Лепесток, что уцелел после бури

Утро началось с тишины. Не с той тяжёлой, давящей тишины, которая поселилась в квартире после разрыва Кейли с Аланом, а с другой — лёгкой, почти прозрачной, как первый снег или как утренний туман над Темзой. Мэри проснулась рано — раньше, чем обычно, — и долго лежала в кровати, глядя в потолок и слушая, как за окном просыпается город. Где-то вдалеке сигналили машины, где-то лаяла собака, где-то смеялись дети, идущие в школу. Обычный день в Лондоне. Но для Мэри этот день был необычным. Сегодня она должна была узнать, завершился ли её план. Она вышла из своей комнаты, мягкий свет из гостиной просачивался под прикрытой дверью, и прошла в просторную комнату. Квартира была тихой — Кейли ещё спала, и Мэри не хотела её будить. Не сейчас. Сначала она должна была убедиться, что новости не причинят подруге боли. Мэри опустилась на мягкие подушки темно-серого дивана Bridgewater — того самого, на котором они с Кейли просидели столько вечеров, обсуждая всё на свете, от глупых сплетен до серьёзных планов на будущее. Пульт дистанционного управления оказался в её руках почти мгновенно. Один щелчок — и экран ожил, высветив знакомый логотип новостей. BBC, утренний выпуск. Ведущая — женщина с идеальной укладкой и профессиональной улыбкой — рассказывала о событиях дня в Лондоне. Очередные пробки на М25, забастовка работников метро, открытие новой галереи современного искусства в Ковент-Гардене. Мэри слушала вполуха, крутя в руках пульт и поглядывая на дверь комнаты Кейли. Та не просыпалась. Хорошо. Но спокойствие утренней ленты быстро сменилось чем-то более мрачным. Ведущая сделала паузу — ту самую, профессиональную, которую журналисты используют перед важной новостью, — и её голос стал ниже, серьёзнее. На экране появилось фото. Размытое, почти неузнаваемое, но Мэри узнала его сразу. Алан Симмонс. Улыбающийся. Живой. Каким он был когда-то. «…тело Алана Симмонса обнаружено спустя месяц после его исчезновения, — голос диктора звучал напряжённо, и его слова, казалось, висели в воздухе, как тёмное облако, которое вот-вот разразится грозой. — Состояние тела… ужасающее. Эксперты пока не готовы назвать точную причину смерти, но, по предварительным данным, смерть наступила в результате множественных травм, несовместимых с жизнью.» Мэри смотрела на экран, и её лицо оставалось спокойным. Ни один мускул не дрогнул. Только в уголках губ затаилась едва заметная, почти неуловимая улыбка. «Тело было сильно изуродовано, — продолжала ведущая, и в её голосе послышались нотки отвращения, которые она, видимо, пыталась скрыть, но не могла. — На запястьях обнаружены вырезанные имена… имена нескольких молодых женщин. Полиция устанавливает личности пострадавших.» Кадры на экране сменяли друг друга: полицейские в белых костюмах, собирающие улики на месте преступления — маленькая деревушка, затерянная в лесах, где солнечный свет едва пробивался сквозь густую листву; фотография старого дома, обшарпанного, с выбитыми окнами; портрет Алана Симмонса, улыбающегося и беззаботного, сделанный, видимо, на какой-то вечеринке. Мэри смотрела на это лицо — красивое, пустое, фальшивое — и чувствовала только одно: облегчение. Тот самый груз, который давил на плечи с того самого вечера, когда Кейли вернулась домой с красными глазами и дрожащими губами, наконец-то исчез. Испарился. Растворился в утреннем воздухе, как дым. «Подробности этого дела ужасают, — продолжала ведущая. — Труп был найден в малоизвестной деревне Белозерье, скрытой в глубине леса, куда не ведёт ни одна асфальтированная дорога. Местные жители утверждают, что уже много лет не заходили в этот район — говорят, там водятся призраки. Полиция, однако, склоняется к версии, что тело было принесено туда уже после убийства. Улик найдено не было — ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни свидетелей. Преступник, кажется, знал, что делает. Идентификация жертвы заняла значительное время из-за сильного разложения тела. Экспертам пришлось использовать все свои навыки, чтобы восстановить лицо погибшего. Сейчас полиция ведёт активный поиск подозреваемых, но, по неофициальным данным, следствие зашло в тупик.» Мэри выключила звук. Она не хотела больше слушать. Она и так знала всё, что нужно. Её дед Фёдор, по её просьбе, навсегда избавил мир от такого человека, как Алан Симмонс. И мир стал чище. Люди, подобные Алану, не заслуживали права жить — не после того, что они сделали с Кейли. Не после того, как он разбил её сердце, раздавил её самооценку, заставил её плакать по ночам в подушку, чтобы никто не слышал. Мэри чувствовала облегчение — такое огромное, такое всепоглощающее, что на глаза навернулись слёзы. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы свободы. Теперь её подруга точно сможет навсегда забыть такого ужасного человека, как Алан. Сможет начать новую жизнь — без лжи, без предательства, без фальшивых улыбок. Она уже хотела выключить телевизор, когда ведущая вернулась к эфиру с новым выражением лица — более встревоженным, почти испуганным. «Только что поступила информация о трагическом происшествии, — сказала она, и её голос дрожал. — На улице Кингс-Роуд грузовик сбил девушку. Пострадавшая, Ханна Гузман, погибла на месте. Водитель скрылся с места происшествия. Полиция разыскивает свидетелей.» Улыбка Мэри стала шире. Она не планировала смерть Ханны — по крайней мере, не такую. Её план был другим: она хотела напугать Ханну, заставить её страдать, заставить её понять, какую боль она причинила Кейли своим молчанием, своим равнодушием, своим существованием. Но судьба, видимо, распорядилась иначе. И Мэри не собиралась жалеть. Ханна была такой же, как Алан — пустой, фальшивой, жестокой. Она знала о его игре, знала о Кейли, но ничего не сделала. Она была соучастницей. И она получила то, что заслужила. Мэри отключила телевизор. Тишина в гостиной стала полной — только тиканье часов на стене нарушало её. Девушка сидела неподвижно, глядя на тёмный экран, и чувствовала, как внутри неё разливается странное, почти пугающее спокойствие. Она только что узнала, что два человека мертвы. И она не чувствовала ничего, кроме облегчения. Может быть, это делало её чудовищем. А может быть, просто человеком, который слишком сильно любит тех, кто дорог. В её руках появился телефон. Она набрала номер, который знала наизусть, — номер человека, который помог ей осуществить задуманное. Вьятт. Наёмник. Профессионал. Тот, кто никогда не задаёт лишних вопросов и всегда выполняет работу чисто. Двадцать пять тысяч фунтов — сумма немалая, но Мэри была готова заплатить. Ради Кейли она отдала бы и больше. Гудки. Один. Два. Три. Потом щелчок. — Всё чисто? — спросила она без предисловий. «Всё чисто, — ответил голос на том конце — низкий, безэмоциональный, деловой. — Можешь не волноваться. Следов не осталось.» — Деньги переведу сегодня, — сказала Мэри. — Спасибо. «Работа есть работа, — ответил Вьятт. — Если понадоблюсь ещё — знаешь, где искать.» Она завершила звонок и убрала телефон в карман. Внутри неё что-то щёлкнуло — как механизм, который наконец встал на место. Всё. Конец. Можно жить дальше. Мэри перевела взгляд на окно. За ним медленно спускался вечерний свет — золотистый, мягкий, почти ласковый. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Где-то на западе собирались тучи, но пока было тихо и спокойно. Её мысли крутились вокруг того, как всё идеально сложилось. Алан мёртв. Ханна мёртва. Кейли ничего не знает. И никогда не узнает. Она знала, что подругу не стоило тревожить такими новостями. Кейли всегда была чувствительна к подобным трагедиям — она бы плакала, даже узнав о смерти Алана, потому что её сердце было слишком большим и слишком добрым, чтобы радоваться чьей-то гибели. Даже того, кто причинил ей боль. Вместо этого Мэри планировала устроить ей приятный сюрприз по возвращении. Она купила любимый торт подруги — красный бархат, тот самый, с нежным кремом и яркой, почти кровавой глазурью. Он лежал в холодильнике, дожидаясь своего часа. Прошло около двадцати пяти минут. Мэри сидела на кухне, пила зелёный чай и листала новости на телефоне — больше никаких срочных сообщений, только обычная рутина. И вдруг дверь открылась. Кейли вошла в кухню — и Мэри замерла. Она никогда не видела подругу такой. Лицо Кейли сияло. Не просто улыбалось — сияло, словно внутри неё зажгли яркий, тёплый свет, который пробивался сквозь кожу, делая её почти прозрачной. Глаза блестели, на щеках играл румянец, губы сами собой складывались в улыбку, которую невозможно было сдержать. В руке она нежно держала маленький, но очаровательный букетик незабудок — скромных, голубых, похожих на крошечные кусочки неба. Скромный, но красноречивый подарок от Саймона, с которым она только что вернулась с прогулки. Кейли подошла к столу, поставила цветы в вазу — ту самую, стеклянную, которую они купили на блошином рынке прошлой весной, — и повернулась к Мэри. Её глаза были полны эмоций. — Мэри, — сказала она, и голос её дрожал, — он такой… я не знаю, как объяснить. Он просто… — Милый? — подсказала Мэри, улыбаясь. — Больше чем милый, — Кейли опустилась на стул напротив подруги и обхватила лицо руками. — Он такой нежный. Такой внимательный. Он слушает меня. По-настоящему. Не перебивает, не смотрит на часы, не делает вид, что ему интересно. Ему правда интересно. Мэри слушала и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Это было то самое чувство, ради которого она затеяла всю эту историю с Аланом, с дедом, с Белозерьем. Ради этой улыбки. Ради этого счастья в глазах Кейли. Ради того, чтобы её подруга наконец поверила, что достойна любви. — Он подарил мне незабудки, — продолжала Кейли, кивая в сторону вазы. — Сказал, что они напоминают ему о моих глазах. Глазах! Ты представляешь? Алан никогда не говорил ничего подобного. Он вообще не замечал, какого цвета у меня глаза. — Это потому что Алан был мудаком, — спокойно сказала Мэри. — Мэри! — Что? Это правда. А Саймон — не мудак. По крайней мере, пока что. Кейли закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. Она подошла к вазе с незабудками, поправила несколько стебельков, наклонилась и вдохнула их аромат — слабый, почти неуловимый, но такой чистый. Это было что-то совершенно новое для Кейли. Нежность, лёгкость, волнительное чувство, которое можно было бы назвать влюблённостью, разлилось по её телу тёплой волной. И это пугало её. Всего месяц назад она даже не знала Саймона. Видела его только в университетских коридорах — мельком, краем глаза, — и никогда не думала, что однажды он будет держать её за руку, дарить цветы и смотреть на неё так, будто она — единственное чудо в этом мире. А сейчас… Сейчас её сердце билось в бешеном ритме, и она не могла понять, что с ней происходит. Сердцу, как говорится, не прикажешь. Нельзя заставить себя полюбить или разлюбить кого-либо. Но страх всё ещё жил в ней. Глубоко, в самой глубине души, там, где поселились слова Алана: «Ты скучная. Ты тупая. Ты страшная. На тебя никто никогда не посмотрит.» Кейли боялась, что Саймон однажды проснётся и поймёт — она не стоит его внимания. Что он увидит её настоящую — неуклюжую, слишком громкую, слишком эмоциональную, — и разочаруется. Что он уйдёт, как ушёл Алан, оставив после себя только пустоту и боль. Она села на диван рядом с Мэри и уставилась в свои руки. — Я боюсь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Боюсь, что он тоже может сделать мне больно. Как Алан. Мэри не засмеялась. Не сказала «не будь дурой». Не отвела взгляд. Она взяла Кейли за руку — крепко, тепло, так, чтобы та почувствовала: я здесь, я рядом, я не уйду. — Милая, ну ты чего? — сказала Мэри, и её голос был мягче, чем когда-либо. — Я знаю, что тебе сложно снова довериться парню. Знаю, что тебе страшно. Но пойми: Саймон — не Алан. Он хороший человек. Я вижу это по тому, как он смотрит на тебя. Он смотрит так, будто ты — солнце, а он просто рад, что ему позволили погреться в твоих лучах. Кейли подняла глаза. В них стояли слёзы — не от боли, а от чего-то другого. От надежды? От облегчения? От страха, который наконец начал отпускать? — А вдруг ему не нужна эта… глупая влюблённость? — прошептала она. — Тем более мы знакомы всего месяц. Это так ничтожно мало. — Эй, — Мэри легонько сжала её руку. — Ты чего расстраиваешься? Месяц — это не так уж и мало. Нет ничего страшного в том, что ты начала испытывать симпатию к Саймону. И я уверена: он тоже к тебе не равнодушен. Ты видела, как он на тебя смотрит? Как будто ты — его личный праздник. Кейли вздохнула и отвела взгляд. Она всегда была слишком критична к себе — любая ошибка, любое неловкое слово, любая оплошность разрастались в её голове до размеров катастрофы. И сейчас она боялась, что Саймон заметит все её недостатки. Все эти «слишком» — слишком громкая, слишком эмоциональная, слишком навязчивая, слишком. Слишком много для одного человека. — Посмотри на себя, — продолжала Мэри, и её голос стал увереннее. — Ты расцветаешь рядом с ним, как цветок на солнце. Вы как магниты тянетесь друг к другу. Это видно невооружённым глазом. Кейли подняла голову и встретилась с её взглядом. В глазах Мэри было столько тепла, столько любви, столько уверенности в том, что у неё всё получится, что Кейли почти поверила. — Знаешь что? — Мэри вдруг подскочила с дивана. — У меня есть идея. Я пойду и принесу тебе твой любимый красный бархат. Это точно поднимет тебе настроение! Она быстро метнулась к холодильнику, достала коробку с тортом — аккуратно, чтобы не повредить кремовые розы сверху, — и поставила её на стол перед Кейли. — Надеюсь, после того, как ты поешь этот торт, ты станешь хотя бы на пару часов счастливее, чем сейчас, — сказала Мэри, торжественно открывая коробку. Кейли взглянула на торт — ярко-красный, покрытый нежной глазурью, с маленькими шоколадными сердечками по краям, — и её лицо озарилось лёгкой, почти детской улыбкой. Она взяла вилку, отломила маленький кусочек и отправила в рот. Глаза её закрылись от удовольствия. — Ммм, — протянула она. — Это тот самый? Из той пекарни? — Тот самый, — кивнула Мэри, чувствуя, как напряжение в воздухе рассеивается. — Я специально ездила через полгорода. — Ты лучшая, — сказала Кейли, проглатывая кусочек. — Знаю. Они ели торт молча, но это молчание было не неловким, а уютным — как тёплое одеяло в холодный вечер. За окном уже совсем стемнело, и только уличные фонари отбрасывали на стены золотистые блики. В уютной гостиной, где мягкий свет лампы создавал тёплую, почти волшебную атмосферу, Мэри и Кейли сидели на диване, погружённые в бесконечные разговоры. Время летело незаметно. Казалось, все переживания и тревоги отошли на второй план — растворились в сладком вкусе красного бархата и аромате свежезаваренного чая. Девушки обсуждали всё на свете: от новых фильмов и книг до своих мечт и планов на будущее. Кейли рассказывала, как хочет однажды поехать в Японию — увидеть цветущую сакуру, попробовать настоящий рамен, сфотографироваться на фоне горы Фудзи. Мэри слушала, улыбалась и кивала, хотя в душе знала, что её мечты совсем другие — тёмные, опасные, связанные с расследованиями и погонями. Их смех и разговоры заполняли комнату, создавая ощущение уюта и безопасности. На столе перед ними стоял почти доеденный торт — осталась только маленькая кремовая розочка, которую они берегли напоследок, — а рядом — две кружки с чаем, которые девушки успели наполнить и выпить не один раз. Иногда они останавливались, чтобы посмеяться над старыми воспоминаниями: как Кейли впервые облила Мэри кофе, как они чуть не опоздали на первую пару, как Энджел потеряла ключи от общежития и им пришлось лезть через окно. А иногда их разговоры становились более серьёзными — о жизни, о смерти, о том, что делает человека человеком. И тогда они не могли сдержать слёз, вспоминая трудности, с которыми им пришлось столкнуться. Но даже в такие моменты Мэри была рядом, обнимая Кейли и напоминая ей, что она не одна. За окном было далеко за полночь. Яркая луна светила в окно, но из-за городской пыли звёзды были почти невидимы — только самые яркие из них пробивались сквозь тусклое свечение мегаполиса. Это создавало особую атмосферу, как будто мир за пределами их маленькой квартиры замер, оставив только их двоих в этом уютном пространстве. Устав от разговоров и эмоций, девушки постепенно начали засыпать. Мэри, прижавшись к Кейли, почувствовала, как та расслабилась и погрузилась в сон — глубокий, спокойный, без кошмаров. Они уснули вместе на небольшом диванчике, обнявшись, и проспали так до утра, наслаждаясь теплом и поддержкой друг друга. Внезапно, рано утром, Мэри проснулась от звука звонка. Телефон Кейли — тот самый, старый, с треснувшим экраном, — вибрировал на журнальном столике, издавая настойчивый, почти требовательный сигнал. Мэри приоткрыла глаза и увидела, что Кейли всё ещё спит — её дыхание было ровным, лицо безмятежным, розовые волосы разметались по подушке. Она не подозревала о том, что её телефон звонит. Это было удивительно — у Кейли обычно стоял беззвучный режим, и до неё всегда было сложно дозвониться, если телефон лежал не рядом. Но сегодня, видимо, она забыла выключить звук после того, как они с Мэри смотрели видео перед сном. Мэри взглянула на экран смартфона и увидела имя контакта, который пытался дозвониться. Саймон Ли. Тот самый парень, который начал нравиться её подруге. Мэри, аккуратно встав с дивана, чтобы не разбудить Кейли, решила ответить на звонок. Вдруг он хотел сказать что-то очень важное? Она прошла на кухню — там было светлее и дальше от спальни, чтобы голос не разбудил подругу, — остановилась у окна, где солнечные лучи мягко освещали пространство, и приняла звонок. — Лепесток, доброе утро, как ты? — начал было Саймон. Его голос был сонным, но тёплым, и Мэри сразу поняла: он улыбается. Он ещё не знал, что говорит далеко не со своим лепестком. — И тебе доброе утро, Саймон, — сказала Мэри, и в её голосе зазвучали игривые нотки. — Кейли ещё спит. Но я могу передать ей твои слова. На том конце провода повисла пауза. Мэри почти физически чувствовала, как Саймон смущается, как переваривает информацию, как пытается понять, что происходит. — Оу, привет, Мэри! — его голос стал чуть более официальным, но всё ещё дружелюбным. — Извини, я не узнал… Можешь передать Кейли, чтобы она перезвонила, когда проснётся? — Конечно, — ответила Мэри. — Что-то ещё? — Нет, — Саймон скомкано попрощался и сбросил трубку. Весь разговор занял меньше двух минут. Мэри усмехнулась. Она знала, что Кейли не любит телефонные звонки — предпочитает переписки или личные встречи, где можно видеть лицо собеседника, его эмоции, его реакцию. А Саймон, видимо, был из тех, кто звонит, когда хочет услышать голос. Они ещё найдут общий язык. Она вернулась в гостиную, где Кейли всё ещё спала, свернувшись калачиком под пледом. Солнечный луч, пробившийся сквозь занавеску, ласково освещал её лицо, делая его почти нереальным — как на картинах старых мастеров. Мэри улыбнулась, любуясь спокойствием подруги, но время шло, и пора было подниматься. Она не знала, что именно хотел Саймон, но, наверное, это было что-то важное. Лучше разбудить Кейли сейчас, чем потом, когда будет поздно. Она подошла ближе, нежно коснулась плеча Кейли. — Кейли, просыпайся, — пропела Мэри. — Завод не ждёт, пора работать! Из-под подушки донеслось приглушённое проклятие. — Боже, за что мне это? — простонала Кейли, не открывая глаз. — Я хоть и Боже, но можно просто Мэри, — усмехнулась девушка, скидывая с подруги плед. Кейли села на диване, сонно протирая глаза. Её взгляд был полон негодования — она искренне не понимала, почему Мэри разбудила её так рано. Про себя она уже решила: если подружка не скажет прямо сейчас хотя бы одной весомой причины, то в её жизни станет на одного лучшего друга меньше. Но стоило Мэри произнести всего одно имя, как недовольное выражение лица Кейли мгновенно сменилось улыбкой. — Саймон просил передать, чтобы ты ему перезвонила, — Мэри сделала паузу и добавила, дразня: — Лепесток. Щёки Кейли мгновенно залились румянцем. Она смущалась каждый раз, когда слышала это прозвище — даже когда оно исходило не от Саймона, а от кого-то другого. Ей всё ещё было странно, что кто-то может называть её так нежно, так трепетно, так… по-настоящему. Она уже спрашивала у Ли, почему он дал ей такое прозвище, и он ответил: «У тебя волосы розовые, как у роз, а ещё ты очень нежная и ранимая — прямо как лепесточек.» Эти слова всегда сопровождались лёгкой улыбкой и нежным взглядом, который он дарил только ей. И каждый раз Кейли чувствовала, как сердце замирает. — Не называй меня так, — фыркнула она и кинула в лицо подруги подушку. — А, точно, извини, — Мэри поймала подушку и прижала к груди. — Это же только Саймону можно… Она не успела договорить — вторая подушка прилетела ей прямо в лицо. — Ещё слово — и ты пожалеешь, что у меня есть номер Дэна, — пригрозила Кейли, вставая с дивана. — Эй! Ты не можешь манипулировать мной с помощью Дэнки! — возмутилась Мэри, но Кейли уже скрылась в своей комнате, плотно закрыв за собой дверь. Она глубоко вздохнула. Пальцы нерешительно нависали над кнопкой вызова. Экран телефона отражал её напряжённое лицо — бледное, с кругами под глазами, но с горящими, живыми глазами. Наконец, решившись, Кейли нажала кнопку. Гудки зазвенели в тишине комнаты, каждый из них отсчитывая секунды, которые казались вечностью. Сердце колотилось в груди, как бешеное. Она даже не понимала, почему так нервничает — они же просто друзья. Просто друзья, которые разговаривают по телефону. Ничего страшного. Ничего особенного. Но когда на другом конце провода ответили, и она услышала его голос — тёплый, чуть хрипловатый со сна, — всё внутри неё перевернулось. — Лепесток? Это ты? — спросил Саймон, и в его голосе звучала надежда. — Да, листик, это я, — ответила Кейли и мягко засмеялась, услышав, как он подавился слюной на том конце провода. — Это не смешно! — возмутился Саймон, но в его голосе слышалась улыбка. — Ты меня чуть не убила! А за это, знаешь ли, сажают на пятнадцать лет! — Пф, всего пятнадцать? — Кейли закатила глаза, хотя он не мог этого видеть. — Ладно, пошутили и хватит. Ты, вроде, просил перезвонить? — Ах да, — голос Саймона стал серьёзнее. — Я хотел пригласить тебя на вечернюю прогулку. — Хорошо, приглашай, — сказала Кейли, и её голос прозвучал так глупо, так радостно, что она сама смутилась. — Кхм… Лепесток, — Саймон запнулся, собираясь с духом. — Пойдёшь со мной вечером гулять? — Я согласна, — ответила Кейли, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди. — Во сколько встретимся? — Давай в половине седьмого. Я подойду к твоему подъезду. — Договорились. — Значит, до встречи? — До встречи, листик, — сказала Кейли и быстро завершила звонок, чтобы он не услышал, как она взвизгнет от восторга. Не выдержав, девушка с восторгом запрыгнула на кровать, словно маленький ребёнок, и, уткнувшись лицом в мягкую подушку, начала тихонько пищать от счастья. Её тело наполнилось легкостью, а сердце стучало в унисон с радостными мыслями. Она не могла сдержать улыбку, чувствуя, как счастье переполняет её, словно солнечные лучи пробиваются сквозь облака после долгой грозы. Немного успокоившись, она подняла голову и взглянула на часы — старые, с деревянным корпусом, которые тикали на стене. Время, казалось, замедлило свой бег. Взглянув на циферблат, она поняла, что у неё есть ещё целых восемь часов до встречи с Саймоном. Восемь часов, которые можно потратить на сборы, на мечты, на предвкушение. Она вышла из комнаты и направилась на кухню, где Мэри сидела за столом, листая в телефоне очередную статью про маньяков. Её красные волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице застыло выражение глубокой сосредоточенности. Кейли улыбнулась — она знала, что подруга никогда не изменится. — Мэри, поможешь мне выбрать одежду? — спросила она, и в её голосе звучала такая надежда, что Мэри не смогла отказать. — Конечно, — ответила та, откладывая телефон. — Только без истерик. И без «мне ничего не идёт». — Я постараюсь. Они провели в комнате Кейли почти час. Гардероб был открыт, вещи летали туда-сюда, создавая на кровати разноцветную гору из свитеров, джинсов, юбок и платьев. Кейли перемерила, кажется, всё, что у неё было, и каждый раз смотрела на Мэри с надеждой, а та качала головой. — Нет. Нет. Тоже нет. Кейли, это же не выпускной. Это просто прогулка. — Но я хочу выглядеть идеально! — простонала Кейли, отбрасывая в сторону очередную кофту. — Ты и так выглядишь идеально, — сказала Мэри, и в её голосе не было ни капли лести. — Просто надень свои новые джинсы. — Эти? — Кейли достала тёмно-серые джинсы-клёш, которые купила на прошлой неделе. — Да. И тот серый свитер — с объёмными рукавами. Кейли надела предложенное и повернулась к зеркалу. Джинсы сидели идеально — подчёркивали талию, удлиняли ноги. Свитер был мягким, уютным, и его цвет делал её розовые волосы ещё более яркими. Она посмотрела на свои кроссовки — чёрные, любимые, разношенные — и кивнула. — Думаю, это оно, — сказала она. — Это оно, — подтвердила Мэри. Кейли подошла к подруге и обняла её — крепко, благодарно. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответила Мэри, обнимая её в ответ. — Иди. Будь счастлива. Кейли кивнула, взяла сумочку и вышла из квартиры. Мэри осталась одна. Она подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу, где Кейли уже садилась в такси. «Будь счастлива,» — повторила она про себя. — «Ты заслужила это больше, чем кто-либо.» Через некоторое время Кейли уже стояла у подъезда, ожидая Саймона. Сердце её колотилось, ладони были влажными, но внутри всё пело. Ровно в половине седьмого он появился — высокий, стройный, с каштановыми волосами, которые слегка вились на ветру. В руках он держал букет ромашек — маленький, скромный, такой же нежный, как и он сам. — Это тебе, — сказал он, протягивая цветы. — Спасибо, — Кейли взяла букет, и её пальцы коснулись его пальцев. От этого прикосновения по телу пробежали мурашки. Они отправились в метро. Ехали недолго — всего несколько остановок. В вагоне было много людей, но Кейли ничего не замечала, кроме Саймона. Его профиль, его улыбка, его голос — всё это было таким родным, таким правильным. Она вдруг подумала, что, может быть, это и есть судьба. Все эти месяцы они сидели в одной аудитории, дышали одним воздухом, жили в одном городе — и только сейчас нашли друг друга. Когда они вышли из метро, небо уже начинало темнеть. День клонился к закату, и воздух стал прохладнее. Они пошли в парк — не в тот, где Кейли гуляла с Аланом, а в другой, поменьше, но более уютный, с узкими тропинками и старыми скамейками. — Ты знаешь, — сказал Саймон, когда они проходили мимо пруда, в котором отражались облака, — я наблюдал за тобой в университете. Долго. Наверное, даже слишком долго. Кейли удивлённо посмотрела на него. — Правда? — Правда, — он смущённо улыбнулся. — Я хотел подойти к тебе сотни раз. Но каждый раз боялся. Боялся, что у тебя есть парень. Что я тебе не понравлюсь. Что ты засмеёшься надо мной. — Я бы не засмеялась, — тихо сказала Кейли. — Теперь я это знаю, — ответил он. — Но тогда… тогда я был трусом. — Ты не трус, — Кейли остановилась и посмотрела ему в глаза. — Ты просто ждал правильного момента. Саймон посмотрел на неё — и в его глазах было столько тепла, столько нежности, что у Кейли перехватило дыхание. Вдруг небо потемнело, и первые крупные капли дождя упали на землю. Они посмотрели наверх — тучи сгустились за считанные минуты, и теперь ливень обещал быть сильным. Не говоря ни слова, Саймон взял Кейли за руку — и они побежали. К его дому, который был совсем рядом. Дождь хлестал по лицам, волосы прилипли к щекам, одежда промокла насквозь, но они смеялись — громко, счастливо, как дети. И этот смех, казалось, заглушал даже гром. Они вбежали в подъезд, остановились, тяжело дыша, и посмотрели друг на друга. Кейли была мокрой, растрёпанной, но Саймон смотрел на неё так, будто она была самой красивой девушкой в мире. — Иди в душ, — сказал он, когда они поднялись в квартиру. — А то заболеешь. Кейли кивнула. Она взяла его одежду — мягкую, пахнущую чем-то родным, — и скрылась в ванной. Когда она вышла, одетая в его толстовку и штаны, Саймон уже ждал её на кухне с двумя кружками горячего чая. — Садись, — сказал он, указывая на стул. Она села, взяла кружку, и тепло разлилось по телу. Они пили чай молча — но это было хорошее молчание, полное понимания и доверия. Потом Саймон отставил кружку и посмотрел на неё серьёзно. — Я у тебя спросить хотел одну вещь, — начал он, слегка смущаясь. — Не хочешь… случайно… прийти посмотреть на моё выступление в университете? Я буду очень рад, если ты придёшь. Кейли посмотрела на него. На его взволнованное лицо, на его светлые глаза, на то, как он теребит край рукава своей кофты. И вдруг она поняла — всё будет хорошо. Не сразу. Не без страхов и сомнений. Но она справится. Потому что рядом с ней теперь есть тот, кто не позволит ей упасть. — Конечно, приду, — сказала она и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Саймона замерло сердце. За окном всё ещё шёл дождь, но в маленькой квартире на окраине Лондона было тепло и уютно. Две чашки чая на столе, мокрая одежда, висящая на батарее, и двое молодых людей, которые только начинали свой путь. Путь, полный надежды и обещаний. И впервые за долгое время Кейли верила — у неё всё получится.