Говорят, под Новый год...

От Авторов       Ядвига встала с трудом, словно все века навалились тяжёлым грузом. Даже крупица зла по весу — больше тонны, а Яга видела, как из них росли целые горы. Как ломались Иваны, как глаза у Василис горели при виде Кощеевых сокровищ…       Вспомнила она и камень на распутье. В ту пору все были людьми. Кóшей — сыном княжеским, наследником своевольным, горячим, злым, жадным до наук и диковин заморских. Ягна — дочкой лесника, ведуньей и травницей, отцовой ягодкой, к ней зверьё без страха и лютости шло, волки и медведи в ногах псами ложились. Ваня — сыном старой вдовы с окраины села. Не от мира сего был: ничего не имея, радовался жизни и всем помогал, не дожидаясь просьбы. Коли видел чью-то нужду, слышал мечту малого дитяти или девки дурной — делал потихоньку или в открытую и благодарности не ждал. Взял его в подмастерья колченогий кузнец сурового нрава, поколачивал для порядка, но Иван науку постигал и всегда улыбался. И сам крепчал, как сталь булатная. Казалось, лишь солнечным светом сыт был.       Кошей, княжеский сын, как-то зверя лесного бил да угодил сгоряча в гиблое болото. Тянула его Ягна слабыми девичьими руками, скользили рученьки по склизлой грязи, а она зачарованно смотрела в бледное жёсткое лицо, в синие смурные глаза, не желающие принять смерть. Болото бы их обоих тогда прибрало… Может, и к лучшему… Да сзади схватили, рванули, аж жаром обожгло! Взвыли духи болотные, не напившись, не наевшись человечьей жертвы. Ягну Иван, как пушинку, на твёрдую землю отнёс, потом дотянулся до княжича, успел сгрести за чёрные кудри, потянул, не дал захлебнуться:       — Руки выпростай!       — Меч княжеский держу! В мече сила! — рычал Кошей, кривясь от боли.       — Тяжёл он от крови! Вот и тянет на дно! Брось! Через силу! Освободи руки… — княжич сверлил взглядом такого же цвета, как свои, глаза, упрямился — да словно в зеркало смотрел.       — Ну и дурак же ты, княжий сын!       Взревел Кошей, руку левую рванул из болота, хоть и крепко держали умертвия — сдюжил. Уж очень проучить хотелось голодранца, вдарить прямо в усмешку… Иван лицом посветлел, велел руку плашмя на топь положить. Сам пригнул к Кошею малое деревце с берега. Спустя время вытянул и княжича, и его меч. Нехотя смерть добычу отдавала. Ягна уже сбегала за чистой водой и ждала нетерпеливо.       Отмывались юноши молча от гнили и зелени болотной. Кошей благодарность глотал, а Ваня лишь насвистывал. Ягна потерялась: оба синеглазые, поджарые, ладные, в плечах и груди широкие, в стане гибкие.       — От одного отца да разных матерей, — шепнула молодая ведунья, поплыв взглядом.       Княжич сверкнул глазами презрительно:       — Мало ли сучек дворовых кобели портят!       — Поди, щенки от дворовых крепче да смекалистее! — засмеялся второй. — Я — Иван, вдовий сын, и к князю в родственники не набиваюсь. Не мути воды, Ягодка. Лучше подай светлости чистую домотканую рубаху, что сама вышивала. Знобит его, как бы хворь не прицепилась.       Ягна рубашку заветную вынула и отвела обоих молодцев в отцову избу. Накормила, напоила отваром из лесных трав, усыпила и любовалась спящими, кудри перебирала тёмные и светлые, всё смотрела, как похожи и одновременно совсем разные. Кошея сердцем выбрала сразу, но Ваня солнцем горел, к нему глазами тянулась.       — Не мечись! — сказал Иван строго. Он первым от дурмана пробудился. — Хорошие у тебя травки. Словно заново родился. Но у любых умений две стороны: светлая и тёмная. Насыплешь чего поболее, то дом и имя своё забудешь? Так, Ягодка? Сердцем к княжичу не прикипай — не пара вы, сама понимаешь. Ворожбой долго не удержишь — не зацветёт любовь, а зачерствеет. Станет сердце чёрным камнем.       Ягна на Ивана замахнулась, а молодой кузнец рассмеялся.       — А коли за тебя пойду, Ваня?       — Рано мне, Ягодка, не созрел! Да и нужен ли тебе такой, как я? Деньги ко мне не липнут, раздаю больше, чем коплю. Правду в глаза говорю да неволю не терплю. Вот когда полюблю горячо, тогда и осяду.       — А полюбишь ли, сокол? — с сомнением спросила Ягна и пригляделась. — Вижу в твоём будущем много детей, да только…       — Хорошо, когда много детворы! — не дал девке договорить Ваня. — Буди своего княжича, пока отец его не осерчал и не прислал сюда слуг, — молодой кузнец покосился на длинный тёмный меч.       Странная сила с тех пор тянула троих друг к другу. Часто ходили вместе по лесу и в ночное — сидеть в чистом поле, когда рядом паслись и всхрапывали кони. Говорили много, обо всём: злился Кошей, мудрила словесами Ягна, веселил и грел Иван. Коли падала с небес звезда, все жадно смотрели, как она летела за горизонт, а казалось, куда-то рядом в похожую на воду высокую траву.       — Я сыщу!       — Нет, я!       Оба парня срывались с места по-ребячьи порывисто, а Ягна ждала, пока набегаются по ниве до одури, исхлещут босы ноги, пропитаются запахом сочной травы, наборются, намеряются удалью… и вернутся с охапками полевых цветов, спящих, но всё ещё ароматных.       — Счастливое было время… — прошептала Ядвига, прикрыла пледами поблескивающего льдом Костю, потом погладила Водяного, Тригорушку-смутьяна, Баюна-задиру. И пошла, хрустя по льдинкам костяной ногой, чуть опираясь на неё и хромая.       Марат стоял, вмёрзший по самую грудь, руками по локоть, но давно окоченевший внутри.       — Снова твой любимый ад, Кошей, — произнесла повзрослевшая на сотню жизней Ягна. — Ну, чего ты теперь ждёшь?       — Северина… можно не ждать, — глухо продавил Марат, сквозь нестерпимые ледяные тиски.       Ядвига провела сухой рукой по лицу.       «…Хорошие у тебя травки. Словно заново родился. Но у любых умений две стороны: светлая и тёмная. Насыплешь чего поболее, так дом и имя своё забудешь? Так, Ягодка?..»       Забыл своё имя Иван, побродил и нашёл камень на перекрёстке трёх дорог. А после — выбрал свой единственный путь. Прямо!       Кошей не долго размышлял — погнал коня верного за властью и богатствами, а Ягна, тоской источенная, преданная, с любовью ненужной, пошла третьей дорогой — где с нелюбимым жить.       Сколько времени, как воды, утекло…       Ягна устало глазами обвела гостей и пошла вдоль столов.       — Полуночницу, значит, отправил. Злыдень… Стоять тебе так веки вечные, а мне — стыть рядом.       Около Ивана замерла — долго смотрела в светлое лицо под ледяной коркой. Человек глаза не закрыл от страха, криком от боли не зашёлся и был очень похож на молодого кузнеца, что пришёл ей когда-то на помощь.       Посох тихо звенел, словно от стука сердечного — спокойно и размеренно.       — Жив ещё Север… стало быть. Значит, есть надежда.       — Разбей ледяную статую! — хрипло прокаркал Марат.       — Не стану! — огрызнулась Ягна сварливо. — Стой и смотри на дело рук своих. Если к полуночи тридцать первого декабря не пробьётся сюда Северин, все встретим свой конец… Разом. А я уж… и не чаяла.       Яга села на ледяную скамейку напротив Вани, подпëрла рукой щеку и очень сильно поверила… Северин       Котёнок шикнул и деранул руку коготками. Я еле глаза расклеил… Такое чувство, что на улице уснул, промёрз до костей так — сердце едва билось. Нахмурился — как пить дать, что-то с Ваней приключилось. Не к тёще на блины поехал, а к самому Кощееву. Если Волк успел хоть наскоро выдать инструкции, то уже стоит истуканом, ведь Марат двойной игры не прощает. А Серый своё слово держал всегда! Да и к Иванам неровно дышит. Волк и меня любил Ваней называть — как бы с усмешкой. Да вот беда, ни хрена не помню — ничего из прошлой жизни до того момента, как новым именем позвала-разбудила Зима-завируха. Лесной олень из сугроба откопал и дотащил на спине до далёкого лесного терема. Там Зима меня приветила с сестрицей Весной. Рассказала, что в непростое место я забрëл и раз сумел сюда попасть, стало быть, и я — не простой человек. Спать мне в эту ночь не пришлось. Заглянул в терем здоровенный синеглазый богатырь, не иначе как сам Белобог, как царь разодетый, говорил величаво, и с ним тепло было, просто. Он принёс мне весть, что дом мой теперь здесь и служба моя — с приходом зимы ворошить снега, чтобы землю покрывали и грели, да смотреть, чтобы морозы не лютовали, реки льдами сковывать да зверей лесных в спячку укладывать, а с наступлением весны в месяц протальник на двадцать второй день благословлять новый год и снова запускать временной круговорот. Древние были времена. До Договора с людьми. До людских просьб и желаний… А я себя человеком и не ощущал: видел зорче, слышал глубже все мысли человеческие, как просили они богов о милостях и простых житейских вещах: плодородной пашни, здоровья детям, долгих лет родителям да корове полного вымени… Я чем мог помогал, научил домовляться с ветрами и метелями, мерить сроки оттепелями и птичьими перелётами, а детворе всё лето мастерил игрушки, потом подкидывал на зимние праздники на завалинки. Лета в моём лесу не было, там царствовала Зимушка. Белобог говорил, что за любой дар следует плата. Моя была — забыть про благодатное лето и жаркое солнце. Не помню, как привык к одиночеству, ведь другой жизни не было. Забыл, не знал, с чем сравнить. Еды у меня было вдоволь, амбар ломился от солений и варений, овощей, пшена и мяса хватало. Самое странное, я никогда не задавался вопросом, откуда это всё появлялось. Весна, забегавшая с приходом протальника, шутила, что люди любят Северина-Морозко и щедры их ему подношения. Воспоминания смахнуло, как паутину с лица… Но случилось — вызверился и добрый Морозко. Перелилась чаша терпения глядеть, как люди стали ожесточаться и черстветь, как стали переступать через законы человеческие и при этом спокойно спать. Потемнели тогда мои глаза, ушла весна из сердца. Потом узнал я, что виной всему был один князь, погнавшись за безграничной властью, богатством несметным и бессмертной жизнью на Земле, выпустил зло в Белый свет.       Котёнок опять пшикнул и сиганул с моего живота. Темнота кругом уплотнялась и словно двигалась. Ёжкина кочерыжка, я же зеркало не перевернул!.. Дождался нового ночного гостя… Гостью… Сделал вид, что сплю, потревожено побурчал и лёг по-другому, да так чтобы руки не стесняло. Лёгкая, как туман, полуночница в белом платье подобралась к дивану. Горели голодным огнём зелёные глаза, стыли без поцелуя гиблые губы ведьмы, сердце в груди не билось. Знал Марат, кого отправить к человеку. Такая обовьëт удавкой и высосет миногой жизненную силу до капли. А ты будешь блаженно умирать, засыпать и даже не поймёшь, что собственное сердце остановилось. Полуночница уловила движение глаз под веками, усмехнулась. Прошли те времена, когда дурочкой была. Взмахнула рукой, пролила из рукава маковые капли и настой дурман-травы, оросила мне лицо. Да не тут-то было! Как же крепенько я её схватил — зашипела, забилась змеёй:       — Да ты ж человеком пахнешь, а кто по сути?!       — Тот, кто ест ведьм на завтрак.       — Кот меня учуял?! — извивалась в сильных руках полуночница. Холодная красота её искажалась, плыла, редели густые волосы, проваливался рот и нос.       — А хоть бы и кот. Сама-то знала, к кому шла? Или шеф не рассказал?       — Сказал главное: без посоха ты смертен! — прошипела ведьма и выпустила когти.       Так я и дал себе попортить шкуру, как помойному коту! Выкрутил руки дурной девке до хруста, услышав, как противно и звонко лопнула кость. Меня пришли убивать, а не в игры играть. Марат перешёл все границы, эта Полуночница сдала его с потрохами. Но сломанная рука не убавила нежити сил. Напротив, девка завизжала как сирена, и извернувшись на меня запрыгнула, крепко обхватив длинными тонкими ногами. В этот момент чёрный котёнок взвился и сиганул ведьме на спину. Не прыгают так котята! Значит, это мелкий лешачок, которого мне заслали в пригляд. Полуночница отвлеклась на котёнка, а я резко оторвал ведьму от себя и отшвырнул к стене.       — Ты страх совсем потеряла, чëртова дура?! Раз бросаешься на меня… Али позабыла, что могу?! Напомнить битву у Калинова моста?       Полуденница мелко заморгала глазами.       — Это не я ослаб без посоха морозильного, а он без меня! Напомни Марату все по сто, что он вмёрзшим в лёд простоял.       — Придёт и наш-ш-ш-ше время! — зашипела ведьма. — Не те Иваны пош-ш-шли! Ещё немного и отдаст он твой посох Кощ-щ-щею.       — Отдаст — значит так тому и быть! Судьба такая! Неужто думаете, что Правь не вмешается, если мир покачнëтся? — вокруг меня сгустилась темнота, я почувствовал, как она прилипает к моей коже. Гнев всегда метит чернотой. Полуденница притихла, и в зелёных глазах появился страх загнанного животного.       — Нет Прави дела до нас… До подземного мира… А люди портятся, гниют помыслы их, каменеют сердца, — заговорила-запричитала демоница, растирая ненавистное старушечье лицо и дёргая себя за редкие патлы волос. — И страхи… страхи остались те же! — теперь ведьма захихикала.       — Убирайся, пока я зеркало не разбил! — рыкнул я зверем. — И Марату передай, что путь в Лукоморье я найду. Пусть самовар ставит!       — Ищи путь, как ветра в поле! — злобно огрызнулась ведьма. — Не сможешь ведь через зеркало по-нашему, тебе ключ и дверь подавай. А без посоха-то никак?       Я промолчал, правда колола глаза. Понял это поздно. С посохом и через мышиный лаз пройду, а вот с голыми руками только… Мысль слишком ярко сверкнула в голове, и щëлкнула полуночницу, как молнией, аж волосья задымились. Нечего лезть мелкой нечисти в раздумья Духа Хранителя! Ведьма заскулила.       — Отпусти… Взглядом держишь…       Я отвёл глаза. Но дрянь опять с визгом бросилась на меня, понимая, что просто так вернуться к Марату не сможет, один исход — в небытие. И я ударил наверняка, шанс всегда давал, да вот ума-то не всем прибавляло. Ведьма тощей мышью плюхнулась на ковёр. А ловкий лешачок тут же вцепился зубами ей в холку и заглотил. Животик доходяжки округлился, глаза-бусины смотрели сонно. Погладил меж ушей своего спасителя. Котёнок коротко мяукнул и уснул.       А я сел за мобильный звонить. Наши юристы по Договору спать не должны, не уверен, спят ли они вообще… Согласен, что из уст Деда Мороза «созвониться» звучит почти сказочно нереально. Но не стоит наивно полагать, что нечи не могут воспользоваться техническими достижениями людей. Если уж положить лапу на патент, то мы первые создали чудо-зеркала и яблочки по блюдечку запустили.       По моему запросу стряпчие подорвались, как на мине, и уже через час прикатили на квартиру с отчëтом и примечаниями нечитаемым шрифтом. Я даже особо не удивился расторопности — важнее дела не сыщется во всех трёх мирах.       Меж тем ведьма, сама того не ожидая, натолкнула меня на светлую и правильную мысль. Ничто не прокачает меня сильнее, чем поток человеческого счастья и участия в общем и важном деле в канун перезапуска года. Суметь бы произвести настройки, едва задевая сознание, чтобы мне не влетело за вмешательство. Это и объединит людей, постепенно теряющих веру, и освятит гиблое место, на котором я чуть не стал удобрением.       Разумеется, вскрылось, что пустырь был приобретён под застройку неким М.Ч.Кощеевым, владельцем сети крупных компаний, ещё три года назад. Но проект почему-то прикрыли. То есть надо было признать, что демарш Маратом планировался не просто тщательно. Три года земля пустыря впитывала как губка человеческое зло, боль и кровь. Пока тёмная сила не начала без труда проникать в утырков, прожигающих жизнь за пивом и куревом. Тогда люди начали не лишь оступаться, а творить беспредел. За последний год криминальная история пустыря разрослась, как гнилое болото. Трупы домашних животных и постоянные ограбления, пассивность правоохранительных органов, которым умело прикрывали рты дачками и шантажом, вандализм и поджоги киосков вокруг. Зло питалось всё изощрённей.       Я читал материалы. Понятно, что Застройщик и не собирался запускать проект в работу, но генеральный подрядчик числился, и в мэрии был согласован документ по части строительно-монтажных работ на объекте, для отвода глаз даже сделали часть фундамента. Помимо фамилий в отчёте обнаружилась фотография генподрядчика, выигравшего тендер на освоение городской территории, и я лишний раз убедился, что мир удивительно тесен. Этот людин совершенно точно был в числе приглашённых гостей на корпоративе, который я отработал вчера, и сидел около тамошнего директора. Оставалось дождаться утра, хотя это было нестерпимо долго. Юристам дал очередное задание проработать договор строительного подряда, отследить работы. Неспящие спецы до утра выяснили, что М.Ч.Кощеев сам приостановил работы без претензий к подрядчику на неопределённый срок. Но телефона офиса генподрядчика уже не существовало. Оставалась одна надежда, что директор деревоперерабатывающего комбината не откажет Дедушке Морозу. Кто не знает, убеждать я умел, мне лучше не врать и не отказывать. Это если настаиваю. Конечно, если ребёнок стишок забудет — Морозко лютовать не станет, а если дядя какой заупрямится…       Дирик перезвонил часов в десять утра после десятка настойчивых попыток наших юристов.       В голосе звенело раздражение и хрипело похмелье. Ведь вечеринки для того проводят по пятницам, чтобы в субботу как следует отоспаться. Я ласковым голосом напомнил, что очень строгий Дед, который не любит слово «нет». Не послал он меня только потому, что я совершенно точно назвал его адрес и цвет резинки на его васильковых трусах.       Клиент начал мелко икать, а я мягко расспрашивать про некоего господина Картунова, его хорошего друга, чью банковскую карту я нечаянно обнаружил среди насованных в карманы визиток.       Мужчина немного растерялся, соображая, стоит ли настолько доверять Деду Морозу, из чего я сделал выводы, что Картунов та ещё тёмная подрядная лошадка. Стараясь быть дружелюбным и спокойным, я объяснил, что для меня будет приятным разнообразием созвониться с растеряхой, сличить номер карты и привезти Картунову пропажу в целости и сохранности.       — Но… — дирик мялся как сдобный пряник, — Демид человек очень занятой и работает с крупными фирмами… Он вряд ли стал бы давать визитку Деду Морозу из третьесортного агентства.       — Ну, в общем, так! — произнёс я, обрубая сомнения. — Если ваш знакомый привык сорить кредитками, то, собственно, извините за беспокойство. Просто сдам карту в банк после праздников.       — Погодите! — истерично вскрикнул директор деревянщиков. — Новый год на носу, вдруг человек останется без средств? Но мне нужны гарантии…       — Даже не начинайте торговаться, а просто будьте хорошим мальчиком и продиктуйте мне номер сотового Картунова! — а никто не обещал, что голос Дедушки Мороза не будет хлестать розгами, да и выбора гладить по голове у меня не было.       Сзади меня кто-то хрипло и насмешливо взрыкнул. Забавно, но, кроме котёнка и юриков, живности в доме не было… С мобильником, греющим ухо, я обернулся. На ковре возлежал Серый Волк, собственной персоной.       — Север, я решил тебя в Яви одного не бросать. Перекинулся в кота, а лешачка заслал к Марату. И что-то мне подсказывает, что очень правильно сделал.       — То-то я удивился, как ведьма хорошо зашла кишланчику! — широко улыбнулся самоназначенному мне в закадычные приятели, словно мы пуд соли вместе съели и Марата с компанией три раза подряд натяну… в смысле победили. Волк кашлянул.       — К мыши сей как раз — получите претензию! Я, кажется, словил несварение. Что там надо употребить от изжоги? — волчище рыгнул и высунул язык. — Травки лечебной зимой не найти. Но кило хорошей колбасы подойдёт, чтобы перебить вкус токсичной ведьмы.       — Там же на полбатона рулон туалетной бумаги, рога и копыта! — хохотнул я.       — А давай своё новогоднее меню Волк составит сам? — Серый опустил морду. Юристы оскалились поддерживая. Я прикрикнул взглядом, чтобы в стаю тут против меня не сбивались.       — Какие у нас планы, Ва… эм, Северин Иванович? Потому как хоть захудалый, но план должен быть!       — Иван жив? Знать бы…       — Сам-то как чуешь? — Волк прищурился.       — Жив, но в большой беде.       — Правильно чуешь. И не только он — вот-вот нарушится равновесие Триглава Миров. И даже сестрица Василиса не в силах будет помочь.       — А если позвать артиллерию поматëрее?       — Хочешь Сварога или Ладу потревожить? Не дури. Сами сдюжим!       — Нет, Серый. Мне надо заручиться помощью Велеса.       — Этот буйный бог тебе зачем? — проворчал Волк и навострил острые уши. — Давно я его не встречал. Давно Велес никому не отвечал. Не радуют его сейчас люди, которых он так любит.       — Как и меня. Все мы в одночасье потеряли веру. И люди в богов, и боги в людей.       — Ну, то не от большого ума! — Волк зевнул. — Расскажи, что задумал. Велес всегда идёт не звериной тропой, а путëм человека, учится и ищет себя. Вот давеча…       — А? — я накинул пытливый взгляд, волк отвернулся.       — Бэ. Ты на слова-то не лови.       — Сам говорил, что Велеса давно не встречал.       — Давно. А следы его часто вижу. Зимой медведь спит.       — Спит медведь, а волк по лесу ходит! — я встал с дивана, притихшие «юрики» даже подобрались и сделали вид, что все в работе. Волк сейчас смотрел по-особому. В зелёных глазах ничего звериного не было, как, впрочем, и никогда. Особый это персонаж сказок. Говорящий огромный волк, который мог в любое живое и бездушное оборотиться. Никогда не знаешь: сожрëт или на спину посадит, помогая спасти мир.       — Картину, что ль, писать собрался? — Волк тоже встал, прогнулся, размял лапы. И резко поднялся на задние. Шкура мелким волосом осыпалась на ковёр, и вот уже сильный, красивый, патлатый мужик с немного резкими чертами лица и едва выступающими клыками смотрел насмешливо и дерзко.       — Давай ищи мне штаны и куртку! — приказал Волк. — А потом потрудись поведать задуманное. Марат — это тебе не Полуночница. По всему видно, он замышлял нехилый переворот в трёх Мирах. Хочет всё отбросить назад в тёмные времена, когда Вера святая была товаром редким. Не ново! А может… — Волк взял у меня из рук трусы и стираные джинсы Вани. — Именно потому, что сейчас люди теряют внутренний огонь, к Кощею вернулась первобытная сила.       — Так поможешь? Велеса отыскать? — спросил я осторожно, словно нащупав одну из верных ручек на двери.       — Сам отыщется, — Серый престранно и многозначительно хмыкнул. К чёрным джинсам потянул чёрную водолазку из предложенных трёх — пижон. — Коли станет никак без него, выскочит, как волк из чащи. Он же единственный, кто может беспрепятственно бродить между Тремя мирами.       — Не один Велес, ты тоже.       — Сравнил попу с перстом! — Волк оскалился. — Я тенью по границам стелюсь, каждый раз испросясь, а он хозяином неспешно переступает. Так-то! Не с нашей волчьей мордой да к пантеону богов пристраиваться! Скромней будем, Ва… Севр.       Пока Волк одевался, устроив из выбора носков целую пантомиму о Ваниных стилистических промахах, я задумался. Велес незримо во всех русских сказках через птиц и зверьё людям и навям помогал. У него даже рыбы говорили, печи сами собой ездили и дубинки лупили пустые головы. Может, прав Серый. Лоскуток к лоскутку — вот и первая одёжка для веры. Поверят все люди разом, что Новый год — это начало перемен, которых нужно ждать без страха, верить в то, что придут и укажут путь в лучшее, в Бога верить, но самим не плошать. Махнёт Велес рукой, и спадëт с глаз пелена. Всегда враг нападал, когда земли да княжества полчились друг на друга, и легко было перебивать всех по одиночке. Так Кощей набрал силу! И воззвали люди к светлым богам, очистили сердца, собрали первый совет и объединились вместе одним кулаком. И вышли против Чернобоговича! Меня тогда в помощь людям отправили. Ох, и серчал Морозко! По тёмным доспехам Кощеевым с хрустом полз иней. Меч его страшный льдом обрастал и к земле тянул…       Я стряхнул древние воспоминания. Сейчас со старым оружием против Марата бесполезно.       — Слово правое и дело верное — вот что разит пуще меча булатного! — Волк обсмотрел себя, заглядывая через плечо, явно довольный. — Прикид, конечно, так се, но выбор невелик.       Не стал его переубеждать — и без того серая морда сиял самодовольством — таких ладно скроенных мужиков давно не делают. Перешёл сразу к делу, минут десять я рассказывал. Волк слушал внимательно, как врач.       Потом вынырнул из напряжённой позы, как из проруби, выдохнул и развалился на диване, как молодой пацан.       — В общем, всё понятно. Закрыть кормушку зла. Свершить вместе доброе дело и встретить Новый год, как встарь, с открытым сердцем и всем миром. Редкий ты сказочник, Мороз Иванович. Так верить в людей надо уметь.       Я загадочно промолчал: сделал вид, что глубоко ушёл в думу. Неужели Серый не видел, как Морозко заново учился верить?