Ведьмин маршал

      Проезжая по пути в Озёрный через Захолмье, Люциан Меллер нанял в приюте при обители Дочерей Аррунга двух сиделок — крепких тёток самого сурового и решительного вида. Из отставных Дочерей, надо думать, потому что так и мерещились Мартину под их заметно укороченными ризами саржевые штаны с не так давно споротыми кожаными лоскутами. Приехали сиделки в Ведьмину Плотину очень сильно заранее, и заботливого консорта наверняка непрерывная икота мучила до самого его родного Горючего Камня — Вероника настолько заблаговременной заботе о себе совсем не обрадовалась. Но тётки, похоже, были привычны к больным и к их капризам, чародеек не боялись и на требования подопечной дать ей спокойно заняться делами невозмутимо отвечали: «Так и занимайтесь на здоровье. А мы тут, в уголочке, посидим». В общем, пока Вероника ещё не стала лежачей больной, сиделки вязали пару за парой тёплые носки для своего приюта, но и в уборную, и поесть отлучались строго по очереди, глаз с подопечной ни на минуту не спуская. Её это бесило, понятно, и браслеты она теперь, кажется, даже на ночь не снимала, однако сиделки знали своё: их наняли присматривать за сирой Вероникой с Радужного озера до тех пор, пока она не встанет на ноги после родов. И вознаграждение они получат только после того, как здешний целитель объявит, что в их услугах более нет нужды. Целитель объявит, не роженица.       Так они сами Мартину и сказали, признав его старшим родственником Вероники, которому следует докладывать о её самочувствии и о распоряжениях целителя. А кое-что рассказала сударыня Линда, потому что Вероника жаловаться даже названому брату, видно, считала ниже своего достоинства. Мартин понимал, как этот ежеминутный надзор должен раздражать его нелюдимую сестрицу, но чего уж врать, ему самому стало намного спокойнее от сознания, что теперь-то, под присмотром двух опытных сиделок, с нею точно ничего опасного не случится.       А ещё он наконец вспомнил, о чём хотел поговорить с Вероникой сразу после кровного обряда.        — Мне надо будет приехать на имянаречение до Солнцеворота, — сказал он озабоченно. — Не ждать же вашего консорта: младенцу в Самую Долгую ночь нельзя непризнанным оставаться.       Ну да, Каттен обещал приехать к Веронике где-то за пару недель до праздников, чтобы извлечь ребёнка, не дожидаясь схваток — если, конечно, они не начнутся раньше. Так что к Солнцевороту наследник Радужного озера обязательно должен был получить не просто имя, а ещё и защиту ближайшего родственника: всё-таки хуже Самой Долгой ночи была бы только Белая дорога с её теменью и приоткрывшейся Бездной. И Мартин точно не собирался давать духам и прочим тварям даже тень возможности дотянуться до его племянника.       Вот только Вероника отнеслась к его намерениям почти безразлично.        — Да, конечно, — рассеянно отозвалась она.       Она попросила Мартина прогуляться с нею (кажется, больше для того, чтобы хоть полчасика отдохнуть от сиделок), и теперь они стояли на дороге, взобравшейся на взгорок между Серебрянкой и Жабьим логом. Крепко держась за его рукав, Вероника осматривалась с таким видом, словно прощалась с ясным небом, с невысоким, но ярким морозным солнцем и со свежими сугробами в разноцветных искрах и синих тенях. Похоже, её консорт знал, что делал, посылая к ней бесцеремонных баб, которые злили его супругу так, что думать о возможной смерти у неё уже не оставалось сил и времени. Это под ручку с названым братом она, видно, успокоилась настолько, что опять задумалась о том, переживёт ли рождение наследника. Ну, так во всяком случае Мартину казалось.        — Мария, сиделка ваша, — сказал он, — ну та, чернявая, со шрамом на виске (повязанных наглухо косынок сиделки за пределами своего приюта не носили — по крайней мере, пока не начали ухаживать за лежачей)… она сказала мне: «Да не переживайте, сир, выживет ваша сестрица, уж я вижу». Она и мне в грудь пальцем ткнула, хотя через одежду никаких шрамов не разглядишь, и сказала: «Вам бы лекарю показаться, любезный сир. Нехорошо у вас там, уж я вижу».        — А Линде сказала: «Вам бы жирного поменьше есть, сударыня. Вина вы не пьёте теперь, а печёнке всё одно нехорошо, уж я вижу», — усмехнулась Вероника. — От этого её «Уж я вижу» народ уже шарахаться начинает, Фил даже обругал её разок, что посетителей распугивает. Но вообще, ей бы поучиться хотя бы до уровня травницы деревенской, такой целительский дар пропадает.        — Почему пропадает? — удивился Мартин. — Сиделка же.        — А могла бы сама людей лечить, не просто чужие указания выполнять.        — А может, ей и так неплохо, — возразил Мартин. — Какой с сиделки спрос — и какой с целителя? Каттен вон до сих пор переживает, скольким не сумел помочь, пока чёрная лихорадка гуляла. А послушницы в храме раненых поили, обтирали, повязки меняли; вот только если кто-то умирал, никто же им ни слова не говорил, что они-де плохо ухаживали. То ли Девятеро так судили, то ли целители сплоховали, но уж точно не сиделки.       Вероника, подумав, кивнула.        — Да, наверное. Я просто привыкла судить по себе: если есть хоть малейшая возможность чему-то поучиться, надо вцепляться в неё зубами и когтями. Что многим гораздо проще всё оставить как есть, я умом понять могу, но для меня это так странно. Хотя… — она невесело усмехнулась. — Вот начнёт Виль книги у Люциана и у Мирабеллы просить, начнёт читать сперва о дальних странах, о путешествиях по морям и по суше… потом, глядишь, захочет чего-то посерьёзнее, а окружение-то останется тем же. Та же родня, те же приятели — и обсудить прочитанное не с кем. И станет ваш сын понемногу не то чтобы изгоем… добровольным разве что. — Мартин хотел возразить, что очень даже есть с кем Вилю поговорить о чём угодно: с Капитаном, с Ровеной, с тем же Эрнестом, хоть он и на четыре года младше. Но Вероника, вздохнув, прибавила: — Знания ведь хуже болотника: кто распробовал, тот уже никуда не денется. И отдалятся понемногу старые друзья, и на ком жениться, будет совершенно непонятно. С полуграмотной сеньорой вроде сиры Софии Виль на стенку полезет, а учёная стерва вроде магессы или алхимички и не ровня ему, и в здешнюю глушь едва ли поедет. И так нехорошо, и так неладно, — прибавила она как-то совсем простецки, словно осталась дочкой деревенской ведьмы, не знающей всяких умных слов.       Мартин нахмурился. То, что Вероника говорила о Виле, она наверняка испытала на собственной шкуре, но ему казалось, что всё-таки она преувеличивает. В конце концов, Виль — парень, к тому же законный сын, старший и вообще единственный. Да и на многие вещи он смотрит гораздо проще, чем названая тётушка.       А она тряхнула головой и сказала:        — Так. Ладно, хватит ныть. У вас своих забот выше головы, моих жалоб на несправедливость сущего только не хватает.       Мартин, чуть помедлив, обнял её, бережно, но плотно прижимая к себе.        — Мы же теперь кровная родня, — напомнил он. — Кому ещё сестра может поплакаться, как не брату?       Вероника судорожно вздохнула и, словно решившись вдруг, прижалась лбом к его плечу. Мартин подумал, что как бы самоуверенно она ни держалась, всё равно она похожа на бездомную кошку: сперва дичилась, спину выгибала, уши складывала, шерсть топорщила, но в конце концов пошла-таки на руки.       А ещё подумал, что сир-консорт, пожалуй, приревновал бы супругу к нему. Не как к возможному сопернику, конечно, а просто к человеку, которого сдержанная и недоверчивая Вероника подпустила к себе так близко.

***

      Снег лёг всерьёз. Морозец прибил его поплотнее, ветер на открытых местах зализал мелкими волнами, и на белом покрывале кто только не оставил следы лап, лыж и сапог. Разбойники пока что милостью Девяти держались в отдалении от жилья. Следы огромных ступней, неуклюже обмотанных кусками шкур, тоже не встречались. Виверны, если и обитали по соседству, видно, уже наелись и залегли в спячку (и пошли им Канн крепкого сна до самой весны, как и медведям). Оставались волки, рыси, кабаны — опасности с детства знакомые, обычные, привычные.       Вернулись лесорубы, чтобы продолжить расчистку леса вокруг башни. Сеновал для проживания уже никак не годился, и поселить их пришлось в той егерской казарме, которую долгое время занимала плотничья артель из Перепутья. Прежнюю работу плотники закончили, расчёт за неё получили, а что-то новое начинать смысла не было — не из свежесрубленных же брёвен строить дома, так что вернулись мужики в своё Перепутье. Вот освободившееся крыло лесорубы и заняли, только пришлось им потесниться, поскольку было их куда побольше, чем плотников. А девку-кашевара, опять приехавшую вместе с отцом, Мартин приказал подселить к Белене, потому что в казарме ей точно нечего было делать, даже у отца под боком. И вообще, тесновато становилось в башне. До крепости в Трёх Соснах далеко, понятно, но и о гулкой пустоте прошлого лета оставалось только вспоминать.       Дни убывали и убывали, далеко от башни Мартин со своими парнями не отходил, разведчиков разве что разок-другой отправлял пробежаться по округе. Главным образом, приходилось охранять лесорубов, и Ровена в приказном порядке была обряжена в меховые штаны и сапоги, чтобы самое дорогое содержалось в тепле. Мартин пытался заставить её вообще отложить исполнение контракта на месяц-другой — пусть отрабатывает стол и постель, подновляя зачарование многочисленных светильников, от ламп в «лазарете» до цветных фонарей на крыше. Светало поздно, темнело рано, окошки затянуло узорным ледком, и все светильники горели сутки напролёт, так что чем не занятие для чародейки — заряжать их магией, или как там это делается? Само собой, она не послушалась, но хотя бы одевалась так, чтобы её лечение не шло совсем уж впустую.       Приезжала мать Клара, освятила домашний алтарь, обвенчала Уту с вдовцом, обошла всю башню, сунув любопытный нос даже в кладовые под кухней. (Да, подземелья делились глухой каменной стеной на две неравные части, и в хранилища всяческих припасов попасть из бывшей темницы было невозможно. Ну, или между частями имелся ход настолько тайный, что сеньора с консортом не открыли его даже своему маршалу.) Ещё жрица, пряча усмешку в уголках губ, передала Мартину упрёки матушки Саманты, что он слишком балует дочь и племянницу и слишком многое им спускает. Как и сыну, впрочем. Должно быть, девчонки ещё отточили умение огрызаться так, что придраться не к чему, а стерпеть невозможно, а Виль, верный себе, защищал сестриц и, как водится, получал за это не больше ли, чем они сами. Мартин в очередной раз пообещал очень серьёзно со всеми троими поговорить, и мать Клара даже не потребовала сделать это вот прямо сейчас, у неё на глазах, чтобы и она могла добавить несколько слов. Она, оказывается, в самом деле собиралась переезжать в Вязы, где сира Катриона — или скорее уж её консорт — поручила гномам устроить в новой крепости домашнее святилище, пока не разобрана крепость старая и на её месте не построена часовня то ли одной Канн, то ли всех Девяти богов. В общем, мыслями мать Клара наверняка уже пребывала в двух-трёх часах пути от старшей жрицы, и её приказы исполняла на от… э-э… только лишь бы отвязаться.       Словом, дни шли себе и шли. Случалось всякое, и хорошее, и не очень, но ничего совсем уж скверного милостью Девяти не происходило. Мартина это даже беспокоило немного. Он спросил Ровену, не знает ли она какого-нибудь ритуала, пусть и не слишком светлого, чтобы заплатить за благополучие Вероники. Ну там крови плошку, что ли, пожертвовать хоть Бледной госпоже, хоть не слишком злому отродью Бездны, если есть такие.        — Если не ошибаюсь, — хмыкнула она, — в вашем королевстве это верный способ попасть на каторгу. Думаешь, в свинцовом руднике от тебя будет больше пользы, чем здесь? Не надо, Мартин, — прибавила Ровена уже серьёзно. — Любая магия — это очень опасно. Смертельно опасно, и магия крови тоже. За такие ритуалы должен браться только специально обученный маг, а здесь таких нет. То есть, Феликс может запечатать пакет кровью, чтобы вскрыть его мог только близкий родственник, но настоящим кровным ритуалам он никогда не учился. Я тем более, — опередила она вопрос Мартина, — я же тупой боевик. Я даже письмо на крови не запечатаю. Максимум, на что я способна — оно сгорит, если его попытается вскрыть кто-то чужой. — Она положила руки Мартину на плечи и, проникновенно глядя в глаза, сказала: — Всё будет хорошо, правда. Феликс — опытный целитель. Мало того, у него именно хирургическая практика весьма богатая. А у сиры Вероники и сердце в порядке, и вообще она крепкая женщина. Представь только, сколько она продержалась без помощи лекаря, пока напарник тащил её с перевала до хоть какого-то жилья. — Мартин поневоле кивнул: да, сплошь и рядом сама попытка доставить раненых к ведьме или знахарю убивает бедолаг. — Однако же сира Вероника выжила, — продолжила Ровена, — вылечилась, даже сюда добралась из лечебницы в простой почтовой карете, а в них и здоровым-то несладко. Всё обойдётся, — повторила она и поцеловала Мартина. В щёчку, по-родственному, но поцеловала первая. Он прямо онемел от удивления, до того это не было на Ровену похоже.       Но в общем, он и без её поцелуев признал, что идея была плохая, и решил съездить в храм в ближайший лунник, чтобы пожертвовать Бледной госпоже не чашку крови, а кошелёк с серебром — может, она и на серебро согласится? Принял же Аррунг серебряное колечко.       Можно было положить в чашу у ног Бледной госпожи золотую монету в пять марок. Имелась у Мартина такая, но золото он держал в штабном несгораемом шкафу: мало ли какие внезапные траты могут случиться, вот на такой случай пусть крупные монеты и лежат себе. А в храме он оставил те же пять марок, но серебром, да не россыпью, а в кошельке, сшитом Юстиной из парчового лоскутка. Парча была так густо заткана блестящими жёлтыми нитями, что сам кошелёк смотрелся золотым, особенно на фоне потемневшей почти до черноты бронзовой чаши (всё-таки к Бледной госпоже мало кто смел обращаться с просьбами). В молельном зале было почти пусто, одна мать Клара неторопливо расхаживала туда-сюда. Очень кстати.       Мартин вознёс короткую и почти бессвязную молитву Вечной Жнице, положил подношение к её ногам и подошёл к жрице поздороваться, а ещё попросить, чтобы она в следующий лунник приехала в Ведьмину Плотину на имянаречение наследника Радужного озера.        — Вероника родила, — сказал он. — Ещё вчера, оказывается.        — Да? — заинтересованно вскинулась жрица. — И как она?        — Не знаю, — признался Мартин. — Меня не то что к ней — просто в номер не пустили. Сестра Мария встала грудью в дверях и зашипела, что её милость от сонного зелья не отошла, и вообще, нечего мне делать рядом с женщиной, у которой открытая рана в таком опасном месте.        — Это так, — согласилась мать Клара и даже плечиками этак боязливо повела. — Хорошо, я всё равно переезжаю в Вязы — сира Катриона в Кантиритов день пришлёт за мной шарабан или розвальни, смотря по погоде. Так что зовите в любое время, начиная с утра солнечника.       Парни, сопровождавшие Мартина, бросили какую-то мелочь в чашу Аррунга и ждали его у дверей. А ему следовало ещё повидаться с бароном и сказать, что отставные егеря для ворот больше не требуются. Что нашлись уже сторожа, но если кто-нибудь не прочь перебраться из замка в башню на краю Чёрного леса, то работы там сколько угодно и на любой вкус.       Сир Генрих, к которому вконец сдавший барон отослал Мартина, задержал его до сумерек: сначала обедали, потом маршалу Радужного озера был устроен настоящий допрос над картой, расстеленной по библиотечному столу. И о делах в башне пришлось рассказывать подробно, впору было учётные книги с собой везти, чтобы отчитаться по ним. Ехать назад в потёмках Мартину не хотелось, и он остался в замке поболтать с теми, кто от «ведьминого маршала» не шарахался. А то в башне всех собеседников водилось — Виль с Куно да Капитан с его парнями, а с ними всё уже было переговорено не по разу. Правда, он бы предпочёл сыновей или братьев сира Георга, но после ужина его отловила сира Аделаида с невестками и потребовала новостей о Веронике. Мартину опять пришлось объяснять, что к ней не пускают никого, даже трактирную прислугу. Даже дочку кормилица сразу забрала к себе и, понятное дело, не таскается с новорождённой по морозу из Вязов в Ведьмину Плотину и обратно.        — Дочку? — удивилась сира Луиза. — Сире Веронике же Бран твёрдо сына обещал.       Мартин развёл руками.        — Наверное, дриады чего-то наколдовали, — предположил он. — Чтобы все ждали именно сына, а то мало ли…       Ложились в замке рано, вставали тоже затемно. Мартин с егерями выехал сразу после завтрака, ещё и не рассвело толком. Морозец стоял так себе, но с противным порывистым ветром, который то и дело швырял в лицо мелкий и сухой, колкий снежок — не столько он сыпался из мутных невнятных облаков, сколько ветром его гоняло, переметая дорогу. Мартин остановился в трактире «У Ведьминой плотины», чтобы согреться и поесть, а заодно дать передохнуть лошадям, месившим рыхлый, ещё не накатанный снег. К Веронике он соваться не стал, раз уж сиделки даже названого брата не пускают, а пошёл к её фаворитке: не могла же она совсем ничего не знать о самочувствии своей покровительницы.        — Бран поражён и обескуражЁн, — хмыкнула сударыня Линда, усадив Мартина в кресло перед камином и налив ему кружечку серпентовской настойки. — Как так? Он — и ошибся! Мы с Гарретом в утешение ему предположили, что это дриады напакостили. Иллюзию навели или что-нибудь в этом роде.       Мартин перебил её, спросив, как Вероника-то? Бран уж точно переживёт свою ошибку, а она как? Оказалось, что и сударыня Линда свою покровительницу не видела. Даже её к Веронике не пустили, но ей сиделки хотя бы сказали, что та пришла в себя. И что Бран колдовством срастил швы, однако всё равно вставать и даже садиться Веронике категорически запрещено. И что до особого дозволения целителя поят её с ложечки одной медовой водичкой. Но ни лихорадки, ни кровотечения, хвала Девяти, нет и, может быть, ещё как-нибудь обойдётся.       Мартин при этих словах не просто сотворил знак, отгоняющий зло, но и постучал костяшками пальцев по столешнице, точно неграмотный крестьянин. И сударыня Линда так же суеверно повторила за ним этот глупый, бесполезный стук, даром что словечки то и дело роняла такие, каких Мартин даже не слыхивал.       Оставалось надеяться, что у Бледной госпожи имеются какие-то планы на ведьму ледяную, раз уж та и сама под обвалом выжила, и напарника спасла, а после уже он умудрился как-то доставить её к целителю. Не просто же так всё это было?