Ведьмин маршал

      Непогода разошлась не на шутку, словно решила разом спросить за все дни затянувшегося тепла. Мелкий дождь пополам с ледяной крупой сменялся крупными хлопьями мокрого снега, но снег не ложился — тут же раскисал, превращаясь в грязные ошмётки и хлюпая под ногами. Таскать парней по лесу в такую погоду Мартин не хотел: разбойники и огры тоже не любили мокнуть и мёрзнуть, а кабаны и волки не стоили того, чтобы ради них простужаться и вывихивать лодыжки на склизкой палой листве. Словом, он велел чиниться, лечиться и просто отдыхать, пока есть такая возможность, потому что как только первые морозы прихватят осеннюю грязь, отдыхать придётся редко, недолго и всё больше в лазарете.       Лесорубы покамест, — чтобы вернуться попозже, когда установятся морозы, — разъехались по домам, пряча за пазухи драгоценные листочки с подписью и печатью Люциана Меллера. По листочкам этим в меллеровском складе следовало получить заработанное зерно или что-нибудь вместо него, а деньги вроде бы мог выплатить сам сир-консорт. Только денег, кажется, почти никто не брал, потому что зерно, да ещё и не простое, а каких-то имперских сортов, было работникам куда нужнее. В башне из пришлых остались только брат с сестрой да отец с тремя детьми — видимо, вдовец, раз не стал возвращаться домой, а задержался в месте, где его и детей накормят и обстирают. Мужики кололи дрова, детишки их складывали, а девица взялась помогать прачкам. Наверное, надеялась подсмотреть какие-нибудь стиральные секреты… или хотела поглазеть на егерей в их натуральном виде. Или ей просто выше головы хватило работы на очень уж свежем воздухе, и она перебралась куда угодно, лишь бы только внутри башни.       Кололи дрова под навесом, где раньше ставились фуры и прочие возки. Ни дождь, ни мокрый снег туда не залетали, и мужики работали в овчинных безрукавках и с суконными повязками на головах вместо шапок — кажется, платок, повязанный хромым Клаусом, показался им удобнее, чем вечно сползающие то на ухо, то на нос неуклюжие колпаки. Мартин кивнул на поклоны работников и чуть задержался, потому что один из них, тот самый вроде бы вдовец, чуть помявшись, закончил свою речь:        — Вот я и подумал: поди сударь Меллер-то дозволит в уплату взять топорик? Ему, чай, невелик расход новый заказать, а я бы этот ещё старшему в наследство оставил. Как думаете, вашмилсть? — обратился он к Мартину. — Не разгневается же он, ежели я такую плату попрошу? — Видно, простой пограничный сеньор казался мужику ближе и понятнее, чем приезжий горожанин, если к чужому маршалу он обратился запросто, а к Меллеру обращаться робел.        — Да сир-консорт у нас вообще не больно-то гневлив, — хмыкнул Мартин. — Спроси, по лбу не стукнет. Только тебе, наверное, топорик этот до Солнцеворота отрабатывать придётся — гномская же работа. А с тебя ещё за прокорм троих детишек удержат. Они же пока ещё, как ни крути, съедят больше, чем заработают.        — Чего это? — обиделся мужик. — Вон какую поленницу уже сложили, аж невестушка ваша не вдруг поверила, что я им не помогал. Мануфактурской материи дала на тёплые рубашки всем троим, пошлите ей Девятеро доброго здоровьичка и деток тоже здоровых. А вы говорите — не заработают.       Мартин покрутил головой: Анна, похоже, окончательно освоилась в роли кастелянши, раз начала распоряжаться добром по своему усмотрению. Или она с Меллером советовалась? Или сама решила прикормить чужих людей, чтобы сманить их со временем на Радужное? Она ведь ещё и сюда не приехала, а уже начала прикидывать, как бы залучить к себе маленькую горбунью и кого-нибудь из учеников Ренаты Винтерхорст.       Он пересёк двор, про себя поблагодарив старшего Меллера за то, что тот уговорился с гномами не просто построить башню, но и замостить двор каменными плитками — несмотря на непогоду, ноги не вязли в мокрой глине, не скользили по раскисшей земле, и вообще, никто не тащил ни в башню, ни в общий дом грязь на сапогах и башмаках. Мартин, правду-то сказать, как-то слишком уж быстро привык не только к хорошо сшитым вещам из дорогого полотна, но и к свету, и к чистоте, и к возможности в любое время перехватить кусочек-другой сыра или ветчины. «Отголоски прежней жизни», — хмыкнула Ровена, когда он вслух подивился тому, какой, оказывается, храм в Волчьей Пуще маленький, тёмный и тесный. А ведь пока не побывал в новой вязовской крепости, он и не задумывался над этим. «У тебя есть небольшие способности к целительству, не замечал? Наверняка ты слышал от тех, кого перевязывал, что у тебя лёгкая рука, — говорила Ровена. — Может быть, ты в прежней жизни слишком любил комфорт, вот тебя и отправили ночевать под ёлками — после какой-нибудь дорогой лечебницы, где чисто, тепло и светло». Мартин только неопределённо повёл плечом. Он никогда не задумывался ни о том, кем был в прошлой жизни, ни кем может родиться в следующий раз. Какая разница? Это был не он и будет не он, а кто-то с его душой, но без его опыта и памяти. Вот если бы и правда людям давали вспомнить уже сделанные ошибки и их последствия… «Тогда бы мы просто наделали новых», — ухмыльнулся он про себя и выкинул дурацкие мысли из головы. Имелись у него заботы гораздо важнее.       Ровена, как и сказал Мух, нашлась в каретном сарае. Вернее, в мастерской при нём. Печурка топилась, на самом краешке плиты слабо побулькивало какое-то варево в горшке из толстой тяжёлой глины (видно, Лора поставила томиться целебный отвар и попросила мужа присмотреть за ним), пахло травами, было тепло, а от Ведьминого огня ещё и светло. Гораздо светлее, чем от окна из цельного — и немаленького — куска стекла, тем более что за окном этим света сквозь тучи пробивалось немного. Клаус с Беленой мастерили стрелы: он прилаживал наконечники, она — оперение. Увидев входящего маршала, они отложили было работу и привстали, но Мартин махнул рукой: продолжайте своё дело. А Ровена, понятно, только кивнула ему, не прекращая складывать перья аккуратной кучкой на куске мягкой кожи, причудливо расчерченной и расписанной закорючками вроде тех, что заполняли тетради сиры Вероники.        — Руку они поворачивают вот так, — рассказывала она о ком-то и даже ненадолго отвлеклась, чтобы очень неудобно, на взгляд Мартина, вывернуть руку, — а на большой палец надевают кольцо для того, чтобы удобнее было цеплять тетиву. Оно так и называется — кольцо лучника.        — Кольцо не кольцо, а таким манером сейчас запястье вывихнешь, — проворчала Белена. Клаус ничего не сказал, но кажется, посчитал так же, потому что и сам, как слышал Мартин, до встречи с шатуном был неплохим стрелком.        — Дело привычки, — пожала плечами Ровена. — А луки у степняков короткие, — продолжила она и развела руки, показывая, насколько короткие. И ещё пальцем изобразила в воздухе загогулину, похожую на букву М: — И такой вот формы. Для них и дерево идёт специально обработанное и как-то хитро высушенное, и обклеивают их и рогом, и костью. Получаются они очень тугие — меня, к примеру, учили стрелять из детского. Тот, с какими орки по степи носятся, мне просто не натянуть, разве что ногой упереться.       Мартин усмехнулся, представив себе, как лук натягивают, упираясь ногой. Белена с Клаусом тоже хохотнули. А Ровена наставила свечек на кожаном лоскуте и зажгла их одним щелчком. Лицо у неё стало напряжённым, и над губой заблестели мелкие капельки, но голос оставался ровным и ясным, пока она нараспев читала что-то очень похожее на отрывок эльфийской баллады, который декламировала Юстина. Закончив читать, чародейка не скрываясь утёрлась рукавом, погасила свечи, а заодно и своего светляка, и в разом наступившем сумраке ненастного осеннего дня тепло и чисто засияли перья для стрел. Клаус только оторопело помотал башкой в пёстром платке (Ровена, что ли отдала — у неё хватало таких вещей, пёстрых, но не ярких, впору в кустах прятаться), а Мартин спросил, осторожно дотрагиваясь до кончика верхнего пера:        — Это отсюда сказки про фениксов и прочих огненных птиц? Из-за светящихся стрел?        — Скорее всего, — согласилась Ровена, сгребла перья и отдала их Белене. — Что-то случилось? — спросила она Мартина, аккуратно сворачивая кожаный лоскут трубкой.        — Рихард приехал вместе с Рамоном.        — Тоже помыться? — усмехнулась она.        — Первым делом спросил, успела ли нагреться вода, — с согласным смешком ответил Мартин. — Я их отправил в мыльню, а сам пошёл за тобой.        — Даже не Муха послал, а сам, — усмешка на лице чародейки стала этакой понимающей, а Белена, непочтительно влезая в разговор, хмуро спросила:        — Так и не сумели они отогнать того выверна, да, вашмилсть? Раз сударыню Ровену приехали на помощь звать?        — И тебя заодно, — утешил её Мартин. — И парочку толковых арбалетчиков из тех, кому можно доверить взрывные болты.       «Виверна?» — тоже спросил он у Рихарда. «Она самая, — кисло ответил приятель. — Вернее, он. Здоровущий старый самец с во-от такой чешуёй. С хорошее блюдце, наверное, вот ни на дюйм не совру». Мартин кивнул, соглашаясь, что у старого самца она такая примерно и будет. «Крутится над лощиной, — продолжил Рихард, — то ли высматривает гнома себе на обед, то ли прикидывает, как бы разорить склад колбасника. Мы в него стреляем, Рамон огнём швыряет. — Эспада досадливо поморщился. Наверное, не привык к тому, что его колдовство не наносит большого урона. — Вроде отгоним, а через пару дней он опять тут как тут, гад летучий. А если народ не врёт, госпожа Гланц вихрь завертела такой, что огра повалило, — вымученно усмехнулся Рихард. — Глядишь, и виверна закрутит?»       Ничего на смену у Рихарда с собой не имелось, и пришлось ему надевать вещи Мартина. Отменную броню сира Лилия ему подарила, не дожидаясь свадьбы, но дарить жениху подштанники и нижние рубахи, видимо, считала неприличным. «Зато, наверное, — подумал Мартин, глядя этак со стороны на свои повседневные, но всё равно дорогие тряпки, — после свадьбы наймёт сира Лилия сударыню Линду в единоличное пользование и посадить обшивать мужа и его племянников».        — А мне Лилия предлагает этой осенью брак заключить, — сказал Рихард, словно мысли его подслушал. — Я ей говорю, что мне её и привести-то некуда, а она смеётся, что я могу подписать ей разрешение на раздельное проживание. И вроде как не дело это — я у себя, а она в Вязах, но она всё переживает, что моложе не становится и что владению законный наследник нужен.        — Ну, — аккуратно проговорил Мартин, — она ведь и правда не молодеет. Дочка-то у неё приёмная, а рожать в первый раз в её годы…        — Не в первый, — вздохнув, поправил Рихард. — Был у неё сын. Умер в младенчестве. У них там в Лесном зараза какая-то ходила вроде холеры, Лилия сама чуть не умерла, а младенчику много ли надо? Лет семь сейчас было бы мальчишке, — задумчиво прибавил он. — Выжил бы, пришлось бы ей остаться в Лесном: куда же ты наследника увезёшь? Язык не поворачивается сказать, что оно и к лучшему, а всё же как бы ещё вдова с маленьким сыном поладила с деверьями? Братцы-то у покойничка, видно, те ещё затейники, если она схватила Викторию в охапку и бегом от них.        — Да, — с натянутым смешком отозвался Мартин, — сказать бы, что нищим проще, потому что делить нечего, а потом вспомнишь, как племянницы из-за каждой тряпочки чуть ли не в волосы друг дружке вцеплялись… глядишь, если б было у каждой по бархатному платью, дружнее бы жили?        — А, — отмахнулся Рихард, — нашли бы из-за чего подраться. Если миру в семье нет, сам знаешь, повод всегда найдётся.       Мартин кивнул и подлил ему вина. От горячей воды Рихарда порядком разморило, а Мартин ещё и коварно налил ему самого крепкого из имеющихся вин, чтобы приятеля вконец развезло и он остался ночевать, а не мотался под начавшимся опять мокрым снегом. Сидели они в консортовом кабинете. Сам сир-консорт, рассчитавшись с работниками, уехал в Ведьмину Плотину — повидаться с супругой и, наверное, начать потихоньку сборы в дорогу. Госпожа Мирабелла же, устав делить с ним тесный кабинет, устроила себе рабочее место в маленьком холле наверху, перекрыв проход справа от камина здоровенным письменным столом и стеллажом с амбарными книгами и папками (вот как эти картонки с завязками, оказывается, назывались). «Зачем же я буду занимать жилую комнату? — возражала госпожа Мирабелла Меллеру, предлагавшему ей занять любую из свободных спален. — Она в любой момент может понадобиться в качестве гостевой. А тут меня несложно найти в случае нужды, да и ничего личного или секретного в моих записях нет, незачем запираться».       Словом, меллеровский кабинет был свободен на несколько дней вперёд, и Мартин с Рихардом засели там, потому что за обеденным столом наёмники лениво, просто от нечего делать, играли в карты и, как водится, вели себя шумно, не поговоришь толком. Куно присоединился к игрокам, а вот Виль увязался за Капитаном, когда тот прихватил стул и направился к «чайному» окну, под которым устроились чародеи. Мартин подумал было, что и ему неплохо бы послушать, до чего договорятся Ровена с Рамоном. Потом представил, какую часть из их споров и приторно-ядовитых оскорблений он поймёт, и махнул рукой: пусть сперва меж собой договорятся.        — Да-да, — проворчал Рихард, коротко глянувший в проём раскрытой двери, — если сиру Грегу охота огребать от обоих колдунов за дурацкие вопросы, так и на здоровье. А я лучше подожду, пока они выяснят, кто тут безнадёжный цивил, даром что боевой маг, а кто дохлятина, еле способная выцедить парочку молний. — Видимо, когда Мартин привозил Ровену в Ореховую лощину, та успела поцапаться с Рамоном, а Рихард умудрился запомнить их грызню. — Вот пособачатся всласть, потом решат, как им удобнее поделить виверна на двоих, тогда и спросим, что от нас-то, простых смертных, требуется для поддержки могучих колдунов. А то, может, мне одного из своих парней стоит послать к барону, а второго — к малефикару проклятому, как святые матери Стрегу честят? Пусть наложит на тварь икоту, зевоту и чесотку до кучи.        — Лоренцо, может, и малефикар проклятый, только что-то я ни одной святой матери у Нижних Бродов отродясь не видел, — буркнул Мартин. — Даже после орочьего нашествия перевязывали нас егеря, а не жрицы и даже не послушницы. Эти за дело взялись только в храме, когда нас туда доставили.       Он вспомнил заставленный лежаками молельный зал, в котором больше чем на месяц пришлось отменить службы — переносной алтарь в дни солнца вытаскивали то в притвор, то на крыльцо, как погода дозволяла. А в само́м зале, даже когда убрали последние лежаки, надолго остался стоять, не поддаваясь благовониям, запах крови и гноя. Спасибо, хоть не грязных тел и нечистот — Каттен и его ученик гоняли послушниц и сиделок нещадно, заставляя чуть ли не ежедневно обтирать раненых отварами череды и чистотела, менять им бельё и, туго натягивая, перестилать простыни… Болтали, что алхимик прислал тогда храму полдюжины фляг с жидким мылом, а матери Саманте достало совести попрекнуть его, что мог бы и лекарства пожертвовать. Мать Клара, помнится, возмущённо спросила, знает ли старшая жрица, в какую сумму влетело господину Серпенту этакое пожертвование? Не знает? А это больше, чем десятина за год, потому что мыло не простое, а специально для раненых и больных и для стирки их вещей — уж послужив во время обучения в лечебнице (и отнюдь не благотворительной), мать Клара отлично запомнила этот запах.       Странно, Мартин ведь тогда был еле жив, рассудок мутился от слабости и боли: оба целителя очень неохотно давали обезболивающие и сонные зелья, только если уж совсем было невмоготу, а это «невмоготу» определял Каттен лично. И всё равно так много запомнилось всякой ерунды вроде ссоры жриц из-за этого вот особого мыла. Наверное, оно и правда было особенное — пахло приятно, домотканое полотно от него казалось мягче и глаже, и пролежни вроде не слишком досаждали. Впрочем, это могло быть и заслугой целителей. Или травниц, варивших заживляющие мази чуть ли не вёдрами.       А ещё вспомнилось, как он, поднявшись наконец, кое-как доковылял до статуи Аррунга и положил в чашу у ног бога-воина потемневшее от времени колечко из дешёвого серебра. Он-то думал со временем передать его Вилю, как ему самому оно досталось от отца, но следовало непременно отблагодарить Аррунга за милость — Виль не остался круглым сиротой, а ведь мог, ещё как. Каттен сам сказал Мартину, когда дело уверенно пошло на поправку, что уже и не ждал никаких чудес, но вот поди ж ты… И это засело в памяти: полутёмный зал, трепетание редких огоньков, болезненное дыхание и приглушённые стоны со всех сторон, тусклое поблёскивание старой бронзы, неуклюжая, но горячая молитва Отцу воинов — и растёкшееся вдруг в ночи золотистое сияние. То ли было в самом деле, то ли приснилось, то ли привиделось в полубреду, но с того дня Мартин перестал зависать между жизнью и смертью, а стал поправляться. Очень хотелось верить, что всё это и правда было, однако сомнения брали: да кто ты такой, чтобы Аррунг тебя благословлял? Рядовой пограничный сеньор, безземельный и почти нищий, ничем особо от других таких же не отличающийся, кроме отношения к колдунам не как к исчадиям Бездны, а как к людям весьма полезным, знающим и умеющим много всякого, прочим недоступного. Это что же? Аррунг и сам не считает магию злом, и с детей своих требует того же?       Мартин, понятно, ничего такого вслух не говорил. Даже о само́м ночном происшествии никому, кроме Рихарда, не обмолвился — не хватало ещё получить не просто головомойку от жриц, а полновесное обвинение в… ну, святые матушки придумали бы, в чём. Вряд ли бы дело дошло до храмового суда, но крови бы из него выпили немало. Так что Мартин только коротко рассказал о благословении, пока Рихард держал его в судорожных объятиях, шумно переводил дыхание и откровенно опасался похлопать что по костлявому плечу, что по спине в пролежнях. «Ладно, — сипло выдохнул он, — завалялась у меня тут монетка-другая. Думал, как поправишься, выпьем с тобой на радостях, но лучше будет, я думаю, её тоже Аррунгу пожертвовать…»        — С ведьмой своей, что ли, поссорился? — спросил Рихард.       Мартин вскинулся, сообразил, что оба молчат уже слишком долго, и с неловким смешком спросил:        — С которой?        — С Ровеной, понятно, — хмыкнул Рихард. — Со своей владетельницей тебе ссориться вроде не с руки.        — Со своим боевым магом так-то тоже.        — Ну… тоже верно.        — Сложно с нею, — признал Мартин. — На твоём месте я бы порадовался, что с сирой Вероникой у вас не сложилось. Вежливая, воспитанная, терпеливая — а всё равно ведьма. Мне, не поверишь, консорта её просто жалко порой.        — Да верю, конечно, — хмыкнул Рихард. — Когда меня отпустило, я тоже представил себе, как уживался бы с этой мантикорой бескрылой... Знаешь, Вероника рассказывала, что есть придурки, которые держат якобы ручных мантикор. Когти им обрежут, клыки подпилят, жало из хвоста выдернут, а держат всё равно в вольере или ошейники зачарованные мозголомам заказывают, чтобы зверюги были тупые и сонные.        — Потому что мантикора есть мантикора, — согласился Мартин. — Спасибо Канн, холодно им здесь, почти не водятся в наших лесах. Такая и без когтей, и без зубов, и без жала, а всё равно дикая злобная тварь. Или бить так, чтобы собственного хвоста боялась, или держать за стальной решёткой — вот уж ручной зверь, ничего не скажешь.        — Ага, стихийного мага бить… — Рихарда аж передёрнуло. — Лучше я на огра в одиночку пойду — вдруг да повезёт, как Ровене с этим льдом наколдованным?       Они невесело посмеялись над походом на огра в одиночку. Потом Рихард с усилием тряхнул своими дивными кудрями, почти сплошь уже побитыми, как заморозками, сединой.        — Что-то я совсем того, — сказал он, с трудом сдерживая зевок. — Слушай, положи меня куда-нибудь, а? Вздремну часок, потом поговорим насчёт охоты на виверн. Сейчас всё равно ничего дельного не скажу.        — Пойдём, — охотно отозвался Мартин. — Наверху свободная комната точно найдётся.       А сам подумал, что надо будет спросить у сиры Вероники, существует ли заклинание сна и можно ли его наложить, к примеру, на колечко. Сына там по голове потрепал, приятелю снял перо с волос, всё такое… Прикоснулся — и человек спит без задних ног, хотя порывался куда-то бежать и что-то срочно делать. Очень бы пригодилось.        — В Бахийских горах водятся паокаи, родичи виверн — помельче и не ядовитые, зато способные бить грозовыми разрядами, — сказала Ровена. — Полагаю, у них был общий предок, от которого виверны унаследовали защиту от молний. Ты же сам видел, разряд их просто обтекает, практически не причиняя вреда.        — Только злит, — кивнул Рамон, опять не завитый и не накрасивший губы, и вообще встрёпанный и злой. И похоже, вымотавшийся до предела, раз уж его не заботило, насколько плохо он выглядит. Или это Мартин успел попасть в «свои», перед которыми можно показаться в любом виде? — Но огненные шары летят не так уж быстро, особенно вверх. Старая опытная тварь от половины успевает увернуться, да ещё и крыльями так воздух разгоняет, что эти вихри сносят оставшуюся половину.        — Ледяные копья ещё медленнее, уже потому что тяжелее, — заметил Капитан. То ли не особенно сильно он огрёб от колдунов за дурацкие вопросы, то ли привык выслушивать от них и не такое и потому пропускал ехидные замечания мимо ушей. — Так что тебе карты в руки, Ровена. Лови заразу воздушной петлей или души её встречным потоком воздуха.        — Ага, — ядовито отозвалась она, — ураганным, иначе не подействует. Грег, солнце моё незакатное, мне очень лестно, но ты говоришь с рядовым боевиком. Умей я призвать настоящую бурю, что бы я делала в краях вроде этого?        — Пряталась бы от тех, кому не помешает маг, способный призывать бурю, — без следа веселья ухмыльнулся Рамон. — А ещё от тех, кому такой маг мешает.        — Спасибо, — буркнула она, — ещё более лестно, но к сожалению, это не так.        — А поднять тучу всякого сора на высоту полёта виверны тебе сил не хватит? — без особой надежды спросил Мартин.       Ровена покачала головой.        — Было бы сухо, я бы подхватила смерчем пыль и песок, но вы же сами видите, что творится за окном.       За мокрым стеклом вообще-то царила непроглядная темень, но все минуту-другую честно пялились в неё. Устроились они на этот раз в штабе, где единственное окно выходило на север. Там и днём-то оставалось бы любоваться сплошной скальной стеной, а уж после заката…        — И ничего вообще нельзя сделать? — спросил Рихард. Его кое-как добудились к ужину, и он сам решил, что ехать в темноте по непогоде — неважная идея, но настроения ему это не улучшило, понятно. — Про виверну, напавшую на Вязы, я от Эммета слышал, будто Рената вполне себе лупила по ней молниями.        — И швыряла огненными шарами по глазам, и закрутила вокруг неё смерч, чтобы сбивать ядовитые плевки, — чуть ли не с удовольствием подхватил Рамон. — Только это был почти птенец, во-первых. Во-вторых, её сначала изрешетили болтами, а на земле уже добили чем придётся.        — Убивали виверн и до неё, — возразил Мартин. — Лет за пять или шесть до того происшествия сира Фрида помогла убить вполне взрослую тварь.        — Член Ковена боевых магов, — скучным голосом сказала Ровена, — грандмастер стихийной магии сира Фрида из Плотовиков способна была даже на драконьих крыльях наморозить такой слой льда, что тварь рухнула бы под его тяжестью, не в силах держаться в воздухе. Мартин, прости, но тебе крупно не повезло — ты в качестве эталона получил мага, каких один на тысячу, и всех теперь равняешь по нему. По ней. Но даже Рамону очень далеко до сиры Фриды, а я бы годилась ей только туфли шнуровать да чай заваривать.        — И что? — безнадёжно спросил Рихард. — Сидеть и ждать, пока виверн сожрёт половину каменщиков на стройке? Или в самом деле посылать за Стрегой — авось и правда наложит икоту и зевоту?        — Ну, — вздохнула Ровена, — смерч, сбивающий плевки, я устроить могу, мне несложно. Но этот же смерч помешает Рамону целить огнём хотя бы по глазам, потому что огненные шары сбиваются боковым ветром точно так же, как стрелы или болты, а устраивать огненный дождь на жилыми… да вообще над постройками — не лучшая идея.        — А приманка? — предложил Мартин. — Отравленная, скажем. Знает же Серпент хор-роший яд, чтобы и на виверна подействовал. Или там пяток медвежьих капканов под приманкой спрятать.        — Тварь старая, — покачал головой Капитан. — Выжила птенцом, пережила несколько спариваний, когда самцы дерутся меж собой, а победителю надо ещё и понравиться самке, не то получит на сладкое от самой дамы сердца. Стало быть, этот самец не только сильный, но и хитрый — одной силы для выживания недостаточно. Баранья или свиная туша в месте, откуда его яростно гнали, вызовет у него только подозрения. Арбалеты же у вас хороши, — сказал он, обращаясь к Мартину. — Несколько толковых арбалетчиков, болты взрывные или зажигательные, Ровена в самом деле может обезопасить парней от ядовитых плевков, а Рамон — отвлечь тварюгу огненными заклинаниями. А если удастся её уронить, так врезать огнём уже от всей души. Это же всё-таки не дракон, огня виверны боятся.        — И мозгов у них, хвала Девяти, поменьше, — проворчал Рихард. — Надо было мне в приданое не дом просить, а аркбаллисту.       За плечом Мартина придушенно фыркнул Виль, как водится, явившийся на совет вслед за отцом. Наверное, представил себе, как пара лошадей вместо телеги с сундуком везёт арбалет-переросток с дугой в сажень-другую, а на дуге этой тут и там атласными лентами привязаны букеты. Приданое же, не просто смертоносное устройство. Как же его не украсить цветами и бантами?