Лепесток, что уцелел после бури

Недовольно переместив свой взгляд на пришедшее сообщение, Мэри уже хотела свайпнуть его вправо — она не ждала ничего хорошего от уведомлений в последнее время, — но, увидев, от кого оно, замерла. Её сердце на секунду остановилось, а потом забилось чаще. Она нажала на сообщение, чувствуя, как внутри поднимается волна предвкушения, смешанного с тревогой. От кого: Дед 20:41 «Нашёл я твоего Алана Симмонса, — писал дед своим обычным сухим, деловым тоном, который Мэри знала с детства. — И уже завтра ему придёт письмо на почту насчёт поездки в Белозерье. Насчёт Ханны Гузман решай сама, что именно мне с ней делать, но знай: на её карме очень много плохих поступков. И почти все они связаны с животными. Также хочу удостовериться, что в твоём плане нет лишних лиц, а то будет сложнее закрыть глаза местной полиции. Всё, что надо, я сделал. Так что если буду ещё нужен — напиши, я что-нибудь придумаю. Люблю.» Мэри перечитала сообщение дважды. Потом трижды. Её пальцы дрожали, когда она набирала ответ, но голос внутри неё был спокоен и твёрд. Она знала, что делает. Она знала, что назад дороги нет. И она не хотела назад. От кого: Мэри внучка «Хорошо, спасибо, дед. Очень помог. Можешь не волноваться, в моём плане никого больше нет, так что всё пройдёт тихо. Ханну можешь не трогать, я сама её трону. И я тебя.» Она отправила сообщение и выдохнула — долго, тяжело, словно несла на плечах неподъёмный груз и наконец сбросила его. Телефон выпал из рук на кровать, и Мэри откинулась на подушки, глядя в потолок. Её комната была погружена в полумрак — только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стенах причудливые тени. Где-то за окном всё ещё шумел город — далёкий, равнодушный, ничего не знающий о том, что сегодня ночью в маленьком селе Белозерье началась новая глава. Или закончилась старая. Мэри закрыла глаза. Она знала, что сегодня был трудный день — полный стресса, неожиданных поворотов, слёз и злости. Кейли наконец уснула после долгих часов рыданий. Алан получил своё приглашение. Дед готов. Всё шло по плану. И всё же внутри неё оставался этот противный, липкий холодок — не страх, нет. Скорее, осознание того, что после этой ночи она уже не будет прежней. Она переступила черту. И обратной дороги нет. Мэри с радостью осознавала, что совсем скоро всё наладится. Ведь у неё есть Кейли — её лучшая подруга, её свет, её причина не сдаваться. Кейли, которая всегда оказывала поддержку в нужные моменты, даже когда сама едва держалась на ногах. Которая улыбалась, когда хотелось плакать. Которая говорила «всё будет хорошо», даже когда сама в это не верила. Теперь настала очередь Мэри оказывать поддержку и защиту. Ведь кто, если не она, защитит Кейли от Алана? Кто, если не она, сделает так, чтобы этот человек больше никогда не посмел приблизиться к её подруге? Кто, если не она, будет держать нож у горла тех, кто причиняет боль? С закрытыми глазами и успокоенным сердцем Мэри засыпала. Она знала, что завтра начнётся новая жизнь — без Алана, без лжи, без фальшивых улыбок. И в этой новой жизни будет место только для тех, кто действительно важен. Она проваливалась в сладкий сон, и в этом сне её ждал Дэн — тот самый, кто уже давно жил в её сердце, хотя она никогда не говорила ему об этом. Её сон был настолько живописным, что даже мельчайшие детали казались вполне реальными. Под старым дубом, на фоне яркого заката — небо было оранжевым, розовым, фиолетовым, будто кто-то смешал все краски мира в одном бесконечном мазке, — она стояла, обнявшись с Дэном. Его руки обнимали её за талию, её — его за шею. Их губы встречались в нежных, почти несмелых поцелуях, и сердце Мэри наполнялось такой теплотой, такой лёгкостью, что она боялась проснуться. Вдруг в её сердце зазвучала гармония счастья и покоя — та самая, которую она так долго искала и никак не могла найти. Она осознала, что именно эти чувства так долго отсутствовали в её повседневной жизни — чувство защищённости, чувство нужности, чувство, что она не одна. В этом мгновении она почувствовала себя истинно счастливой. Без оглядки. Без страха. Без тени сомнения. Но внезапно пришла реальность. Мэри проснулась. Слёзы стекали по её щекам, когда она осознала, что всё это был всего лишь сон. Дэна уже не было рядом — его тёплое прикосновение исчезло, его нежные слова растаяли в утреннем воздухе, как дым от потушенной свечи. Комната была пуста, холодна, тиха. Только на столе, в дешёвой рамке, стояла их фотография — старая, сделанная ещё год назад, когда они гуляли по набережной и смеялись над чем-то глупым. Мэри с тоской вспоминала каждую деталь этого прекрасного сна, понимая, что это был всего лишь мимолётный момент счастья, украденный у реальности. Однако она решила не отчаиваться. Ведь хоть и было грустно, что сон закончился, он подарил ей надежду — надежду на то, что такое счастье возможно и в реальной жизни. Что не всё потеряно. Что она ещё может быть счастливой. Мэри встала с постели с лёгкой улыбкой на лице, подошла к столу, взяла фотографию и долго смотрела на неё — на свои красные волосы, развевающиеся на ветру, на свою улыбку, такую искреннюю, такую редкую, на Дэна, который обнимал её за плечи и смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной в мире. Она поставила фото на место, зная, что рядом с ней всегда будет что-то прекрасное и настоящее. Даже если это «что-то» пока существует только в её снах. Подойдя к двери, Мэри медленно отодвинула её, впуская в коридор аромат свежеприготовленной пищи. Запах был тёплым, домашним — жареный лук, морковь, специи. Он напоминал о детстве, о бабушкиных супах, о воскресных обедах, когда вся семья собиралась за большим столом и спорила о политике, которую никто не понимал. Мэри прошла на кухню, где Кейли, не обращая внимания на свои движения, ловко нарезала овощи. Нож мелькал в её руках так быстро, что Мэри на секунду залюбовалась — подруга всегда была такой аккуратной, такой сосредоточенной, когда готовила. Время от времени Кейли кидала в сковородку щепотку приправ — паприку, тимьян, что-то ещё, от чего воздух становился ещё более ароматным. Улыбка не покидала лица Мэри. Несмотря на всё, что случилось, несмотря на вчерашние слёзы, несмотря на тяжесть на душе, наблюдать за Кейли было успокаивающе. Как будто ничего не произошло. Как будто Алана никогда не существовало. Как будто мир снова стал безопасным местом. — Привет, — сказала Мэри, прислоняясь к дверному косяку. — Тебе чем-то помочь? Кейли подняла голову и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Мэри внутри всё переворачивалось. Усталой, но тёплой. — Разве ты не знаешь? — ответила Кейли, бросая в кастрюлю нарезанный картофель. — Лучше всего ты помогаешь своим присутствием. Но можешь порезать хлеб. Мэри усмехнулась, взяла нож и принялась за дело. Хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, и под ножом он издавал тот самый уютный звук, который бывает только по утрам в хороших домах. Она резала аккуратно, ровными ломтиками, и в голове её уже крутились мысли о письме, которое она собиралась отправить Ханне. Это предостережение ложилось на плечи Мэри тяжёлым грузом ответственности, но она понимала, что должна действовать. Нельзя оставлять всё как есть. Нельзя позволить Ханне остаться в неведении. Она должна знать — хотя бы для того, чтобы выбор был за ней. Обдумывая слова, которые ей нужно было написать, Мэри нарезала хлеб тонко, почти прозрачно, и аккуратно переложила ломтики в специальную корзинку — ту самую, что была куплена на Woom по очень низкой цене и которую Кейли вечно стыдила. — Какие планы у тебя на сегодня? — поинтересовалась Кейли, накрывая суп крышкой. Пар заклубился над кастрюлей, и запах стал ещё гуще, ещё насыщеннее. — Нужно отправить письмо декану с некоторым вопросом, — Мэри старалась говорить как можно более равнодушно, хотя внутри всё кипело. — А ты? Решая не посвящать подругу в особенности этого письма, Мэри решительно перевела стрелки на Кейли. Та не заметила подвоха — или сделала вид. — Думаю сейчас сходить прогуляться, — сказала Кейли, вытирая руки о полотенце. — Мысли освежить. «Отлично,» — подумала Мэри. — «Это мой шанс. Спокойно отправить письмо, не боясь, что Кей узнает об этом.» — Оо, ну тогда удачной тебе прогулки, — улыбнувшись, произнесла Мэри. — Спасибо, — Кейли улыбнулась в ответ. — Ну я тогда пойду собираться. Она направилась к двери, но вдруг резко остановилась, обернулась и посмотрела на Мэри с лёгкой насмешкой. — Кстати... Ты дома не сиди всё время, а то реально скоро будешь на трупешника похожа. — Хорошо-хорошо, «мама», — закатила глаза Мэри. — Как-нибудь позову Дэна погулять. Давно не гуляли. Она показала руками знак, мол, давай, уходи уже, одевайся. Кейли рассмеялась — тихо, почти беззвучно — и скрылась в своей комнате. Через пятнадцать минут она уже стояла у входной двери, проверяя сумочку — на всякий случай, боясь что-нибудь забыть. Ключи, телефон, наушники, маленький кошелёк с картой. Всё на месте. — Всё, я ушла! — крикнула Кейли. — Удачи! — ответила Мэри. Дверь закрылась. Кейли ушла — в парк, в ботанический сад, туда, где цвели новые цветы и где можно было хоть ненадолго забыть о том, что мир рухнул. А Мэри осталась одна. Она выждала пару минут — на случай, если подруга забыла что-то и вернётся. Потом села за свой рабочий стол, чувствуя, как привычное ощущение сосредоточенности начинает охватывать её. Открыв ноутбук, она быстро ввела пароль — день рождения деда, который она никогда не меняла, — и перешла в электронную почту. Пробежав взглядом по новым сообщениям — спам, рассылки, счета за коммуналку, — она нашла то, что ей нужно, и нажала на кнопку «Создать». Экран высветился чистым полем, ожидающим текста. Белый лист, курсор, тишина. Мэри задумалась на мгновение, формулируя мысли. Потом её пальцы легко заскользили по клавишам, и строчки текста постепенно заполнили экран. Она писала не как Мэри — она писала как «Жнец Смерти». Таинственный, пугающий, неумолимый. Слова рождались сами собой, и каждое из них было пропитано холодной, расчётливой яростью. «Дорогая Ханна, — начала она. — Мы обращаемся к тебе с серьёзным предупреждением относительно твоего парня. Мы узнали о его поступках в отношении одной девушки, которые мы считаем недопустимыми, за что он будет серьёзно наказан. Если ты задумаешься о передаче этой информации полиции, то нам следует проинформировать тебя, что это не принесёт результатов. Мы в курсе твоего местонахождения и действий, поэтому настоятельно рекомендуем тебе оставаться в стороне и не нарушать наши условия. Помни, что ты можешь стать следующей целью, и нарушение наших предписаний приведёт к серьёзным последствиям. С неуважением, Ваш Жнец Смерти.» Мэри перечитала письмо. Проверила на ошибки — хотя знала, что их нет. Нажала «Отправить» и откинулась на спинку кресла, чувствуя, как внутри неё разливается странное, почти холодное спокойствие. Ждать ответа пришлось недолго. Письмо от Ханны пришло через несколько минут — агрессивное, злое, полное той самоуверенной глупости, которая свойственна людям, не понимающим, с кем они имеют дело. «Не знаю, кто вы или что вы, — писала Ханна, — но не надо мне угрожать. Я знаю, что мой парень ничего такого не сделал! А вы просто мошенники, что только и хотят моих денег! Поэтому попрошу вас сюда больше не писать, а то я пойду в полицию, и вас сразу найдут! Всего вам не хорошего!!» Мэри усмехнулась. Она не ожидала ничего другого. Ханна была из тех, кто верит только в то, во что хочет верить. Кто закрывает глаза на правду, потому что правда слишком страшна. Кто предпочитает кричать «мошенники», чем признать, что её идеальный мир — всего лишь карточный домик, готовый рухнуть от первого дуновения ветра. Мэри закрыла ноутбук, потянулась и встала из-за стола. Её мысли уже были далеко отсюда — в другом мире, мире захватывающих историй о хитроумных маньяках и сложных расследованиях. Мире, где справедливость торжествует, пусть и не всегда законными методами. Она быстро оделась, накинула лёгкую куртку и уверенно направилась к выходу. Свежий воздух встретил её на пороге — влажный, чистый, пахнущий дождём и цветущими деревьями. Мэри поправила сумку на плече и отправилась в ближайшую библиотеку. Её ждал новый литературный трофей, который она собиралась заполучить. В этот момент Кейли уже пришла в ботанический сад. Она искала умиротворения и покоя — тех самых чувств, которых так не хватало в последние дни. Она медленно прогуливалась среди красочных цветов и застывших статуй, разглядывая каждую маленькую деталь. Розы, пионы, лаванда — всё это было таким живым, таким настоящим, таким далёким от той лжи, в которой она утонула. Её мысли, обычно запутанные и полные тревоги, начинали проясняться под влиянием красоты природы. Кейли останавливалась у каждого растения, вдыхая их ароматы — сладкие, терпкие, пьянящие — и чувствовала их нежные лепестки под пальцами. Она ощущала, как проблемы и стресс улетучиваются, оставляя место для мира и гармонии. Ботанический сад был её убежищем, её личным раем, её способом спрятаться от реальности, которая причиняла слишком много боли. С каждым шагом Кейли всё больше погружалась в мир природы, забывая обо всех плохих воспоминаниях и проблемах. Она чувствовала, как наполняется внутренний покой и радость — сначала по чуть-чуть, капля за каплей, а потом всё больше и больше, пока не стало казаться, что боль отступила навсегда. В этот момент ей было понятно: ботанический сад — это не просто место для прогулок. Это источник исцеления для её души. Не замечая никого поблизости, девушка случайно врезалась в мимо проходящего парня. Тот, видимо, тоже загляделся на цветы — на его лице было то самое выражение безмятежного восторга, которое бывает только у людей, умеющих ценить красоту. На мгновение в воздухе повисло напряжение — секунда неловкости, когда оба не понимают, что произошло. Но парень быстро отреагировал. Он ловко схватил Кейли за талию, не давая ей упасть. Его руки были крепкими, но не грубыми — они держали её так, будто она была чем-то хрупким и бесценным. Кейли почувствовала, как его дыхание коснулось её шеи — тёплое, едва уловимое, — и внутри неё что-то ёкнуло. Приятное трепетание, которое она уже забыла. Она благодарно улыбнулась ему. Парень подержал её на мгновение, потом осторожно отпустил и улыбнулся в ответ. Его голубые глаза светились искренностью — той самой, которой так не хватало в глазах Алана. — Прости, не хотел напугать, — произнёс он мелодичным голосом, который был спокойнее самой природы вокруг. В его голосе не было ни капли фальши — только теплота и лёгкое смущение. Кейли почувствовала, как сердцебиение учащается. Смущение быстро сменилось искренним интересом. Она отступила немного назад, позволяя ему отпустить её окончательно, и, несмотря на неловкость ситуации, не смогла сдержать улыбку. — Ничего страшного! — сказала она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Тут чисто моя вина… Кстати, тебя же Саймон зовут? Я видела тебя в университете. Ой, я же не представилась, вот дуреха… Я Кейли! Кейли Граверс. Она замолчала на пару секунд, и вдруг её осенило — она говорит слишком много. Как всегда. Когда нервничает, начинает тараторить, и это мало кому нравилось. Алан, например, бесился. — Прости, что так много говорю, — добавила она быстро. — Давай лучше ты что-нибудь расскажешь? Я лучше помолчу. «Милая, я знаю, как тебя зовут», — подумал Саймон, заворожённо наблюдая за девушкой, которая была его объектом воздыхания уже довольно давно. Он знал её имя, знал её факультет, знал, что она любит фисташковое мороженое и что у неё есть подруга с красными волосами. Он знал о ней всё, что можно узнать, не сказав ни слова. — Всё правильно, — сказал он, слегка смущаясь. — Я Саймон Ли. Приятно с тобой познакомиться, прекрасный цветочек. Он улыбнулся ей — той самой улыбкой, от которой у Кейли внутри всё перевернулось. И, набравшись смелости, предложил: — И вообще, разве море стесняется своего шума? — А… Я думаю, нет, — ответила Кейли, не понимая, к чему он ведёт. — А что? — Вот и ты не стесняйся, — сказал Саймон. — Мне нравится то, как ты говоришь. Это мило. Кейли покраснела. Она чувствовала, как щёки заливает румянец, и отвернулась, прикрывая волосами уши, которые уже горели от смущения. — Спасибо, — прошептала она, а потом подняла на него глаза — такие большие, карие, полные той надежды, которую она уже боялась чувствовать. «Я готов смотреть на неё всю свою жизнь, — подумал Саймон. — И даже больше». — Пошли в сад? — предложил он. — Я покажу тебя розам. — Пошли, — согласилась Кейли. — Но почему именно меня? — Потому что ты — особенная, — ответил он. — Лепесток. Кейли и Саймон шли бок о бок по живописной тропинке, ведущей их всё дальше от центра ботанического парка. Недавнее знакомство казалось им обоим необычайно лёгким и приятным — словно они знали друг друга уже много лет, словно не было всех этих месяцев молчаливого наблюдения в университетских коридорах. Их разговор, наполненный смехом и обменом историями, словно уносил их от повседневных забот и различных проблем. Внезапно тропинка свернула, и перед ними открылся отдельный сад, утопающий в благоухающем аромате роз. Кейли затаила дыхание и остановилась, любуясь разноцветными цветами, рассыпавшимися по всей территории сада. Красные, белые, розовые, жёлтые — они горели на солнце, как маленькие драгоценности, и воздух был таким густым от их запаха, что кружилась голова. Саймон, тоже очарованный — только уже девушкой, а не цветами, — мягко улыбнулся. — Ну что ж, давай я вас представлю друг другу, — сказал он. — Розы — это лепесточек. Лепесток — это розы. Кейли рассмеялась — тихо, почти неслышно. — Почему именно лепесток? — спросила она. — Я же совсем на него не похожа. — Ну как это не похожа? — удивился Саймон. — Очень даже похожа. У тебя такого же цвета волосы, как у этих роз. И сама по себе ты — нежный лепесток. Кейли смутилась ещё больше. Не долго думая, она подошла к парню и легонько обняла его — на секунду, всего на секунду, — и сразу же отступила на несколько сантиметров. Но даже этого короткого касания хватило, чтобы её сердце забилось где-то в горле. — Давай сделаем здесь несколько фотографий? — предложила она, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Если ты, конечно, не против. — Конечно, не против, — ответил Саймон, показывая рукой на небольшую скамеечку в окружении цветов. — Пошли, встанем там. Они уселись на скамейку рядом с розами и просто наслаждались моментом мирной гармонии. Кейли достала телефон, и они начали фотографироваться — сначала серьёзно, потом смеясь, потом строя глупые рожицы, от которых обоим становилось легче на душе. С каждым щелчком камеры они запечатлевали не только мгновения, но и цветущий между ними прекрасный сад — тот самый, который люди называют любовью. Ведь не зря говорят: красив не тот, кто внешностью выдался, а тот, у кого в душе сад цветёт. Пока Кейли и Саймон гуляли по саду, наслаждаясь обществом друг друга, Мэри оставалась дома, погружённая в чтение своей новой книги про маньяков. История захватывала её внимание — хитроумные убийства, запутанные мотивы, психологические портреты преступников, — но внезапный звонок прервал это уединение. На экране высветилось имя Дэна. Мэри, не задумываясь ни на секунду, ответила. Уже через пару минут их разговор превратился в оживлённую дискуссию. Мэри активно жестикулировала — хотя Дэн её не видел, — бурно обсуждая с ним детали сюжета и высказывая свои предположения о мотивах персонажей. Она вдруг заметила, что её мысли начинают пересекаться с реальными событиями — разговор напоминал ей о недавней новости о серийном преступнике, которую она читала на прошлой неделе. — Неужели такое может произойти рядом с нами? — произнесла она взволнованно. — Эти люди могут выглядеть совершенно обычными, — ответил Дэн. — В том-то и дело. Они не носят масок. Они не прячутся в тени. Они живут среди нас, ходят в те же магазины, ездят в том же метро. И никто никогда не догадывается. С каждым новым открытием, которое они обсуждали, вечер становился всё более интригующим. Казалось, читая книгу о маньяках, Мэри не только развлекалась, но и пыталась понять, что движет такими личностями — и как они могут быть частью нормального общества. Леди с жаром обсуждала каждый поворот сюжета, делилась своими догадками и анализировала психологию персонажей. Её глаза горели энтузиазмом, а речь становилась всё быстрее и эмоциональнее, когда они касались самых шокирующих моментов. Дэн внимательно слушал, иногда вставляя свои мысли, но было видно, что Мэри полностью погружена в тему, пытаясь понять и разложить по полочкам тёмные мотивы героев книги. — Вот именно в этом моменте я поняла, что она, на самом деле, не просто жертва обстоятельств, — заявила Мэри, поднимая палец вверх — жест, который она всегда использовала, когда была уверена в своей правоте. — Каждый персонаж в этой истории ищет себя, пытаясь преодолеть свои страхи, — добавил Дэн спокойным голосом, полностью проникнув в сюжет книги. Они говорили долго — о жизни, о смерти, о том, что делает человека монстром, а что — героем. Дочитав книгу до конца, Мэри зачитала последние строчки вслух и замерла, в шоке смотря в пол, пытаясь осмыслить прочитанное. — Свет и тень, — проговаривала она задумчиво, — символизируют надежду и отчаяние, создавая контраст, который заставляет нас чувствовать напряжение этих конфликтов… Размышляя о финале, они отметили, что разрешение конфликтов не всегда даёт удовлетворительный и нужный нам ответ. Иногда зло побеждает. Иногда справедливость не торжествует. Иногда хорошие парни проигрывают. — Это реальная жизнь, — добавил Дэн. — Не всё может закончиться хорошо. Так будет везде. Но не в нашей с тобой истории. — Мы не можем контролировать всё вокруг, — продолжил он, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Но мы можем контролировать, как реагируем. И я обещаю, что буду рядом, когда нам будет тяжело. Важно помнить, что каждая слеза — это шаг к чему-то большему. Мы создаём свою историю. И она только начинается. Мэри почувствовала, как внутри неё разливается тепло. — Спасибо тебе, — сказала она. — Если бы ты был прямо здесь, а не в звонке, я бы тебя обязательно обняла. Ты самый лучший ветерок. — Так я здесь, — ответил Дэн. — Выйди на улицу — и тогда сможешь меня обнять. — Если тебя, придурка, там сейчас не окажется, — усмехнулась Мэри, — то я заплачу и обижусь на тебя. — Я точно там, — засмеялся Дэн. — И давай чуть быстрее, мне холодно. — Что ты там вообще забыл? — спросила Мэри, уже вставая с дивана. — Я, конечно, понимаю, что ты ветер, но не настолько же… — Давай одевайся, торопыжка, — сказал Дэн. — Я отключаюсь. Мэри быстро оделась, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. Не тратя времени, она схватила сумку — и даже не ключи, потому что Дэн ждал снаружи, — и стремительно выбежала на улицу. Там, под светом уличного фонаря — жёлтого, слегка мигающего, как в старых фильмах, — её уже ждал парень. Он стоял у ворот, терпеливо, как будто был здесь целую вечность. Его лицо озарилось улыбкой, как только он увидел её. Не раздумывая, Мэри бросилась ему навстречу и с размаху прыгнула в его объятия. Они крепко обнялись — словно не виделись несколько лет, словно не было всего нескольких дней с их последней встречи. Дэн нежно прижал Мэри к себе, чувствуя, как внутри него разгорается тепло. Они оба знали: каждая встреча — это редкий дар, который нужно ценить. Он отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза, и в этом мгновении всё остальное вокруг обрело второстепенное значение. Улица была пустынна — ни машин, ни прохожих, только тишина и лёгкий ветер. Лишь звуки ночного города доносились издалека — где-то лаяла собака, где-то сигналила машина, где-то смеялась компания подростков. Но в их мире царила тишина и спокойствие. — Я так рад тебя видеть, — произнёс Дэн, его голос мягко звучал в прохладном воздухе. Мэри ответила улыбкой. Счастье переполняло её. — А как я рада тебя видеть, — сказала она. — Иногда я начинаю думать, что тебя не существует. — Ну раз меня не существует, то и тебя тоже, — усмехнулся Дэн. — Без тебя нет меня. И наоборот. Они стояли так долго — обнявшись, не говоря ни слова, просто чувствуя тепло друг друга. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых признаниях. После тех событий прошла ровно неделя. За это время успел начаться карантин в их университете — событие, которое казалось практически невозможным, но тем не менее случилось. Энджел вернулась в город после небольшой поездки с родителями, и её присутствие снова наполнило жизнь подруг смехом и бесконечными разговорами ни о чём. Кейли сблизилась с Саймоном — они теперь часто гуляли вместе, и Мэри замечала, как подруга снова начала улыбаться по-настоящему, без той грусти, которая поселилась в её глазах после Алана. А между Мэри и Дэном зарождалась настоящая искра — та самая, что была готова в любой момент стать фейерверком чувств. Как раз именно в этот день должно было кое-что произойти. Алан должен был поехать в Белозерье за так называемым домом, который волшебным образом достался ему в наследство. Только откуда же он знал, что это место окажется последним, что он увидит в своей жизни? Алан аккуратно сложил все необходимые документы в папку, проверяя в последний раз, что ничего не забыл. В его жизни неожиданно появился дом в Белозерье — оставленный ему в наследство какой-то бабушкой, о которой он раньше даже не слышал. Но, несмотря на странность ситуации — а ситуация была более чем странная, — Алан не нашёл в этом ничего подозрительного. Он был слишком самоуверен, чтобы сомневаться, слишком ленив, чтобы проверять, слишком глуп, чтобы бояться. Быстро собравшись, он решил отправиться в путь, чтобы разобраться с этим неожиданным наследством. Перед тем как выйти из дома, он набрал номер Ханны. Алан коротко рассказал ей о своих планах, предупредив, что может задержаться на некоторое время. Ханна слушала его с беспокойством — но, решив не выдавать себя, пожелала удачи. Алан, чувствуя спокойствие от её поддержки, сел в машину и направился в Белозерье, предвкушая, что ждёт его в этом неизвестном доме. Он не знал, что ждёт его смерть. Дорога была долгой и скучной. Алан ехал по пустынным трассам, мимо бесконечных полей и лесов, и думал о том, сколько сможет выручить за этот дом. Тысяч десять? Двадцать? Может быть, больше. Он уже представлял, как потратит деньги — на новую машину, на отдых, на что-то, что сделает его жизнь ещё более комфортной и беззаботной. Он не думал о Кейли. Он вообще о ней не думал — с того самого дня в кафе, когда сказал все те жестокие слова. Она была для него пустым местом. Задание выполнено, спор выигран, можно забыть. Он не знал, что она стала для кого-то другим — для того, кто не прощает обид. Симмонс остановил машину у дома и вышел, оглядывая свои новые владения. Дом был старым — очень старым. Стены из почерневшего дерева, крыша, покрытая мхом, окна с выбитыми стёклами. Вокруг — ни души. Только лес, который подступал почти вплотную к участку, и тишина — такая густая, что звон в ушах казался оглушительным. Алан медленно обошёл дом, мысленно решая, что с ним делать. Несмотря на то, что место было тихим и уединённым, он точно знал, что продаст всё это. Ему такой дом совсем не нужен — без интернета, без нормальной дороги, без соседей на многие километры вокруг. Он уже почти развернулся, чтобы уйти, когда заметил что-то странное. Тень. Будто от человека. Она мелькнула среди деревьев — быстро, почти незаметно. Алан невольно вздрогнул, замер на мгновение, прислушиваясь. Тишина. Только ветер шумит в кронах. Он окликнул того, кто мог бы там находиться — сначала неуверенно, потом громче. Но буквально через секунду тень исчезла, и Алан остался один, слушая лишь шум ветра среди деревьев. «Показалось,» — решил он. — «Просто нервы.» Он взял себя в руки и продолжил осмотр участка. Старые деревья — высокие, кривые, с обломанными ветвями — напоминали ему о заброшенности и запустении. Он подошёл к главному входу в дом, обшарпанные стены которого явно нуждались в ремонте. Дверь скрипнула, когда он толкнул её — протяжно, жалобно, как живое существо, которому причиняют боль. Внутри царила полная тишина. Пыль оседала на мебели — старые стулья, стол, покрытый скатертью с выцветшими узорами, — а свет сквозь мутные окна создавал таинственную, почти потустороннюю атмосферу. Алан ощутил лёгкий холодок, пробежавший по спине. Ему стало не по себе. Он уже собирался уйти — продавать дом, даже не заходя внутрь, — когда из угла зала донёсся скрип. Одна из дверей, ведущая в подвал, медленно приоткрылась — сама собой, без видимой причины. Словно кто-то стоял за ней, ожидая момента, чтобы выйти. Алан замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Не желая испытывать судьбу, он резко развернулся и направился к выходу. Но на мгновение ему показалось, что он снова увидел ту самую тень — теперь гораздо ближе, почти вплотную. Он попятился назад, споткнулся о что-то — старый ящик, валявшийся на полу, — и полетел в подвал кубарем. Лестница была крутой, ступени — скользкими от сырости. Алан ударялся о них головой, плечами, спиной, пока наконец не рухнул на холодный бетонный пол. Последнее, что он запомнил перед тем, как потерять сознание, — это запах. Затхлый, сладковатый, металлический. Запах смерти. Он медленно открыл глаза. Голова раскалывалась — пульсирующая боль отдавалась в висках, в затылке, в зубах. Алан с трудом приподнялся на локтях и огляделся. Он был в подвале — тёмном, сыром, с низким потолком, на котором висели клочья паутины. Его нога была привязана к тяжёлой цепи — ржавой, но крепкой, которая уходила куда-то в стену. В комнате стоял тот самый запах — сырость, плесень и что-то металлическое, что заставило его желудок сжаться. Парень с трудом приподнялся, чувствуя, как цепь натягивается, и инстинктивно коснулся головы. На пальцах осталась кровь — тёплая, липкая, пугающе реальная. Паника накрыла его с головой. Он оглянулся по сторонам, и взгляд его наткнулся на нечто ужасающее. По всему подвалу были разбросаны острые предметы — ржавые ножи, пилы, молотки, плоскогубцы. Инструменты, которые выглядели зловеще в тусклом свете единственной лампочки, свисающей с потолка. Но хуже всего было то, что в другом углу лежал труп. Тело принадлежало парню примерно его возраста — молодому, с русые волосы, застывшими в предсмертной гримасе. Его глаза были открыты и смотрели в никуда. Кожа — бледная, почти прозрачная. Алан почувствовал, как его выворачивает наизнанку, но сдержался — только потому, что в желудке ничего не было. В ушах раздались скрипящие звуки — шаги. Кто-то приближался. Алан замер, прислушиваясь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышит весь подвал. В полумраке он заметил слабый свет, пробивающийся сквозь трещины в стенах, и постарался сосредоточиться на его источнике, но это было бесполезно — свет не давал ответов. Собравшись с силами, Алан приподнялся на одной ноге — цепь натянулась, и сломанная нога отозвалась острой, пронзительной болью, от которой потемнело в глазах. Он не сдавался. В голове словно раздавались тревожные сигналы: «Найти выход. Найти выход. Найти выход — единственный шанс спастись.» Из-за угла послышались шаги — медленные, тяжёлые, уверенные. Алан бросил панический взгляд на труп, как будто надеясь, что тот обратит внимание на его присутствие и поможет. Но это была лишь мрачная, безмолвная напоминалка о возможной судьбе. Вдруг дверь подвала скрипнула, и в проёме показалась фигура. Алан вскочил на ноги — боль была невыносимой, но страх оказался сильнее. — Помогите! — закричал он, охваченный ужасом. — Кто-нибудь! Помогите мне! Но вместо помощи он увидел улыбку на лице незнакомца. И это было самое страшное, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Фигура в тени сделала шаг вперёд, и Алан вскоре различил её черты. Это был мужчина лет шестидесяти пяти — седые волосы, глубокие морщины на лице, руки, покрытые шрамами. Но самое страшное были его глаза — они светились зловещим блеском, в котором не было ни капли человеческого. — Ты искал выход? — произнёс незнакомец. Его голос звучал мягко, почти ласково, но в нём ощущалась такая угроза, что у Алана подкосились колени. — Пожалуйста, — забормотал Алан, пятясь назад, пока не упёрся спиной в холодную каменную стену. — Пожалуйста, отпустите меня. Я ни в чём не виноват. Я ничего не сделал. Незнакомец усмехнулся. Этот смех — сухой, каркающий, безумный — звучал как крик, как предсмертный хрип, как музыка, которую играют в аду. — Ничего не сделал? — переспросил он, наклоняя голову. — А как же Кейли? Как же те девушки, которых ты обидел? Как же Ханна? Ты думал, что это сойдёт тебе с рук? Алан замер. Кейли. Он понял. Всё понял. Эта ловушка, этот дом, эта цепь — всё было из-за неё. — Ты знал, что если хочешь выбраться, — сказал старик, приближаясь, — нужно сначала понять, почему ты здесь? Алан молчал. Он не мог говорить — страх парализовал его язык, сковал горло, превратил голос в беззвучный шёпот. — Не бойся, — прошептал маньяк, и его рука легла на плечо Алана — холодная, цепкая, как когти хищника. — Я не собираюсь тебя трогать… пока что. Он отступил на шаг и посмотрел на Алана с таким выражением, будто тот был не человеком, а муравьём, которого можно раздавить одним движением пальца. — Понимаешь, — сказал он, и его голос стал почти мечтательным, — ты сделал больно не одному человеку. И я сделаю им облегчение — в виде твоей смерти. Как же они будут счастливы, когда новость разойдётся по всему городу. На самом деле, твоя девушка Ханна — следующая в списке смерти. И она об этом прекрасно знает. Ей на той неделе пришло письмо со всеми подробностями. Но к моему счастью, она была послушной девочкой и не пошла в полицию. А то она бы уже была давно здесь — и ты бы смотрел на её холодный труп. Алан почувствовал, как кровь застыла в жилах. Он хотел закричать, но не мог. Хотел вырваться, но цепь держала крепко. Хотел умереть — прямо сейчас, чтобы не слышать больше ни слова. — Твоё время вышло, — произнёс старик, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Теперь тебя уже ничто не спасёт. Так же, как того парня в углу. Алан медленно повернул голову в сторону трупа. Глаза мертвеца были пусты, но Алану казалось, что они смотрят прямо на него — с укором, с предупреждением, с тем самым пониманием, которое приходит слишком поздно. Он не первый. И не последний. Маньяк заметил его реакцию и усмехнулся, будто черпая удовольствие от страха, который он сеял. — Ты думал, что сможешь выбраться от меня? — его голос звучал тихо, как шёпот, проникающий в самые глубины души. — Никто не выходил. Никто не выйдет. Ты — всего лишь очередная страница в моей книге. Алан смотрел на него и понимал — это конец. Не потому, что он сдался. А потому, что выбора не было. Старик начал терять терпение. Тишина, исходящая от Алана, раздражала его всё больше с каждой секундой. Парень сидел молча, не в силах найти слова, которые могли бы хоть как-то изменить его положение. Раздражение быстро переросло в ярость. Маньяк схватил тяжёлую железную трубу, лежащую рядом, и, не колеблясь, резко ударил ею по ноге Алана — той самой, что была прикована цепью к стене. Удар был настолько силён, что Алан услышал хруст. Большеберцовая кость сломалась, причиняя невыносимую, нечеловеческую боль. Крик вырвался из его груди — такой громкий, такой отчаянный, что эхо разнеслось по всему подвалу, ударилось о стены и вернулось обратно, многократно усиленное. Боль была невыносимой. Но ещё более ужасным было осознание того, что это была та самая нога, к которой прикреплена цепь. Теперь даже мысль о побеге стала невозможной — каждый шаг приводил бы к новой волне агонии. Маньяк усмехнулся, глядя, как Алан корчится от боли. В его глазах мелькнул жестокий, почти сладострастный блеск. Он подошёл к цепи, прикреплённой к ноге Алана, и начал медленно, но неумолимо тянуть её рукой. С каждым рывком цепь натягивалась всё сильнее, заставляя Алана вскрикивать от боли. Сломанная кость не выдерживала такого напряжения — каждый рывок отдавался невыносимой агонией во всём теле, заставляя сознание меркнуть и возвращаться снова и снова. Маньяк наслаждался этим зрелищем, словно дразня свою жертву, и продолжал тянуть цепь с болезненным удовольствием. Алан чувствовал, как его сознание затуманивается от боли, но понимал — маньяк ещё не закончил свою жестокую игру. Мужчина наблюдал, как Алан теряет сознание, и в его глазах мелькнула странная смесь удовлетворения и нетерпения. Парень, лежавший на холодном бетонном полу, был больше не в состоянии сопротивляться — это только подогревало интерес маньяка. Решив, что пришло время подготовиться к финальному акту, он отвернулся от своей жертвы и направился к столу, на котором были разложены всевозможные инструменты. Ржавые ножи, пилы, молотки и плоскогубцы — всё это казалось тщательно подобранным для одной цели. Фёдор аккуратно расставил их, подготавливая к предстоящему делу. Его движения были полны зловещего спокойствия, словно он выполнял священный ритуал. Он знал: время Алана близится к концу. И с каждым мгновением он всё больше наслаждался предвкушением. Скоро Алан проснётся. И тогда начнётся настоящее веселье. Симмонс очнулся в темноте. На мгновение он не мог понять, где находится — в аду ли, в кошмарном сне или всё ещё в подвале. Головная боль и тупая, ноющая боль в сломанной ноге быстро вернули его в реальность. Ощущение цепи на ноге, холодного бетона под спиной и приглушённого света — всё это пробуждало в нём первобытный, животный ужас. Но самое страшное было то, что он видел прямо перед собой: его убийца стоял у стола с инструментами, с зловещей сосредоточенностью осматривая свои «игрушки». Когда Фёдор заметил, что Алан пришёл в себя, его лицо расплылось в довольной улыбке. — Ну что, проснулся? — произнёс он почти весело. — А я уж думал, ты так и не очнёшься. А мне бы не хотелось лишать себя удовольствия. Он медленно подошёл к Алану с одним из своих ржавых ножей в руках. Алан попытался шевельнуться — но острая боль пронзила сломанную ногу, заставив его закричать от страха и беспомощности. Фёдор склонился к нему, удерживая нож так, чтобы тот мог видеть каждую зазубрину на лезвии. — Ты должен всё прочувствовать, — прошептал он с болезненным удовольствием. И первым ударом он провёл по плечу Алана — глубоко, но осторожно, так, чтобы каждый нерв почувствовал холод металла. Алан задохнулся от боли. Его тело напряглось, словно стараясь уклониться, но не было ни малейшей возможности спастись. Маньяк продолжал своё мучительное представление — медленно и методично, намереваясь, чтобы каждая секунда была мучительной, чтобы боль охватила каждый дюйм тела, достигла каждого кончика пальцев, каждой клетки. Фёдор склонился над измождённым телом Алана, наслаждаясь каждым моментом. С каждым новым рубцом, который он наносил, его возбуждение только росло. Он действовал с извращённой тщательностью — словно художник, создающий своё мрачное произведение искусства на живом холсте. Глухие стоны и вскрики Алана, прорывающиеся сквозь зубы, лишь подогревали его азарт. В какой-то момент, осенённый новой идеей, маньяк решил добавить в свои издевательства игру. Он поднял тупой нож, взглянул на Алана с маниакальным блеском в глазах и, ухмыляясь, произнёс: — Давай сыграем в крестики-нолики. Безумие этих слов заставило Алана вздрогнуть. С жестокой радостью маньяк начал вырезать кресты и нолики на теле своей жертвы — начиная с груди. Нож был тупым, и каждый раз, когда он касался кожи, Алан ощущал невыносимую боль, которая словно раскалёнными иглами проникала в его плоть. Фёдор намеренно выбирал те места, где кожа была тоньше — грудь, живот, внутренняя сторона рук, — чтобы доставить как можно больше страданий. Каждое новое движение ножа сопровождалось зловещим хихиканьем, а фигуры на теле становились всё более чёткими и болезненными. Когда вся игра была завершена, мучитель с видимым удовлетворением отступил назад, осматривая свою работу. — Похоже, я выиграл, — сказал он с довольной улыбкой, глядя на Алана, который с трудом пытался дышать после этой пытки. Он не собирался останавливаться на достигнутом. В его глазах читалась холодная, расчётливая жестокость — он был уверен, что игра лишь приближалась к своему кульминационному моменту. Осознав, что Алан проиграл, маньяк решил, что наказание должно быть ещё более жестоким и символичным. — Ты проиграл, Алан, — тихо, но уверенно произнёс Фёдор, склонившись над ним. — А знаешь, что делают проигравшие? Они должны искупить свои грехи. Он достал из кармана другой нож — более острый, почти бритвенный — и вложил его в дрожащую руку Алана. — Ты знаешь, что делать, — сказал он. — Начинай с Кейли. Алан был парализован страхом и болью. Его тело протестовало, но разум говорил ему: сопротивление лишь ухудшит положение. Со слезами на глазах он поднёс нож к своему запястью. Руки дрожали так сильно, что лезвие прыгало по коже, оставляя неровные, рваные порезы. Но маньяк, с маниакальной улыбкой, наблюдал за каждым его движением. Наконец, сквозь боль и отчаяние, Алан начал вырезать имя Кейли — той самой девушки, которую когда-то обидел. Каждая буква вырезалась на коже с невыносимой физической болью, но ещё сильнее давила на него вина. Маньяк наслаждался этим зрелищем — как садист, который видит, как его жертва ломается не только телом, но и духом. Когда имя Кейли было вырезано, Фёдор лишь кивнул, довольный. — Продолжай, — приказал он. — Вспоминай каждую, кого ты обидел. Алан продолжал. Имя за именем появлялись на его запястьях, покрытых кровью и слезами. Девушки из прошлого, которых он использовал и бросал. Однокурсницы, над которыми он смеялся. Те, кто верил ему — и кто ошибался. И когда места на запястьях закончились, и список грехов иссяк, Алан уронил нож на бетонный пол. Звук падения металла прозвучал как похоронный колокол. Фёдор медленно приблизился к нему, наклонился и вырвал нож из ослабевших рук. Лезвие было обагрено кровью. Руки Алана беспомощно свисали, уже не способные на какое-либо сопротивление. Фёдор внимательно осмотрел нож, словно оценивая качество работы. В его глазах больше не было прежнего удовольствия — только хладнокровная расчётливость. Он бросил взгляд на иссечённые запястья Алана и, с удовлетворением кивнув, отбросил нож в сторону. Алан, потерявший остатки сил и надежды, рухнул на бетонный пол. Его дыхание было прерывистым, сознание угасало. Фёдор, всё так же безмолвно, наблюдал за ним, зная, что его кровавая работа почти закончена. Ещё несколько минут — и Алан перестанет дышать. Он не стал ждать. Вместо этого он достал из кармана телефон, разблокировал экран и навёл камеру на тело. Щелчок камеры прозвучал в тишине — резкий, почти неприличный в этом царстве смерти. Фёдор посмотрел на фотографию, запечатлевая её в своей памяти. Потом убрал телефон, нажал на контакт и приложил трубку к уху. — Мэри, солнце моё, — сказал он, когда на другом конце провода раздался знакомый голос. — Это твой дед. План выполнен. Можешь приступать к своему заданию. Действуй точно по инструкции. Он услышал в ответ короткое «хорошо» и, кивнув самому себе, завершил разговор. Фёдор убрал телефон и ещё раз окинул взглядом место, где завершилась одна из глав их игры. Алан лежал неподвижно. Его глаза были открыты, но они ничего не видели. В подвале царила тишина — нарушаемая лишь размеренным дыханием старого человека. Фёдор постоял ещё несколько секунд, потом развернулся и направился к выходу. Впереди ждал следующий ход. И он был готов к нему.