Ведьмин маршал

      Сидя на краю кровати, Мартин ждал, когда Ровена закончит приготовления ко сну, чтобы пропустить её к стенке. Торопить он её не собирался, потому что смотреть, как женщины расчёсываются, Мартин мог, наверное, бесконечно. Что-то в этом было такое… по-настоящему колдовское. Гораздо более колдовское, чем швыряние огненных шаров и промораживание погребов. В холодном свете Ведьминого огня волосы Ровены протекали сквозь гребень и падали тяжёлой шелковистой волной, играли мягкими бликами, красиво ложились на плечи, смутно белевшие сквозь тонкую сорочку…        — Я думал, ты откажешься ехать к Рихарду, — сказал Мартин. Без всякой цели сказал, просто потому что молчание затянулось.       Она изумлённо глянула на него и, выпустив из пальцев тяжёлые пряди, потрогала переносицу.        — Как ты думаешь, — сказала она, подхватывая волосы заново, — сколько раз взрослой здоровой виверне нужно махнуть крыльями, чтобы долететь от Ореховой лощины до Радужного озера? Я удивляюсь, почему эта гадина ни разу не показалась здесь.       Мартин кивнул, поневоле соглашаясь, что виверна запросто могла пожаловать и к ним. И тогда драться с нею пришлось бы всё равно, только уже без поддержки Рамона и Рихардовых стрелков. А им даже объединённой командой сегодня утром пришлось нелегко.       Мокрый снег сменился ледяной моросью, и Мартину казалось, что он слышит шипение колдовского пламени, гаснущего на мокрой чешуе, хотя ничего такого слышать он, понятно, не мог: и тварь держалась достаточно высоко, и шум защитники Ореховой лощины подняли немалый. Просто мелкий дождь пропитал холодной влагой всё, от одежды до каменных брусьев недостроенного дома, и Мартину в голову пришла дурацкая, но неотвязная мысль, что заклинания Рамона гаснут от соприкосновения с мокрой кожей и чешуёй, а потому и не причиняют крылатой гадине особого вреда. А ещё Рамон то и дело промахивался, потому что старый виверн в самом деле словно бы играючи уклонялся от его огненных шаров, и бесился от этого. Рамон, само собой, бесился, не виверн.       В общем, Капитан оказался прав — главный ущерб виверну нанесли арбалетчики. Они даже заставили тварь почти свалиться на одну из окрестных скал, где вконец озверевший Рамон и накрыл её настоящей огненной тучей. Тварь завопила так, что Мартину нестерпимо захотелось, зажимая уши, бросить Ровенину алебарду (соваться к виверне с мечом стал бы только самоубийца, а алебарда показалась ему удобнее охотничьего копья, ведь ею можно не только колоть, но и рубить). Виверн замолотил крыльями, сбивая пламя, вроде бы рухнул со скалы, но в последний момент сумел превратить падение в полёт и убрался, роняя хлопья сажи и даже вроде бы клочья обгоревшей кожи.        — Или упадёт где-то в лесу, или сдохнет в своём логове, — сказал Рамон, злобно глядя вслед.        — А ты хотел курточку, расшитую виверновой чешуёй? — светским тоном, хотя и размазывая кровь под носом, спросила Ровена.        — А ты — нет? — огрызнулся Рамон, но снял с пояса фляжку и протянул ей, проворчав: — умойся, дохлятина.       У Мартина в сумке, завёрнутые в мягкую кожу, всегда лежали, кроме полосы чистого холста, несколько прокалённых лоскутов. В перевязке вроде бы никто не нуждался, поэтому Мартин достал один из них, отобрал у Ровены фляжку, намочил чистую тряпку водой и заставил чародейку приложить её к переносице: «Потом умоешься, кровь сперва останови». Она, против ожидания, послушалась. То ли сил не хватало спорить, то ли и сама понимала, что устранять надо сперва причину, а потом уже последствия.        — Месяц-другой точно можно жить спокойно, — сказал Рамон, опять посмотрев в ту сторону, куда улетел раненый виверн. — У взрослых тварей есть свои логова и свои охотничьи угодья, им сюда перебираться вроде бы незачем. А пока-пока ещё молодняк рискнёт сунуться во владения старого самца… И всё равно обидно.        — Мне не обидно, — буркнул Мартин, пристраивая алебарду за спину. Древко ему здорово мешало, но Ровене точно не нужны были ни лишняя тяжесть, ни вообще лишняя докука.        — Да я тоже проживу без виверновой башки над камином, — кивнул Рихард, и маленькое объединённое войско поддержало своих командиров согласным ворчанием: никому, похоже, не хотелось схватываться с огромной ядовитой гадиной в ближнем бою. Наверняка все надеялись, что даже если виверн выживет, он запомнит урок и больше не сунется…       Пока Мартин вспоминал утреннюю схватку, Ровена закончила расчёсывать волосы и положила гребень на маленький низкий столик, появившийся почти сразу после её вселения. Там уже лежали кучкой её шпильки с зачарованными камушками, серьги и кольца, да и вообще завелось довольно много всякого женского добра вроде круглой лаковой шкатулки, когда-то нарядной, но уже довольно облезлой. Чем-то памятной она, видно, была, раз её не выкинули и не отдали кому-нибудь из служанок. Ровена вытянула из неё ленты и заплела волосы в две короткие толстые косы. Выглядела чародейка не просто усталой, а почти больной, и Мартин вспомнил, кроме всего прочего, ещё и Рамоново капризное: «Сир Рихард, я завтра с утра еду к Людо. Мне он просто жизненно необходим для восстановления сил». Наглый колдун вовсе не разрешения спрашивал — он сообщал Рихарду о своих планах, но тот только рассеянно кивнул, признавая необходимость такого восстановления.        — Может быть, послать за целителем? — спросил Мартин, потому что его чародейке, судя по всему, тоже жизненно необходимо было восстановить силы.       Ровена, не торопясь отвечать, взяла с прикроватного столика фигурный цветной горшочек с бальзамом и взялась мазать лицо, шею и руки по локоть. Это она неизменно проделывала каждый вечер (кроме проведённых в дозоре, конечно), и лёгкий, сладкий, похожий на яблочный запах накрепко связался в сознании Мартина с её присутствием.        — Незачем, — сказала она наконец. — Мне нужно просто два-три дня поваляться в постели, вставая только поесть и на горшок. Ты обойдёшься без меня два-три дня?        — Да я и сам никуда в ближайшие дни не собираюсь. — Он помолчал немного и осторожно прибавил: — А вот Рамон собрался к любовнику.        — Эспада едет к Россу красиво страдать, — возразила Ровена. — Он для начала заляжет в горячую ванну с ароматической солью и, лёжа в ванне, слопает что-нибудь лёгкое, но питательное вроде печёночного суфле с брусничной подливкой. Росс будет прыгать вокруг него на задних лапках, а потом оближет с головы до ног и между ними тоже. Во всех смыслах оближет надорвавшегося бедняжечку. Но ты же не станешь меня облизывать ни в каком смысле? — Мартин от такого вопроса оторопел и в который уже раз не нашёлся с ответом. Ровена кивнула и сама себе ответила: — Не станешь. Ты даже сам удовольствие получать не умеешь, не то что доставлять его другим. Для тебя что совокупиться, что помочиться — разница невелика. Облегчился, и славно: на мозги перестало давить.        — Ну, спасибо, — выдавил наконец он, оскорблённый до глубины души. — А я, стало быть, грубый и нетерпеливый? Подол на голову и вломился насухо?       Она посмотрела на волокнистый светящийся шар под потолком и доверительно сообщила ему, словно дурацкий светляк был лучшим собеседником, чем Мартин:        — Какой-то идиот с чего-то решил, что если пыхтеть женщине в ухо не минуту-полторы, а четверть часа, то это доставит ей неземное наслаждение. Целая толпа других идиотов радостно подхватила и принялась хвастать, что может не кончать хоть полчаса.        — Ладно, — буркнул Мартин, хотя чародейка показательно обращалась не к нему, — если тебя устраивает любовь по-кроличьи, будут тебе полторы минуты.       Ровена не снизошла до ответа, щелчком погасила Ведьмин огонь и подошла к кровати. Мартин подвинулся, пропуская её, а она забралась в постель, повернулась набок и выставила перед собой коленки и локти, не давая даже просто обнять себя.       Какое-то время оба лежали молча, но судя по дыханию Ровены, она тоже не спала. Мартин, правду-то сказать, обиделся всерьёз: пылкой любовницей чародейка вовсе не была, к плотской любви относилась как к перевязке или чему-то вроде того, не особенно приятному, но необходимому для здоровья — а виноват в этом, оказывается, он? Отродья Бездны знают, о чём думала Ровена, но она вдруг злобно сказала:        — Ненавижу ночные конференции в постели, но видно, придётся устроить. Мартин, давай я переберусь к Леноре, а ты наденешь своё кольцо на сиру Софию, что ли.        — К Леноре? — подозрительно спросил он.        — Ты что, не знаешь, как зовут твою разведчицу?        — Белена её зовут, — буркнул он, немного смутившись оттого, что так и не додумался узнать настоящее имя остроухого несчастья. — Сама так назвалась.        — Её зовут Ленора, — отчеканила Ровена, — а Белена — это просто способ напомнить дуракам, с кем они имеют дело. К женщинам она равнодушна, так что будем мы просто спать в одной постели, греясь и спасаясь от кошмаров, не более того. А ты сделаешь сиру Софию своей фавориткой, девочка получит какой-никакой статус, а ты — безотказную подстилку. Её же правильно воспитывали, — яду в этом «правильно» хватило бы на ещё одну виверну.        — Её так правильно воспитали, — проворчал Мартин, представив рядом с собой не рослую, крепкую и вообще ведьму Ровену Гланц, а невзрачную тихоню Софию, — что она сбежала из святой обители в ведьмину башню.        — Ты же не знаешь, что там было в обители, — возразила Ровена. — Может, она уже верёвку плела из разодранной нижней юбки, но тут до неё дошли слухи, что сира Анна ищет компаньонку. Послушница не жрица, обетов не давала — примет твоё колечко, а лет через пять-шесть ты её пристроишь замуж как порядочный человек.        — Лет через пять-шесть мне Юстину надо будет за кого-то замуж выдавать, хватит с меня.        — Ну, оставишь сиру Софию фавориткой, — фыркнула Ровена. — Будет тебе фактически жена, только без браслетов.        — И пойдут они с Анной разбираться, кто тут имеет полное право распоряжаться по хозяйству, а кто подлую змею на груди пригрел… Подожди, — Мартин даже головой потряс, — ты вот это всё всерьёз? Про Белену и Софию?        — А что ещё я могу предложить, если ты всё никак не смиришься с тем, что я не задираю подол по первому твоему требованию? Расстанемся друзьями, как сира Вероника с сиром Рихардом, и будем общаться исключительно в рамках «маршал и боевой маг». Чем плохо?        — Тем, что ты мне нужна какая есть, — вздохнул он. — Вот такая вредная. Ведьма, одно слово, а никакой не боевой маг.        — На Эспаду посмотри, — усмехнулась она. — И представь, что твой друг тоже спит с ним в ожидании свадьбы с сирой Лилией.       Мартин поперхнулся смешком: Рамон Эспада в объятиях Рихарда? На Красавчика терпения хватало разве что у Росса, умудрившегося жениться на чокнутой алхимичке, а потом побывавшего любовником у злоязыкой стервы Винтерхорст и безупречно, порой до мурашек по спине, вежливой сиры Вероники. Но это Росса всё тянуло к учёно-мажеской братии (и тут Мартин его, в общем, понимал). Вряд ли кто-то, кроме него, смог бы выносить Рамона. Тот ведь даже с Ровеной, таким же боевым магом, умудрился поцапаться в первый же день знакомства.        — Мужчины, — пробормотала тем временем Ровена. — Жёны вам нужны скромные и послушные, но спать вы при этом хотите с ведьмами. Или с наёмницами. Или с актрисами, певичками, художницами…        — С послушными скучно, а с вами уж точно не соскучишься.       Он осторожно положил руку ей на плечо, но Ровена с болезненным шипением смахнула её.        — Не трогай меня, — кажется, она хотела сказать это рассерженно, но получилось почти жалобно. — Мне и так плохо, а тут ты ещё.        — Я хочу помочь.        — Да-да, обнять, пожалеть и дать выплакаться на твоей широкой мужественной груди. Мартин, у меня нет такой потребности. Я привыкла сама справляться со своими проблемами.        — Так, может, пора привыкать к тому, что у тебя есть я?       Она помолчала немного, потом решительно ответила:        — Не пора. Нет тебя у меня и нет меня у тебя. Всё, я сплю.       Проснувшись, он какое-то время смотрел на Ровену, которая поставив подушку стоймя, оперлась на неё спиной и, подвесив над головой маленький и не слишком яркий Ведьмин огонь, читала что-то, заставлявшее её придушенно смеяться. То ли почувствовав его взгляд, то ли услышав, как изменилось дыхание, она оторвалась от чтения, посмотрела на Мартина и сказала:        — Ты нормально себя чувствуешь? Тебя не смогли добудиться к завтраку. Мы завтракали без тебя, и я уже часа два как вернулась из столовой.       Взгляд у неё был такой ясный и честный, что Мартин немедленно вспомнил заклинание, которым Ровена проверяла, жив ли поскользнувшийся на колдовском льду огр. Целительское заклинание, мантикора его заешь, а целителей Капитан Грег, по его же словам, боялся сильнее, чем малефиков. Наверняка целители умели не только обездвиживать раненых, но и усыплять. «Ты же хотел такое колечко, — напомнил себе Мартин. — Вот так твой сын или приятель и будут чувствовать себя наутро, если ты им обзаведёшься».       Он встал, выглянул в окно: ничего нового, опять мокрый снег… а, нет, за ночь снег лёг наконец неверным тонким слоем.        — Я вчера наговорила лишнего, — сказала ему в спину Ровена. — Прошу прощения. — Он изумлённо и недоверчиво обернулся, и она немедленно вернулась к обычным своим манерам, заявив: — Впрочем, ты вёл себя не лучше. Тебе никогда сира Хельга, светлая ей память, не выносила мозг с похмелья? С твоего похмелья, не со своего, разумеется. Башка трещит, кости ломит, тошнит и хочется тихо сдохнуть, а вместо этого приходится выслушивать чьи-то оскорблённые вопли.        — Так уж и вопли, — пробормотал Мартин, потрогав воду в тазу. Таз почти лежал краем на отопительной трубе, и вода в нём могла бы быть и похолоднее. — Когда это я вопил?       Правду-то сказать, ему было неловко: сначала сам же предложил послать за целителем, а потом устроил надорвавшейся чародейке представление «Злая ты, я обиделся». Ему же ясно дали понять, что мужчины Ровене Гланц нужны исключительно для здоровья, а он, придурок, оскорбился, что она не пылает от страсти в его руках. Вот точно — повёл себя словно скандальная дурёха, которая выносит мозг мужу, подыхающему с похмелья. Вместо того, чтобы дождаться, когда он очухается, и тогда уже спокойно поговорить.        — Хорошо, — подозрительно кротко согласилась Ровена, не знавшая, понятно, о чём он думает. — Ты не вопил. Ты бубнил и ворчал. Одна радость — кровь не текла из ушей.        — А могла? — встревожился он. — Не только из носа?        — Нет, — фыркнула она, — это я фигурально. Иди уже успокой сына с племянником, а то они в ужасе от того, что ты заболел и с делами как-то придётся управляться им. А я пока поржу над этим слащавым бредом. — Она зачем-то глянула на обложку и торопливо прибавила: — Только Мирабелле про слащавый бред не говори, пожалуйста. Умная же, хваткая, жёсткая баба, а читает, Неизъяснимый помилуй, Юлию Мунхарт. Испытания, в Бездну бы её, любви.        — Ну… ты тоже её читаешь, — заметил Мартин.        — Я — поржать и развеяться! — возмутилась Ровена.        — А Мирабелла, думаешь, чтобы помечтать об остроухом принце на белом единороге?       Она опять фыркнула, а он взялся приводить себя в порядок. Он, кажется, переспал — голова не болела, но был он вялым и медлительным, и соображалось с некоторым трудом.       В таком вот состоянии он ковырял ложкой еле тёплую кашу, пока вернувшийся сир-консорт заваривал чай, а приехавшая с ним сударыня Линда резала хлеб, сыр и холодное мясо и намазывала на хлеб жирно блестящую вязкую массу, отчётливо пахнущую рыбой.        — Рыбный паштет, — с готовностью объяснила она. — Попробуйте, сир Мартин, вкусно. Люциан, я, пожалуй, тоже выпью чаю. Продрогла, пока добрались. Такая осень хуже, чем настоящая зима.       С этим Мартин легко согласился. А Виль, таскавшийся за ним хвостом («Ты правда здоров? Даже не пил вчера, а разбудить тебя мы не смогли»), взял у сударыни Линды кусок хлеба с этой рыбной замазкой и признал, что это и правда вкусно. И главное — без костей. А ещё он тоже попросил чаю: то ли Виль пил его в подражание сеньоре, то ли в самом деле пристрастился. Заваривать сам он пока что не пытался, но кто бы ни собрался пить чай, если Виль в это время был в башне, он непременно садился чаёвничающим на хвост. Мартин даже купил в меллеровской бакалейной лавке полфунта не самого дорогого, но вроде бы приличного чая, чтобы Виль не вводил госпожу Мирабеллу в лишние расходы. Мартин, правду-то сказать, не понимал, что люди находят в этой горькой отраве, слишком похожей на лечебные отвары, но если сыну нравится, то Девятеро с ним, пусть пьёт. Всё лучше, чем пиво.       А сударыня Линда, оказывается, не побоялась непогоды и приехала именно за тем, чтобы переговорить с маршалом Радужного о его сеньоре.        — Нет, — озадаченно и даже слегка растерянно ответила она на вопрос, не спуститься ли им для разговора, скажем, в штаб, от лишних ушей подальше, — зачем? Тут нет никаких секретов. Я хотела вместе с Люцианом ехать в Озёрный, но раз он вернётся очень нескоро, я останусь до Солнцеворота, чтобы Вероника не чувствовала себя одиноко. Нашью ребёнку рубашек и штанишек на три года вперёд, а то когда я ещё здесь снова появлюсь? Мне самой рожать к Весеннему равноденствию.       Спохватившись, она прямо-таки всунула Мартину в руки не серебряную ли фляжку в замшевом чехле с петельками для ремня.        — Это что? — удивился он.        — Не взятка и даже не подарок, — очень серьёзно сказала она. — Просто мне очень нужно, чтобы у вас, если что, имелся лишний туз в рукаве. Вы табат когда-нибудь рассасывали? Так вот, эта штука гораздо хуже. Табат мерзкий на вкус и действует он как кнут: тебя хлестнули — ты побежал. А это словно сладенькое винцо, и после него, как Вероника говорит, хочется сунуть лошадь под мышку и помчаться вприпрыжку. Хохоча и горланя песни, — это сударыня Линда, кажется, добавила уже от себя. — Пожалуйста, сир Мартин, очень осторожно, ладно? Только если надо дойти любой ценой или хотя бы доползти.       Мартин без улыбки кивнул.        — Это тот самый почти сказочный эльфийский мирувор? — спросил он, прикидывая, где будет носить полезную, но довольно опасную вещь. В потайной карман, что ли, сунуть.        — Не знаю, но наверное, что-то вроде него. И привыкнуть к нему, наверное, проще, чем спиться. Когда он заканчивает своё действие, ты не валишься с ног, как от табата, а мир вокруг словно выцветает, серым становится, тоскливым, и хочется сделать ещё глоточек, чтобы снова летать и хохотать. — Она помолчала немного и проговорила неуверенно: — Просьба у меня к вам, сир Мартин. Обещайте не сердиться на глупую бабу, если что. Вероника очень переживает за ребёнка. Точнее, что навяжется ему приболотный дядюшка в регенты. И я вот подумала… Люциан, — повернулась она к непривычно хмурому Меллеру, — только не обижайтесь. Сама я так не думаю, но в суде станут говорить именно так. — Тот что-то проворчал про суд и про регентов, не сильно вежливое, правду-то сказать. Сударыня Линда вздохнула и терпеливо проговорила: — Стряпчий истца в суде обязательно скажет, что вам даже распутная художница отказала в отцовстве. А сир Мартин взрослый мужчина с двумя прекрасными детьми; женщину, родившую ему дочь, выдал замуж, а девочку забрал в крепость; сына уже оставляет за себя, когда уезжает в патруль. А ещё он не просто опытный боец. Сир Мартин — маршал в диких землях. — Она снова повернулась к Мартину и обратилась уже к нему: — У кузена Вероники, который родом из благополучного Засолья, шансов против вас, думаю, немного. Одно что — тоже благородный сеньор, ну и родня какая-никакая.        — Вот именно, — вздохнул на манер владетельницы Мартин, — родня. В завещании я указан как наставник, но это ведь так… Вся надежда на барона. Не захочет докучного чужака на своей земле — возьмёт и выставит его вон.        — Но ребёнка-то тот может увезти с собой.        — Да кто ему даст? Сир Георг уже отшивал судейских, которые требовали выдать им всего только алхимика с дочкой. А уж своего вассала, даже малолетнего… тем более малолетнего он точно никому не отдаст.       Сударыня Линда покивала, но ясно было, что она очень хочет верить в заступничество барона, только вот получается это у неё неважно. Похоже, граф Озёрного не особенно утруждал себя заботой о подданных, и те на его заботу рассчитывать не привыкли. Сир-консорт, всё такой же хмурый, в разговор не вмешивался. Виль тем более помалкивал, намазывая себе уже третий, что ли, кусок хлеба тем самым рыбным паштетом. Мартин даже подумал, не попробовать ли и ему: похоже, штука в самом деле вкусная.        — У Вероники был уже названый брат, знаете? — спросила вдруг сударыня Линда. И объяснила, с чего такие вопросы: — Может, вы ей предложите тоже кровь смешать? Будете ей побратимом, ребёнку — дядей, ваши дети — почти что кузенами. Считай, у неё в Волчьей Пуще сразу столько родственников появится, даже племянник ваш с женой в родню попадут. Будет у младенца молодая тётушка, которая сможет о нём позаботиться, не вы же станете ему подгузники менять.        — А ещё, — неожиданно вступил-таки в разговор Меллер, — вы бы сплетникам разом языки прищемили, потому что названые братья-сёстры любовниками уж точно быть не могут. Это ведь тоже кровосмесительство, как у настоящей родни. Полагаю, такая сплетня — повод для вызова на поединок. Ведь так? — Кажется, сплетни эти злили его гораздо сильнее, чем супругу.        — На поединок до смерти, — подтвердил Мартин, почти с удовольствием представив себе, как бросает вызов какому-нибудь подкаменскому придурку со слишком длинным и скорым языком. — Первой кровью за такое не отделаешься.       Он тоже замолчал, как и сударыня Линда, так и этак вертя про себя мысль об обряде побратимства. Вообще, мысль была дельная. Став названым братом сиры Вероники, он с очень многими заботами мог бы разобраться даже без вмешательства барона. Вот разве что вся дурная половина баронства, понятно, тут же заподозрит его в корыстных мотивах: в случае смерти владетельницы он на семнадцать лет получит право распоряжаться содержанием своего названого племянника; а в случае смерти обоих сам станет сеньором Радужного озера. И разговаривая с сирой Вероникой, её об этом непременно следует предупредить.       Но это конечно будет разговор именно с сирой Вероникой, а вовсе не с её консортом или фавориткой. Хотя фаворитку за дельную подсказку можно было бы и поблагодарить.        — И за что только вашему мужу с вами так повезло? — шутливо спросил он.       Сударыня Линда только дёрнула плечом.        — Ни за что, — буркнула она. — И везёт ни за что, и не везёт ни за что. Может, в следующей жизни нам и правда воздастся и за грехи, и за подвиги. А в нынешней бесполезно спрашивать, за что мне это. Ни за что. Просто так карта легла.        — Пожалуй, — согласился он, опять признавая про себя, что фаворитка сеньоры женщина на редкость толковая и благоразумная. Ещё он порадовался, что она останется с сирой Вероникой до самых родов: той хоть будет с кем поговорить и даже пожаловаться, если что. Сомнительно, конечно, что сира Вероника начнёт ныть и проклинать свою несчастную судьбу, но если вдруг появится у неё такое желание, то сударыня Линда, надо думать, охотно подставит ей своё не по-женски крепкое плечо.