Ведьмин маршал

      Каттен не нашёл чего-то прямо-таки смертельно опасного, но похвалил Мартина за принятые меры. Особенно за то, что прежде чем послать за целителем, запер всех больных в лазарете, а тем, кто ещё не заболел, запретил покидать башню. Даже в храм никого не отпускал. Остальным бы сеньорам так же.        — У меня и отец, и мать умерли от чёрной лихорадки, — хмуро ответил Мартин. — Мне хватило. Я теперь на любую водичку дуть готов, после такого-то молока, — повторил он за Капитаном.        — Будем надеяться, что больше такого не повторится, — так же хмуро отозвался Каттен. И прибавил совсем уж мрачно: — Даже вдвоём с Браном мы не справимся.       Привёз его сир-консорт, встревоженный слухами, что слегла уже чуть ли не половина егерей и немалая часть прислуги. «Да-да, — проворчал Мартин, недовольный тем, что вот сейчас Меллер подцепит заразу и потащит её к своей беременной супруге, будто той недостаточно плохо. — Половина егерей лежит при смерти в тёмном, сыром и холодном подвале, а кухарок и конюхов я гоню на сеновал, чтобы потом в этом же сене и сжечь, если что. Восемь человек, сир-консорт. И егерей, и прислуги вместе — восемь. А в таком жару, чтоб лежать, не вставая — двое. Остальные кто снаряжение чинит, кто сети плетёт, а женщины шьют и вяжут. Никаких уроков никому не поставлено, сколько могут, столько и делают, лишь бы время быстрее шло. Чтоб не пытались удрать из подземелья хоть ненадолго и заразу не растаскивали». Меллер с облегчением покивал и пошёл в свой кабинет, зазвав туда Мирабеллу. Видимо, прежде чем уехать далеко и надолго, хотел оставить ей распоряжения на все возможные и невозможные случаи. Может быть, для того и приехал, а целителя привёз уже так, по пути.       А Каттен, прямо из возка направившийся в «лазарет», само собой, опоздал к обеду вместе с Ровеной: он позвал записывать назначения именно её, «чтобы не делать скидок на малограмотность и отсутствие привычки к письму». Таких по-настоящему грамотных в башне было вообще-то двое (ну, или трое — если с Меллером), но понятно ведь, что магу такого же мага понять проще, а Ровена к тому же хоть что-то понимала в целительстве. Теперь оба ели наскоро подогретое рагу и продолжали спорить о чём-то непонятном. Сушить волосы после мытья колдовством Ровена не любила, так что сидела, распустив по плечам ещё влажные пряди, казавшиеся от воды и темнее, и длиннее. А вот Каттен то ли сам высушился, то ли её, воздушную чародейку, попросил — после осмотра больных оба первым делом пошли мыться. Вещи, в которых они спускались в «лазарет», Ровена запретила прачкам трогать: «Потом вынесу во двор и окурю серой». И Мартин, глядя на Каттена, которому даже одежда Куно была и широка в плечах, и длинновата, подумал: надо бы велеть девчонкам, чтобы сшили стёганый халат не только для него, а ещё и парочку для гостей. Потому что кто бы и по какому бы делу ни приехал в Радужную башню, все сразу бежали в мыльню, требуя лохань с горячей водой, — да побольше и погорячее! — а потом их всех во что-то надо было одевать. Анна, кстати, и сама должна бы сообразить это, без дядюшкиных указаний. Кто в конце концов кастелян Радужной башни?       Подошёл узнать, как дела, сир-консорт. Выслушал краткий отчёт Каттена («Ничего особенно страшного, однако новых заболевших всё-таки отправляйте вниз, пока не поправятся. И одежду больных не просто стирайте — кипятите»), опять покивал и поставил на горелку полный чайник — то ли за целителем взялся ухаживать, то ли сам решил сделать перерыв. Вслед за ним выплыла Мирабелла с целым подносом в руках: сыр, орехи, печенье. Анна, распоряжавшаяся запоздавшим обедом для целителя и его помощницы, подозрительно оглянулась на лестницу. Наверное, ждала, что к накрытому в неположенное время столу непременно потянутся желающие сесть на хвост Каттену с Ровеной. Например, Куно или Виль, которых Мартин отправил размяться вместе со здоровыми егерями, но которые вряд ли захотят долго болтаться во дворе — на холодном ветру и под ледяной моросью. В разговор чародеев Анна не лезла, уж точно понимая в нём не больше самого Мартина, но тех вдруг с чего-то понесло поспорить не о каких-то заумных вещах, а об установлении родства по крови.        — Ой, западные сказки про магию крови сказками в большинстве своём и являются, — сказала Ровена, пренебрежительно оттопыривая губу. — Пакет с важным письмом запечатать или гильдейский жетон зачаровать — это да, но установление родства… пф-ф. Если в Серебряной Лиге какой-нибудь булочник или шорник засомневается, является ли он отцом собственных детей, то булочница сама предложит позвать кровного мага, чтобы доказать старому ослу, как тот неправ в своих подозрениях. И естественно, сначала сама пошлёт к этому магу служанку с достаточно тяжёлым кошельком, чтобы заклинание показало: её дети от законного супруга, а вовсе не от его подмастерья или взрослого племянника. Впрочем, с мужниным племянником как раз никаких проблем нет, потому что по крови он близкая родня.        — Но ведь заподозрить жену может и не булочник, — не удержавшись, влезла в разговор Анна. — А кто-нибудь повыше.        — Так у не булочника и жена — не булочница, — усмехнулась Ровена. — Там просто расценки у нужного результата будут другие.       А Каттен, хоть вроде бы и спорил с нею, чуть пожал плечами и прибавил:        — И если какой-нибудь дурак к сорока годам решает жениться на девочке шестнадцати лет, то кто ему лекарь? Польстился на молодое мясо, так пусть не удивляется, что и его жена не желает давиться старыми мослами.        — Будто молодые друг другу не изменяют, — буркнула Анна и взяла пирожок. Кажется, ровно для того, чтобы руки занять, потому что разломила его и принялась рассматривать, что там за начинка. Словно за обедом какие-то другие пирожки подавали, не с тем же самым.        — А молодому голову задурить ещё проще, — фыркнул Каттен. — Ваш супруг, полагаю, и не заметил, что у вас уже пять недель задержки?        — Почти шесть, — поправила она и быстро глянула на Мартина.       Тот озадаченно хмыкнул, потёр бровь и решил, что раз уж целитель здесь, надо бы попросить его, чтобы осмотрел и невестку. Шесть недель задержки? Ничего себе. А её ведь не тошнило ни по утрам, ни вообще. Это вроде бы не очень хорошо?        — Не очень, — подтвердил Каттен, цепко оглядев Анну. — Лучше бы сейчас, а не на позднем сроке.        — Меня тоже проверь, пожалуйста, — сказала Ровена. — Я не то чтобы не доверяю мастерству Каспара Серпента, но я знаю, что стопроцентной гарантии не дают даже казначейства гномов. — От пояска, зачарованного сирой Вероникой, она в первую же ночь отказалась наотрез: добровольно надеть на себя про́клятую вещь? Шутить изволите, сир?       Мартин беспокойно посмотрел на неё. На днях Ровена говорила, что у неё женские праздники и в юности регулярными не были, а уж после того, как она едва не замёрзла насмерть в зимней степи, хоть что-то подсчитать стало вовсе невозможно.        — Если всё-таки окажется, что ты беременна, — сказал он, — не вздумай какой-нибудь дрянью травиться. Ребёнка я признаю, кормилицу найдём…       Выражение лица у неё стало очень знакомым, только что иней под люстрой не засверкал. А ведь сидела Ровена напротив фаворита младшего баронского брата. Причём тот был не смазливым сопляком, а взрослым мужчиной, членом учёной гильдии, весьма уважаемым в здешних краях целителем, так что в покровительстве уж точно не нуждался. И однако же носил кольцо с волчьей мордой, ничуть не заботясь, что о нём думают сопливые бестолочи. А что за дело до сопливых бестолочей женщине, в одиночку завалившей огра? Но нет, она, понятно, тут же отчеканила:        — Сир Мартин, — (Ну конечно, «сир Мартин» и «вы» — как всегда, когда Ровена на него за что-то злилась!), — объясните мне, дуре, пожалуйста, с какой стати я отдам право распоряжаться жизнью моего ребёнка вам? Чтобы спрашивать вашего милостивого дозволения послать его учиться, вместо того чтобы просто отвезти его в академию?        — Чтобы он был хотя бы признанным бастардом, а не просто ублюдком, — возмутился Мартин. Меллер, возившийся с заварочным чайником, тяжело вздохнул, но не стал вмешиваться в чужой разговор.        — Он в любом случае будет ведьминым отродьем здесь и западным дикарём на востоке, — отрезала Ровена. — И ваш благородный порыв создаст мне и ему одни проблемы, никаких преференций.       Каттен опять по-кошачьи фыркнул, опасно откинувшись на стуле.        — Спешите видеть! — объявил он. — Пиеска «Для чего вообще нужны мужчины», акт первый. В главной роли Ровена Гланц, вольный маг без гильдии, без дома, без стабильного заработка…       Он умолк и раскашлялся, получив излюбленный Ровенин подарочек — удар ледяного ветра в лицо (ветер этот докатился до самого окна, заставив попавшего под холодный поток Меллера зябко передёрнуться). Мирабеллу это однако не испугало, и в чужой разговор она, в отличие от сира-консорта, влезть не постеснялась.        — То есть посмотреть чуть дальше собственного носа ты не хочешь? — ехидно спросила она. — Дать своему ребёнку шанс получить когда-нибудь собственное ленное владение, например? У сиры Вероники получилось. Вдруг получится у твоего сына или дочери?        — Или вдруг у ребёнка вообще не будет колдовских способностей, — пробормотала Анна не очень уверенно. — Так ведь тоже бывает, да? — Каттен, ещё, видно, не успевший отдышаться, молча кивнул, и она уже громче и твёрже прибавила: — Значит, будет он ублюдок и ведьмино отродье, а сам даже не колдун. Может, пусть уж лучше тогда будет признанный бастард, которого отец и старший брат хотя бы оружием владеть обучат? — Как ни обиделась она на Ровену за сожжённые чулки и сорочки, но получить в семью ещё кого-нибудь, видимо, было для неё важнее обид. А то что это в самом деле за семья — из пяти человек?       Ровена озадаченно примолкла.        — Ладно, — признала она. — Я подумаю обо всём этом тогда, когда Феликс точно скажет, что промокшие ноги и ночёвка на куче лапника ни при чём. Что надо вытрясать из господина Серпента хотя бы стоимость его зелья, раз уж оно не помогло.       Меллер заплатил Каттену и за больных в «лазарете», и за семью маршала (Ровена с Мирабеллой, как понял Мартин, расплачивались сами, наёмницы, а не члены семьи). Каттен ради этого провёл в башне лишние двое суток, сперва осматривая и подлечивая целую толпу, а потом отсыпаясь и отъедаясь после таких трудов.       Ну и да, Анна оказалась беременной, Ровена — нет. Каттен вообще сказал, что она очень вряд ли сможет иметь детей. Он конечно сделал что смог, но ей надо заказать Каспару вот эту микстуру и аккуратно пить её полтора-два месяца, не меньше. И при этом никаких походов по лесу с ночёвками и никаких выбеганий во двор и на крышу в халате и в суконных ботиках на босу ногу. И половой покой. Полный. Ровена хмыкнула и указала наливным пером на Мартина.        — А это не ко мне, Феликс. Это к сиру маршалу. Он и так вечно недоволен моим темпераментом снулой рыбины, а если я скажу ему, что мне до Солнцеворота нельзя с ним спать…        — Да спать-то как раз можно, — усмехнулся Каттен. — Но и только. Сир Мартин, я не шучу и не перестраховываюсь: ездите к Фионе, обходитесь своими силами, с горничной какой-нибудь договоритесь, а если не уверены в своей выдержке, лучше вам с Ровеной разъехаться на время…        — Я понял, — кисло сказал Мартин. Но хотя новость его не порадовала, он всё же и сам понимал, что никакого толку от лечения не будет, если без конца тревожить больное место. Может, подумал он, Ровена потому и предпочитает женщин, что у неё, как назвал это Каттен, «нижний этаж» не в порядке? И если она вылечится по-настоящему, то перестанет относиться к плотской любви как к чему-то неизбежному, но не особенно приятному?       Он разделся до пояса, и Каттен долго выстукивал его, прощупывал старый шрам, прослушивал, прикладывая жёсткую холодную трубку к спине и к груди, а под конец наложил какое-то заклинание, взвившееся холодным голубым вихрем, чтобы обтечь Мартина с ног до головы.        — Кашля нет? — спросил Каттен. — И по утрам не бывает? А одышки?       Мартин, помедлив, покачал головой. Взлететь единым духом с самого низа башни до своей спальни ему, пожалуй, было бы не очень легко, но бегать подолгу ему и не приходилось, а в бою он уже очень давно не делал лишних движений, слишком быстро тратящих силы.        — Я смотрю, — сказал Каттен слегка недоверчиво, — повезло вам просто сказочно. Такое тяжёлое ранение — и обошлось с минимальными последствиями. Так… на всякий случай выпишу-ка я вам один состав, пропьёте его не меньше месяца. А ещё купите у Каспара мазь на гадючьем яде: если простудитесь, натирайтесь ею.       Ровена записала название очередной микстуры на листочке с заказами для Серпента, а Мартин спросил, — гадючий яд, видно, напомнил, — почему у его сына так долго не заживает плечо? Вроде небольшой же вывих был, пора бы уже пройти, а Виль сам не замечает, как морщится и трёт плечо.        — Холодно и сыро, — довольно рассеянно отозвался Каттен, похоже, не считавший последствия вывиха чем-то серьёзным. — Вот подморозит, станет посуше, тогда и плечо ныть перестанет. Сами знаете, костям и суставам только дай повод поныть, а нынешняя погода поводов этих даёт сколько угодно.

***

      Каттен велел протирать пыль и мыть полы с уксусом, вся башня этим уксусом пропахла, но всё равно заболели ещё трое, хоть и тоже не особенно тяжело. Одной из этих троих оказалась Мирабелла, которую никто, понятно, не послал в лазарет к егерям и служанкам — она просто засела безвылазно в своей комнате. Ей приносили еду, оставляя поднос на табурете у дверей, и у тех же дверей она сама выставляла плотно закрытое крышкой ведёрко, не выходя в холл и не встречаясь с горничными лицом к лицу. Через четыре дня своего затворничества она оставила на подносе с грязной посудой записку для Анны с просьбой передать ей учётные книги и абак: видно, ей стало полегче, и она решила заняться хозяйством, чтобы не разгребать потом завалы дел, скопившихся за время болезни. Аделард с Эрнестом время от времени подходили и переговаривались с нею через приоткрытую на два пальца дверь, но в общем, не в том они были возрасте, чтобы тосковать без матери. И Мирабеллины мальчишки, и остальные, хвала Девяти, вроде бы были здоровы, да и первые заболевшие, по словам Лоры, уверенно шли на поправку.       В храм однако Мартин всё так же не отпустил никого и в Ведьмину Плотину поехал один, попросив Ровену, чтобы окурила его на дорожку серой, как сделала это с Меллером и Каттеном. Провести для егерей и прислуги какой-никакой праздник он поручил Куно с Анной, а сам подумал, что придётся просить прощения у сиры Катрионы и оставлять у неё Юстину с Альмой ещё хотя бы на недельку, а лучше на две, чтобы за это время уж точно проболелись все. Каттен, правда, говорил, что заболевших хватает и в Волчьей Пуще, так что возможно, следовало девчонкам тоже запретить ездить в храм, пока поветрие не сойдёт на нет. Сам Мартин охотнее всего остался бы в башне, но против приказа наследника баронства не пойдёшь, да и сире Веронике стоило хотя бы один камень с шеи снять. Так что само собой, он поехал.       Народу в Ведьмину Плотину на праздник неожиданно заявилось чуть ли не больше, чем в Волчью Пущу. Наверное, народ решил, что проповедь слушать так и так, а у сира Матиаса будет не только жрица, но и настоящий бард. А ещё там есть гномские карусели. А ещё можно в любой момент зайти в трактир, если продрогнешь. Хотя вообще-то для Белой дороги погода стояла вполне сносная — грязь прихватило лёгким морозцем, а в разрывах туч временами проглядывало бледное, почти зимнее уже солнце.       После праздничной проповеди добровольные помощники принялись таскать в двуколку матери Клары нарядные корзины с поздними овощами, которые кто-то красиво расставил по столу со статуэтками Девяти богов. В этой суете Мартин с сирой Вероникой и провели, почти незамеченные веселящейся толпой, свой обряд. Сир Генрих привёз с собой Брана, и тот сразу же залечил глубокие порезы, из которых названые брат с сестрой нацедили крови в бокалы с вином (слишком, на вкус Мартина, сладким, но Меллер явно выбирал для супруги не «мерзкую кислятину» и немного перестарался).       А ещё к матери Кларе подошли Рихард с сирой Лилией и попросили заключить их брак. Её посажённым отцом был старший Меллер, его — сир Генрих, потому что Рудольф наотрез отказался участвовать в бракосочетании своего родича с «купчихой», да к тому же вдо́вой и с приёмной дочерью. Пока по толпе разносилась весть, что тут, оказывается, целых два обряда провели, а добрым людям ни словечка о том не сказали, в ворота вкатили здоровенную бочку, — должно быть, хранившуюся у Серпента в подвале, — и Гилберт Меллер громко попросил всех присутствующих выпить за новобрачных. Присутствующие, не успевшие толком разочароваться, радостно загомонили, а Мартин обнял Рихарда, от души похлопал по спине и всё-таки сказал, хоть и не стоило, наверное, портить тому праздник:        — Ну, считай, с половиной родни ты сегодня рассорился насмерть, раз никого не позвал.        — На новоселье помирюсь, — хмыкнул тот. — Пока, сам видишь, мне эту родню и позвать некуда.       Сира Вероника тем временем тоже обнялась с сирой Лилией, они даже поцеловались по-родственному. Хорошо так, искренне, а не мазнув губами по щеке и скалясь в принуждённой улыбке. Видно, обе были в самом деле рады друг за дружку, что одна снова вышла замуж, а у другой появилась родня, от которой будет побольше проку, чем от бакалейщиков.       Сира Вероника, правда, почти тут же сказала:        — Простите, я, пожалуй, пойду к себе.        — Дурно стало? — встревожился Мартин. — Голова закружилась?       Он поискал глазами Брана, но того то ли толпа оттёрла, то ли сам он отошёл с кем-то поболтать.        — Нет, просто тяжело стоять. И спина устала.        — Понятно, — сказал он и крепко взял новоявленную сестрицу под локоток.       Откуда-то взялась сударыня Линда и принялась не грубо, но весьма настойчиво прокладывать дорогу в толпе. На неё неприязненно оборачивались, но тут же натыкались взглядом на Мартина с сирой… с Вероникой и благоразумно прикусывали языки. Так и дошли до трактира. Ширина лестницы в дорогом крыле вполне позволяла идти троим в ряд, и Мартин с сударыней Линдой под локотки с двух сторон деликатно втащили Веронику наверх. Та на ходу расстегнула пряжку у горла, Мартин подхватил накидку из подаренных Рихардом куниц, и Вероника с блаженным стоном повалилась в кресло — нелегко ей, похоже, дались праздничное моление и два обряда подряд. Сударыня Линда немедленно сняла с неё короткие сапожки с затейливыми пряжками вместо шнуровки, подставила стул и закинула на него ноги своей покровительницы, успев подсунуть под них невесть когда прихваченную подушку. Мартин только порадовался, что она пошла с ними, потому что сам бы он точно такого не сообразил, а просьбу своей названой сестры (всё равно остававшейся его сеньорой, так что скорее уж это было бы распоряжением) выполнил бы и вполовину не так быстро и ловко. Он догадался только остывшего чаю ей налить, потому что и сам хотел пить после липкого дамского винца.        — Вы идите, — сказала Вероника, приняв чашку и коротко поблагодарив. — С дочкой повидайтесь и вообще… Вы ведь хотели с сирой Катрионой поговорить? Я не прогоняю, конечно, но вам точно стоит отдохнуть, и не просто выспаться, а повеселиться в конце-то концов.       Мартин, чуть помедлив, кивнул. В самом деле, зачем он ей тут? Переодеться в домашнее поможет фаворитка, она и посидит с Вероникой, пока не придёт младший Меллер (которого опять, наверное, упросили сыграть на лютне).        — Я зайду завтра с утра, — сказал он. — Перед тем, как ехать обратно.       Ещё завтра с утра следовало зайти к Серпенту и узнать, как там заказанные снадобья. Сир-консорт увёз список назначенных Каттеном лекарств ещё неделю назад, так что должны быть уже готовы, наверное. Денег, чтобы расплатиться, Мартин вроде бы взял с собой достаточно, но если нет, можно будет оставить алхимику расписку, заверенную сеньорой Радужного озера.       И что-то ещё он хотел то ли спросить, то ли сказать, но за круговоротом навалившихся забот оно напрочь вылетело из головы. «Ладно, — подумал Мартин, — если что-то важное, то рано или поздно вспомнится. А если нет, то невелика беда, если даже и не вспомню».