Ведьмин маршал

      Виль, кстати, новорождённой кузине обрадовался больше, чем кузену. Должно быть, сразу сообразил, что у сестрицы маршалом быть проще: вряд ли она станет лезть в его дела. Ровена фыркнула: «А про Гвендолу Путницу никогда не слышали, сир Вильгельм? Про жену Алекса Шторма, которая заодно была его маршалом, потому что у магов есть дела поинтереснее и поважнее, чем гарнизоном командовать?» Впрочем, Ровена тут же признала, что если будущего владетеля Радужного озера угораздило родиться магом, то его-её пол вообще никакой роли не играет. Именно потому, что «у магов есть дела…» и далее по тексту.        — И всё равно с сестрой проще, — упрямо возразил Виль. — Вон на Аделарда с Эрнестом посмотреть только — и на меня с мелкими.        — Только мелкие тебе — младшие сёстры, да ещё и признанные, а дочь Вероники будет сеньорой, — заметил Мартин. — И если характером она удастся в матушку, она тебе десять раз об этом напомнит.        — А если в отца, — усмехнулась Ровена, — вы и сами об этом ни на минуту не забудете, сир Вильгельм, сколько бы она вам ни улыбалась.       Детей Мартина она церемонно, не хуже Вероники, величала на вы и обращалась не иначе как «сир» и «сира». Виль, впрочем, явно считал это излишним, а Юстина всё равно её не любила. Ревновала, кажется. Или обижена была за мать. Слова лишнего себе не позволяла, понятно, но даже притворяться не старалась. Только Ровену это вряд ли расстраивало до слёз. Она ведь тут была на контракте, не более того. «Нет тебя у меня, нет меня у тебя», и ничего утешающие родственные поцелуйчики не меняли.

***

      Рихард охотно согласился стать свидетелем, а вторым предложил позвать сира Матиаса. Сир Бирюк, рассудил Рихард, как-никак и владетель земель, где будет проходить обряд имянаречения, и собрат Вероники по гильдии — в самый раз ему засвидетельствовать признание её дочери законной наследницей Радужного озера. Мартин спорить не стал. Хоть и не был он близко знаком с сеньором Ведьминой Плотины, но бывалый наёмник не видел ничего особенного в его службе: ну, сеньора-чародейка — и что? Бывают у людей недостатки и похуже. Он и сам свою не то крепость, не то усадьбу строил в немалой степени на деньги напарницы-чародейки. В общем, сиру Матиасу отправили записку с просьбой быть официальным свидетелем при обряде имянаречения, и вернувшийся посыльный тут же привёз ответ, в котором сир Матиас соглашался присутствовать в любое время и без всяких условий.       Уже выезжая, Мартин спохватился, что следовало, наверное, поставить в известность и Каттена. Однако потом решил, что четверо людей, пусть посторонних, но только что из бани и во всём чистом (он надеялся, что мать Клара сообразит-таки, идя к роженице, надеть свежую ризу), всё же безопаснее для матери и особенно для младенца, чем твари, разгуливающие по миру в Самую Долгую ночь. И не просто целитель — маг, Феликс Каттен должен бы это понимать.       В трактире они с Рихардом оба отмылись до скрипа. Рихард оделся во всё новенькое, прямо-таки с иголочки (да, Лилия в самом деле наняла сударыню Линду, чтобы та сшила для её мужа и его племянников новое бельё из дорогого полотна), а Мартин надел верхнюю рубашку прямо на голое тело, а рубашку нижнюю свернул поплотнее и запихал под верхнюю, подсунув краем под пояс штанов, чтобы не выпала как-нибудь невзначай.        — Пусть нагревается от тела, — пояснил он, невольно ёрзая в одной верхней рубахе из тонкой и гладкой, но шерстяной материи — та легонько покалывала шерстинками распаренную кожу. — Когда Вилю имя нарекал, не сообразил подготовиться, и пришлось раздеваться на глазах у небольшой толпы. Когда признавал Юстину, был уже умнее.        — Только рубаха, помнится, была из домотканого полотна, — хмыкнул Рихард, застёгивая стеклянные пуговки. Пуговки были мелкие и гладкие, они не хотели лезть в тугие пока что петли, выскальзывали из влажных пальцев, и Рихард, кажется, готов был потребовать у швеи, чтобы на остальное пришила привычные тесёмки. — Помнишь, комок из неё получился изрядный, и Герхардт, пошлите ему Девятеро посмертия… заслуженного, спросил, это что, какой-то новый обряд? Изобразить, будто сам носил и рожал своих бастардов?       Мартин посмеялся. Он и тогда посмеялся вместе со всеми, хотя и малость принуждённо, но с тех прошло двенадцать… нет, почти тринадцать уже лет, и обида на злоязыкого кузена, да ещё и погибшего в стычке с бандитами, давно прошла.       Веронику сиделки не стали таскать туда-сюда, устраивая ей временное место в гостиной, оставили в спальне. Вторая сиделка (её имени Мартин не запомнил, а может, и не спрашивал) подозрительно осмотрела обоих гостей, но мокрые волосы и свежая одежда её успокоили, и она провела их к Веронике. У той, впрочем, был уже посетитель — младшенький Франка-Пьяни, сбежавший от отцовских кулаков в ученики к Россу. Мартин хмыкнул про себя: вот кого надо было городскому пекарю усыновлять. Кто не знал бы, что сын приёмный, те бы считали за родного, такого же белобрысого и светлоглазого. Занят мальчишка был тем, что сноровисто, явно привычно кормил Веронику с ложки жиденькой кашей, пшеничной вроде бы. Вероника, откинувшись спиной на высокие подушки, с обречённым видом глотала полезное, но вряд ли вкусное варево.        — …смотри, Уве, — говорила она в перерывах между ложками, — горох я не люблю, разве что летом стручки полущить, тыкву не ем ни в каком виде, а речную рыбу терпеть не могу.        — Ой, удивили, ваша милость! — фыркнул тот. — Господину Серпенту как похужеет, так ему надо зелье его пить за полчаса до еды, да трижды в день. И надо стоять у него над душой, чтобы у тебя на глазах выпил, потому что сам он забудет. А то когда ты поесть ему принесёшь, придётся эти полчаса ждать, и еда вся остынет, а он будет кривиться и в тарелке ковыряться, дескать, что за дрянь, да ещё и холодная? Как его мастер терпит, не знаю. У меня бы вот ей же ей…       Он, не договорив, поклонился вошедшим, но с кровати не встал. Так, дёрнулся только изобразить вставание, но глаз при этом не сводил с миски, чтобы жидкую кашу не разлить.       Мартин с Рихардом поздоровались, извинившись, что не вовремя. Вероника ответила приветливо, махнув на извинения рукой. Кандалы свои она сняла, однако они оставили на запястьях тёмные красноватые полосы — похоже, она в самом деле не снимала их сутками. Мартин недовольно подумал, что сиделки могли бы, между прочим, хоть полосами полотна, а лучше байки перемотать ей руки под браслетами. Сделать потом Марии внушение, а то опытная сиделка называется… Но вообще Вероника выглядела неплохо для человека, потерявшего много крови, потом жившего два-три дня на одной медовой водичке, а теперь вынужденного глотать разваренную в клейстер пшеничную кашу, да вполне может быть, что даже без соли. Волосы только зря она обрезала так коротко — когда они теперь хотя бы до плеч отрастут? Заплела бы в две косы, чтобы не мешали…       Ничего этого он пока что говорить не стал, не время. Он, припомнив ехидные замечания Ровены об Эспаде и прыгающем вокруг него пекаре, спросил про суфле из печёнки — это ведь лёгкое что-то? Без брусничной подливки, само собой, но печёнку же почти всем больным можно.        — Пока Феликс лично не позволит, — с душераздирающим вздохом ответила Вероника, — ни крошки лишней в рот не возьму. Впрочем, по полбокала вина пить всё равно не буду. — Она с откровенным усилием проглотила очередную ложку каши и решительно сказала: — Всё, Уве. Ещё ложечка, и меня стошнит. Каша отличная, куда лучше, чем в лечебнице, — заверила она. — Но в меня больше не лезет.       Мальчишка кивнул, встал и напомнил будущей сеньоре (в этом Мартин даже не сомневался), что надо ещё денёк потерпеть, а с послезавтра можно будет уже и печёночку, и грудку абесинки мелко порубленную. Потерпите уж, ваша милость, а там господин Каттен, глядишь, простой, без крема и орехов, бисквит дозволит или хоть сухариков ванильных. В общем, он распрощался до вечера и ушёл, а Рихард спросил Веронику, как она? И что целитель говорит?        — Что всё идёт хорошо, насколько это возможно с моим здоровьем и в моём возрасте, — проворчала она. — Вы за кормилицей послали?        — Сразу же, как приехали, — сказал Мартин. — Думали, пока мылись, уже здесь её застать, но они с матерью Кларой, видно, всё прихорашиваются.        — Скользко же, — возразила сиделка. — Снег натоптали, накатали, не разбежишься с ребёнком-то на руках. Да и сира Матиаса всё равно ещё… А, долго жить будете, ваша милость, — поправилась она, потому что сир Бирюк как раз вошёл и без церемоний двинулся к кровати, чтобы подержать в руке пальцы Вероники.        — Поздравляю, Зима, — проговорил он и положил на столик у кровати нарядный замшевый мешочек, вряд ли им купленный. — Мы тут с ребятами скинулись на приданое твоей дочке.       Вероника толком поблагодарить не успела, как вошли кормилица с младенцем и мать Клара с глянцевой от свежего лака учётной храмовой книгой под мышкой (видно, для Вязов и их соседей завели новую). В спальне стало совсем уж тесно, пришлось всем приткнуться вдоль стен, только Мартин сразу подошёл поближе, и крепкая молодая бабёнка в цветастом «городском» платье осторожно положила на колени Веронике атласно-розовый, весь в вышивке и кружевах, недовольно сопящий кулёк. Та склонилась над ним и принялась неверными руками, неумело разворачивать весь этот ворох атласа и муслина, и кружев, и Канн ведает чего ещё. Новорождённая закряхтела, потом завопила, но Мартин вытянул нагретую телом нижнюю рубашку, замотал в неё племянницу, взял на руки, и та изумлённо затихла, уставившись на него голубенькими и пустенькими, как у котёнка, глазами.        — Ну, — поторопил он Веронику, пока наследница Радужного озера соображала, что случилось и что вообще всё это значит, а потому её не надо было перекрикивать.       Названая сестрица села как могла прямо и проговорила дрогнувшим голосом:        — Я, Вероника с Радужного озера, прямой вассал барона Волчьей Пущи, перед богами и людьми признаю это дитя своей законной дочерью, наследницей моей земли и моего имущества, и нарекаю ей имя — Ирида. — Мать Клара заломила бровь, но в обряд вмешиваться не стала, и Вероника закончила: — В отсутствие консорта передаю свою дочь моему названому брату и прошу у него защиты от недобрых людей и созданий Бездны.       Мартин кивнул и тоже произнёс (и голос неожиданно так же дрогнул):        — Я, Мартин с Малиновой горки, маршал сеньоры Радужного озера, перед богами и людьми признаю это дитя законной дочерью и наследницей моей названой сестры Вероники и подтверждаю её имя — Ирида. — Он опять посмотрел в синие глазки своей племянницы. Та лежала у него на руках такая крошечная, почти невесомая, совершенно беззащитная, и у Мартина само собой вырвалось: — Клянусь беречь её, учить и растить как родную дочь, и да будут Девять богов мне в том свидетелями.       И Рихард, и сир Матиас чуть замешкались, мать Клара одобрительно затрясла головой, а Вероника негромко сказала:        — Такими клятвами не бросаются, Мартин. Особенно в такое время. Ты уверен? — Она даже на ты его назвала. От волнения, должно быть.       Он кивнул чуть ли не оскорблённо, и сир Матиас с Рихардом дружно выдохнули: «Свидетельствуем!» Вероника откинулась на подушку с таким видом, словно силы у неё разом кончились.        — Сир Матиас, — слабо сказала она, — когда спуститесь, будьте добры, передайте Филу, что я прошу всех посетителей трактира выпить за здоровье моей дочери. Пусть поставит выпивку мне в счёт.       Тот покивал, а Мартин вернул Ириду кормилице, и бабёнка захлопотала, заматывая ребёнка обратно во всё это розовое и кружевное.        — Рубашку-то я потом через трактирщика вам верну, вашмилсть, — полушёпотом сказала она. — Не буду уж пока с её милости снимать, вон как спокойно лежит. Должно, запах ваш чует.        — Оставь, — так же негромко отозвался Мартин. — Сошьёшь из неё распашонки и моей племяннице, и… кто у тебя?.. сын?.. братцу её молочному. Наденешь в Самую Долгую ночь, не помешает.       Бабёнка торопливо закивала, обрадованная тем, что её сынок получит защиту благородного сеньора. А может, в кои-то веки и репутация ведьминого маршала пошла Мартину на пользу: если уж он ведьме служить не боится, то от простых-то духов или призраков такой вот рубахой отмахнётся, наверное, как от мух?       Словом, дома пришлось рассказывать во всех подробностях, как всё прошло, кто где стоял и кто что сказал. И была ли наследница завёрнута в одеяльце, сшитое её кузинами. И сильно ли похудела бедная сира Вероника, пока её поили одной медовой водой. И во что обошлось угощение дармоедов, ошивавшихся в трактире. И даже что Гилберт Меллер послал голубей и в Озёрный, и в Горючий Камень, чтобы порадовать свою бакалейную родню рождением сиры Ириды, дочери Люциана Меллера.        — Ирида? — переспросила Ровена, озадаченно хмурясь. — Что-то это, по-моему… перебор, я бы сказала.        — Почему? — удивилась Анна. — Красиво. Необычно.        — Ирида — это радуга, — пояснила Мирабелла.        — Так в самый раз же, — ещё больше, чем Анна, удивилась Юстина. — Ирида с Радужного озера, прямо как на гербе у сиры Вероники — радуга над озером, очень красиво. Я сама буду с нею водиться, — решительно объявила она, и Мартин ясно представил, как его дочь играет с этой куклой в кружевных пелёнках.        — Я тоже, — чуть ли не ревниво подхватила Альма.       В общем, про клятву Мартин тоже рассказал, и Ровена, глядя на него с очень странным выражением, задумчиво проговорила:        — А знаешь, Мартин, я бы, пожалуй, всё-таки родила от тебя.       И он в который уже раз не нашёлся с ответом.