что делаю? — безразлично отозвалась Ровена. До того, чтобы выспрашивать, кто ябедничал и кто что видел, она, само собой, не опустилась.        — Ты моя женщина, — сказал он, уже понимая, что́ услышит в ответ. Ну да, он тоже, как и Люциан Меллер, решил, что если кошка приходит в твою постель, это для неё что-то да значит. И тоже ошибся.        — Мы вместе спим, — так же равнодушно ответила она. — Только и всего. И это не даёт тебе никаких прав на меня. В том числе, права требовать от меня отчёта. Когда мы в рейде, ты — командуешь, я — выполняю твои команды. В остальное время мы друг другу вообще никто.       Мартин покачал головой, уже жалея, что завёл этот разговор. Слишком спокойно и отстранённо, словно речь шла вообще не о ней, держалась Ровена. И значило это, как любезно объяснила сеньора-чародейка, что она очень, очень зла. Это же самый страшный кошмар стихийного мага — потерять контроль над собой и своей магией. Так что маг может вспылить из-за любой ерунды, а то и вовсе на ровном месте, но если он действительно в бешенстве, он зажмёт свою магию в кулаке и эмоции вместе с нею. Правда, говорила это сира Вероника про Рамона и про себя, однако наверняка это относилось к любым магам.       Но опять же Мартин страшно не любил оставлять что бы то ни было недоговорённым и не прояснённым. Лучше было поссориться, чем оставлять между собой и близким человеком стену недомолвок. В конце концов после ссоры нормальные люди мирятся, а вот недоговаривая или вовсе стараясь не спрашивать о неприятных вещах, ты неизбежно отдалишься от того, с кем избегаешь откровенных разговоров.       И кажется, Ровена тоже решила объясниться, хоть и заговорила всё тем же пустым бесцветным голосом, да ещё отгородившись этими «вы» и «сир», словно щитом:        — Давайте объяснимся, сир Мартин, чтобы не портить отношения недопониманием. Я полагаю, дело не в ревности — не те у нас отношения, чтобы друг друга ревновать, — а в вашем ущемлённом самолюбии. Так? — Мартин промолчал, не желая сознаваться, что да, именно так: из её походов к Фионе выходило, будто он неспособен удовлетворить женщину и ей приходится добирать в борделе. — Могу вам посочувствовать, но я хожу и буду ходить в флигелёк, потому что те… услуги, на которые вы не согласитесь даже под угрозой мучительной и позорной казни, мне за вполне посильную плату окажет любая из девочек Фионы.        — Девочек? — оторопев, переспросил он. Парней у Фионы было вроде бы немного, но они точно были, хоть и обслуживали, если верить слухам, всё больше мужчин. — Тебе нравятся женщины? — с нескрываемым облегчением спросил он, припоминая и хихиканье прачек за ширмой, и долгие задушевные разговоры Ровены с Беленой, и вообще по мелочи то и это. Наверное, стоило этак шутливо предупредить Анну, чтобы осторожнее была с наёмницей, а уж невестка точно шепнёт по секрету тут и там, что приезжая ведьма с мужчиной спит ради здоровья и репутации, а так-то она по девочкам.       Ровена, ничего не ответив, безнадёжно помотала головой. Наверное, удивлялась, как Мартин не понял этого раньше. Ну… он никогда и не считал, будто хорошо понимает женщин. Вернее, что он вообще их понимает.