Лепесток, что уцелел после бури

Три дня. Три дня прошло с того самого момента, как Алан поцеловал её в щёку у подъезда. Три дня, а Кейли всё ещё чувствовала это прикосновение — мягкое, тёплое, такое внезапное, что она до сих пор не могла поверить, что это вообще произошло. Она ловила себя на том, что трогает щёку — там, где его губы коснулись её кожи, — и улыбается. Глупо. По-детски. Будто ей снова пятнадцать, и она впервые влюблена. Но она не была влюблена. Правда? Нет, — убеждала она себя. — Мы просто друзья. Он просто… вежливый. Дружелюбный. Таким он и должен быть. Но сердце не слушалось доводов разума. Оно билось быстрее при каждом упоминании его имени. Оно замирало, когда он смотрел на неё. Оно пело, когда он улыбался. И это пугало Кейли больше всего. * * * За эти три дня Мэри наконец выздоровела. Кейли встретила это известие с таким облегчением, будто с её плеч сняли огромный камень. Всю неделю, пока подруга лежала с температурой, она места себе не находила — постоянно забегала в комнату, проверяла, не поднялась ли температура, не нужно ли лекарство, не принести ли чай. — Ты ведёшь себя как моя мать, — хрипела Мэри из-под одеяла. — А ты ведёшь себя как капризный ребёнок, — парировала Кейли. — Поэтому мы квиты. Когда Мэри впервые вышла из комнаты самостоятельно — бледная, с растрёпанными волосами, но живая — Кейли бросилась ей на шею и чуть не задушила в объятиях. — Только попробуй ещё раз заболеть, — сказала она, уткнувшись в чужое плечо. — Я лично привяжу тебя к батарее и буду поить лекарствами через соломинку. — Звучит как план, — усмехнулась Мэри, обнимая её в ответ. — Но, может, в следующий раз обойдёмся без пневмонии? — Договорились. Радость от выздоровления Мэри была неполной. Потому что в тот же день пришло известие, которое расстроило всех троих. Энджел уезжала. На четыре месяца. За границу. Она училась на стоматолога — и это была не просто специальность, а её настоящая страсть. Ещё в школе она говорила, что хочет помогать людям, и выбрала для этого самый прямой, самый понятный путь. Четыре года учёбы, бессонные ночи над учебниками, бесконечные практики — и вот, наконец, возможность поехать в другую страну, чтобы получить знания, которых не давали здесь. Возможность, от которой невозможно отказаться. — Я не могу поверить, — сказала Кейли, когда они сидели втроём на кухне. — Четыре месяца. Это же… — Это вечность, — закончила за неё Энджел. Она сидела на барном стуле, крутя в руках кружку с недопитым чаем. Её волосы — длинные, тёмные, с лёгкой волной — были собраны в низкий хвост. Без обычного макияжа, в старой толстовке и домашних штанах, она выглядела почти беззащитной. Но глаза её горели. Не от слёз — от решимости. — Я должна ехать, — сказала она твёрдо. — Вы же понимаете. — Понимаем, — ответила Мэри. — Это не значит, что мы не будем скучать. — Я буду писать каждый день, — пообещала Энджел. — И звонить. И пришлю вам открытки. И сувениры. И… — И вернёшься, — перебила Кейли. — Живая и здоровая. Хорошо? — Хорошо. Они обнялись втроём — так тесно, так крепко, будто пытались удержать друг друга навсегда. И в этом объятии была вся их дружба: ссоры и примирения, смех и слёзы, ночи, проведённые за разговорами, и дни, когда не нужно было говорить ничего — просто быть рядом. — Святая троица распадается? — тихо спросила Кейли. — Нет, — ответила Мэри. — Мы просто берём паузу. Всего лишь паузу. Энджел ничего не сказала. Она только крепче сжала подруг в объятиях. * * * На следующее утро они сидели на паре по философии. Втроём. Как в старые добрые времена, когда ничего ещё не случилось — ни Алана, ни спора, ни фальшивых улыбок. Только они трое и бесконечный мир, который принадлежал только им. Аудитория была полупустой — кто-то прогуливал, кто-то ещё не пришёл, кто-то сидел с красными глазами после бессонной ночи. Окна выходили на восток, и утреннее солнце заливало комнату золотистым светом, делая даже старые парты почти красивыми. Кейли сидела посередине. Слева от неё — Мэри, которая листала конспект с таким видом, будто готовилась к допросу. Справа — Энджел, которая что-то быстро печатала в телефоне, наверняка отвечая на сообщения от своей девушки, оставшейся в другом конце города. — Ты сегодня какая-то тихая, — заметила Энджел, не поднимая головы. — Просто задумалась, — ответила Кейли. — Об Алане? Кейли покраснела. — С чего ты взяла? — С того, что ты краснеешь каждый раз, когда кто-то произносит его имя, — усмехнулась Энджел, наконец откладывая телефон. — Это уже не смешно, Кей. Ты влюблена. — Я не… — Влюблена, — подтвердила Мэри, не отрываясь от конспекта. — И это заметно даже мне, а я, как известно, в романтике ничего не понимаю. — Вы обе невыносимы, — буркнула Кейли, отворачиваясь к окну. Но внутри у неё всё пело. Потому что, может быть, они были правы. Может быть, она действительно влюблена. И может быть — только может быть — это не так страшно, как ей казалось. Лекция тянулась бесконечно. Преподаватель — лысеющий мужчина с вечно недовольным лицом и фамилией Thompson — что-то монотонно рассказывал о Канте и Гегеле, но Кейли почти не слушала. Она смотрела в окно, на облака, которые медленно плыли по небу, и думала. О том, как быстро меняется жизнь. Ещё месяц назад она была просто студенткой, которая ходит на пары, пьёт кофе с подругой и не ждёт от мира ничего особенного. А теперь… Теперь у неё есть Алан. И странное, щемящее чувство в груди, которое она не умеет называть. Может быть, это и есть счастье? Мэри рядом. Энджел тоже здесь. Алан, кажется, искренен. Всё хорошо. Всё просто замечательно. Тогда почему внутри неё живёт этот холодок? Это предчувствие, которое она не может объяснить? Она отогнала мысли. Не сейчас. Когда лекция закончилась, девушки вышли в коридор. Здесь было шумно — студенты переговаривались, смеялись, спорили, кто-то бежал, опаздывая на следующую пару. Воздух пах кофе и духами, и Кейли на мгновение зажмурилась от этого калейдоскопа звуков и запахов. — Ладно, — сказала Энджел, поправляя лямку рюкзака. — У меня биология. Увидимся в столовой? — Да, — кивнула Кейли. — Я на криминалистику, — добавила Мэри. — Если меня не убьют эти идиоты, я приду. — Не дай им себя убить, — усмехнулась Энджел. Они обнялись на прощание — быстро, по-деловому, но тепло. И разошлись в разные стороны. Кейли осталась одна. Её группа собиралась в аудитории 204 — той самой, с длинными столами и скрипучими стульями. Она шла по коридору, и каждый шаг отдавался эхом в пустой голове. Сегодня дифзачёт, — напомнила она себе. — Ты староста. Ты должна быть ответственной. Ты должна… Она не успела додумать. Потому что, когда она вошла в аудиторию, её встретила привычная картина: несколько человек сидели на местах, кто-то листал конспекты, кто-то перешёптывался. Но четверо отсутствовали. Четверо. Кейли остановилась у порога, чувствуя, как в груди закипает раздражение. Она пересчитала головы. Раз. Два. Три. Четыре. — Где остальные? — спросила она, обращаясь к Лауре — девушке с длинными пепельными волосами, которая сидела на первой парте и красила губы блеском. Лаура оторвалась от зеркальца и пожала плечами. — Не знаю. Сказали, что не придут. — Что значит «не придут»? — голос Кейли стал тише, но в нём появились стальные нотки. — У нас дифзачёт. Если они не придут, их отчислят. — Ну, они решили, что всё сойдёт с рук, — Лаура вернулась к своему занятию, явно не желая продолжать разговор. Кейли сжала кулаки. Она была старостой уже второй год. И за это время привыкла к тому, что её группа — это сборище безответственных балбесов, которые вечно попадают в нелепые истории. Но чтобы пропускать дифзачёт? Это было уже слишком. Она достала телефон и начала быстро печатать сообщения. «Вы где?» — написала она первым троим. «Дифзачёт через 10 минут. Если вас не будет, я лично прослежу, чтобы вас записали на пересдачу». «И это лучший вариант, поверьте мне». Она не ждала ответов. Она знала, что их не будет. Но хотя бы предупредила — это входило в её обязанности. — Бестолочи, — пробормотала она себе под нос, убирая телефон в карман. Она не заметила, как кто-то подошёл к ней сзади. — …еня слышишь? Чья-то рука легла на её плечо. Кейли вздрогнула и резко обернулась. Алан. Он стоял в шаге от неё, улыбаясь своей привычной улыбкой — той самой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Сегодня он был одет в тёмно-синий свитер и чёрные джинсы, и выглядел так, будто только что сошёл с обложки модного журнала. — Ты опять в облаках летаешь, — сказал он, слегка потряхивая её за плечо. — Небось, про меня думала? Он усмехнулся — и Кейли поняла, что это была шутка. Такая, лёгкая, почти невинная. Но почему-то ей стало неприятно. — А… Да, я тебя слушаю, — ответила она, отводя взгляд. — И ничего я не думала о тебе. — Да я прям вижу, как ты не думала, — он закинул руку ей на плечо — небрежно, по-свойски. — Аж вся раскраснелась. Кейли почувствовала, как щёки заливает румянец. Это была правда — она покраснела. Но не от смущения. От злости. Она не любила, когда её дразнили. Не любила, когда кто-то позволял себе слишком много. И особенно не любила, когда этот кто-то делал вид, что между ними есть что-то большее, чем просто… что? А что, собственно, между ними было? Кейли не знала. — Прекращай, — сказала она, сбрасывая его руку с плеча. — Мне не очень нравится этот разговор. Она посмотрела на него в упор. В её глазах не было тепла — только холод. Тот самый холод, которым она умела замораживать людей, когда хотела. Алан на мгновение растерялся. Его улыбка дрогнула, но быстро вернулась на место. — Ладно, ладно, — поднял он руки в примирительном жесте. — Не злись. Но Кейли уже не слушала. Она достала зачётку, развернулась и, не оглядываясь, вошла в аудиторию. Её походка была грациозной — почти танцующей, — но в ней чувствовалась сталь. Та самая сталь, которая появлялась в ней только в моменты настоящего гнева. Она села на своё место, положила зачётку на парту и замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё кипело. Почему он так со мной разговаривает? — думала она. — Почему он думает, что может шутить надо мной? Она не знала ответа. Но чувствовала — что-то здесь не так. * * * За её спиной, у самого выхода из коридора, стоял Ричард. Он наблюдал за всей сценой с ленивой ухмылкой — такой же неприятной, как и всё его лицо. Его волосы были жирно зализаны назад, а глаза — маленькие, колючие — сверкали злорадством. Он начал негромко аплодировать, когда Алан подошёл к нему. — Такими темпами, — сказал он, растягивая слова, — ты не то что провалишь своё задание, так ещё и опозоришься сам. Хотя… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Я бы посмотрел на то, как ты будешь ходить в костюме поддержки по колледжу. Специально выберу самую короткую юбку. Чтобы все всё видели. — Да пошёл ты, — бросил Алан, не оборачиваясь. Он показал другу средний палец и скрылся за поворотом коридора. Но внутри у него всё кипело. Она посмела оттолкнуть меня? — думал он, сжимая кулаки. — Она? Эта пухленькая, наивная дурочка? Он не привык к отказам. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него холодно. И это задевало его самолюбие больше, чем он хотел признать. Ничего, — пообещал он себе. — Она ещё пожалеет. Они все пожалеют. * * * В аудитории Кейли сидела неподвижно, глядя в одну точку на доске. Она не слушала преподавателя — мистера Дэвиса, который что-то рассказывал о правилах заполнения зачётных книжек. Она думала. О том, почему Алан так легко перешёл границу. Почему он позволил себе эту шутку. Почему его улыбка иногда казалась ей… фальшивой. Может, я слишком чувствительна? — спрашивала она себя. — Может, он просто хотел пошутить? Но внутри неё что-то сопротивлялось этому объяснению. Что-то, что она не могла объяснить. Она взяла ручку и написала на полях тетради одно слово: «Почему?» Ответа не было. И не будет. По крайней мере, сегодня.