Мой грех под кожей

      В первое мгновение Химавари решила, что у неё ещё и галлюцинации начались, но чем дольше они с Раном смотрели друг на друга — он насмешливо, довольный произведённым эффектом, тем больше понимала — это реальность. Очередная горькая и отвратительная на вкус. За всё время, проведённое в клинике, он был первый, с кем девушке удалось нормально поговорить, не испытывая внутреннего дискомфорта. Камата стремилась испытать это ощущение вновь, и вот пожалуйста — Хайтани её очередной лечащий врач, который будет пытаться вытащить из неё все переживания, вложить в голову правильные догмы и устои, а потом отправить в большой мир жить новой жизнью. И он, в отличие от остальных, не будет с ней церемониться.       Камата ощущала себя так, будто её обухом по голове приложили, а тело сделалось ватным и непослушным. Она чувствовала, что сейчас свалится в обморок от удушающей атмосферы, разлитой в кабинете.       — Спасибо, — раздался голос Рана. Он отвёл взгляд от Химавари, смотря теперь на приведшую её медицинскую сестру. — Дальше мы сами, вы можете идти.       — Вам точно не понадобится помощь?       Камата фыркнула, закатывая глаза. Медсестра, что привела её, смотрела на Рана, как на самое сладкое лакомство в мире, которое хотела сожрать прямо сейчас. А он, поганец, прекрасно это видел, хотя в данной ситуации надо быть уж совсем слепым, чтобы не заметить столь явный намёк.       — Химавари довольно… агрессивна, — с улыбкой заметила хорошенькая медсестра, и Камате захотелось разбить ей лицо в кровь. Злости добавлял не только тот факт, что эта тупая сука обсуждала её так, словно Химавари тут и нет, так ещё и своим внешним видом добавляла девушке новых комплексов.       — А ещё она не глухая и стоит рядом с тобой, — рявкнула Химавари, заметив довольный блеск фиолетовых глаз. Медсестра попятилась.       — С хрупкой девчонкой справлюсь и один. К тому же, как вы помните, существует такое понятие, как врачебная тайна, что хранится между врачом и его пациентом, и вы в данной цепочке — лишнее звено.       Медсестра покрылась красными пятнами, разозлившись, что её заигрывания мало того, что были отклонены, так её ещё и тыкнули лицом в то, что она ведёт себя непрофессионально. Она развернулась на пятках и, громко хлопнув дверью, вышла из помещения.       Они остались наедине.       Химавари ещё при первой встрече поняла, что Хайтани отличается от всех остальных, кого она успела встретить в клинике, но сейчас, когда они были не на открытом пространстве, а в замкнутом помещении, ей стало не по себе под его цепким внимательным взглядом. Ран глаз не отводил, и казалось, что он смотрит в самую душу, без слов вытаскивая наружу все тайны и секреты Химавари. Даже стол, стоящий между ними, не казался хорошим препятствием для отстаивания собственных границ. Они стирались.       — Разочарована? — с ухмылкой спросил он наконец, нарушая своим бархатным голосом тишину, окутавшую их. Поставил локти на стол, соединяя пальцы. Теперь Химавари была видна только верхняя часть его лица — самая нервирующая. Казалось, что от этих глаз нельзя спрятаться, и теперь они будут преследовать её. По-прежнему удивительные и красивые, но сканирующие Химавари похлеще рентгена.       Камата не видела смысла отвечать, продолжая стоять на месте, спрятав руки в карманы толстовки.       — О, так ты снова стала немой, — ухмыльнулся Ран, откровенно издеваясь. — Не страшно, я люблю себя слушать, даже больше, чем остальных.       — Тогда ты выбрал не ту профессию, — Химавари прикусила язык, но было поздно — Хайтани расплылся в довольной улыбке.       — Как приятно знать, что с нашей вчерашней встречи ты не потеряла голос. Присядешь?       Камата упрямо осталась стоять на месте, смотря теперь куда угодно, но только не на Хайтани. Его, казалось, вся ситуация забавляла неимоверно. Причём с ним не прокатывали те приёмы, что действовали на других врачах.       — Мой дорогой подсолнушек, — снова расплылся в улыбке Ран. — Ты хочешь постоять, да? Что же, тогда мне придётся присоединиться, а то как-то невежливо с моей стороны сидеть при столь очаровательной девушке.       Химавари хмурится при этих словах, прикусывая губу, и снова отворачивается, не видя, как Хайтани склоняет голову, внимательно смотря на девушку.       Он встаёт, и Химавари хочется инстинктивно попятиться назад, потому что Ран, обходящий стол, несёт с собой угрозу её зоне комфорта. Камата каким-то шестым чувством понимает, что он не останется стоять у стола — Хайтани встанет вплотную к ней. И точно, Ран подходит непозволительно близко, обдавая девушку своим запахом: он пахнет шоколадом и ветром, обжигающим костром, что опаляет нежные крылья глупым мотылькам, подлетающим слишком близко к открытому пламени.       Ран наклоняется к ней — а разница в росте у них приличная — и сдёргивает с головы Каматы капюшон, от чего по плечам рассыпаются её волосы: спутанные, как жизнь девушки сейчас.       — Здесь, со мной, у тебя не выйдет спрятаться, как бы ты не старалась, — тихо сказал Хайтани. — Ты даже не представляешь, насколько терпеливым я могу быть. Облегчи себе жизнь — не сопротивляйся.       — Или что? — позже она обязательно пожалеет об этом, но сейчас Химавари задирает голову и смотрит прямо Рану в глаза, зная, что это ловушка. — Пытать меня будешь?       — Я знаю множество изощрённых пыток, — без тени улыбки отвечает Ран. — Не вижу проблемы найти что-то и для тебя. Поэтому — да, буду. А теперь сядь.       Девушка смотрит ему в лицо, злясь. Внутри неё идёт борьба, потому что тело хочет подчиниться голосу Хайтани, послушно сесть, зная, что это облегчит всем задачу, но разум и характер сопротивляются; чувствуют угрозу, потому что их хотят сломать, подчинить, а этого нельзя допустить. Один раз Камата уже доверилась другому человеку, и тот разбил её мир в щепки, что больно впились в душу и сердце. Подчиниться сейчас Рану — значит позволить ему вытащить эти занозы; медленно, одну за одной. Это может быть ещё больнее.       Химавари боялась этой боли, словно зверь в лесу, что чувствует приближающийся пожар. Знала — от него нужно бежать.       — Ты зря видишь во мне врага, — говорит Ран своим бархатным голосом, что обволакивает Камату. — Я не хочу причинить тебе новую боль — всего лишь избавить от старой. Она разрушает тебя, неужели тебе не хочется избавиться от этого?       — Я пыталась. Меня вернули.       — Нет, Химавари, — девушка чувствует, как кровь в организме разгоняется, напоминая бурную реку, текущую по венам. Он впервые назвал её по имени, и оно звучало слишком мягко, слишком красиво. Камату назвали в честь самого солнечного цветка, вот только теперь он сгнил, облетая увядшими лепестками под ноги девушки. — Ты попыталась сбежать, а не решить проблему. Знаешь, куда попадает душа самоубийцы после смерти?       Зрачки Каматы расширились. Вот чего она точно не ожидала, так это религиозного урока, который преподнесёт ей Хайтани.       — Седьмой круг Ада, — начал он, мягко подталкивая девушку к кушетке позади неё. — Души самоубийц превращаются в деревья, а их тела терзают гарпии. Вечность, день за днём. Тебе кажется, что ад в твоей жизни происходит прямо сейчас, но поверь мне — это не идёт ни в какое сравнение с тем, что будет ждать тебя в чистилище.       — Я не верю в эту чушь, — Камата неуклюже уселась, чуть вскинув руки вперёд, когда начала терять равновесие, стоило ногам столкнуться с мебелью.       — Серьёзно? — Ран лукаво усмехнулся. — А во что веришь?       — Что после смерти нас ждёт огромное большое ничего.       Хайтани склонил голову набок, смотря на Химавари сверху вниз. Его взгляд — слишком внимательный и острый — Камата чувствовала каждой частичкой своего тела, словно Ран скальпелем резал по живому. Он проникал ей под кожу, растекаясь там ядом, который смешивался с кровью и был повсюду — не избавишься.       — Ты удивишься, солнечная девочка, как много тебе ещё неизвестно об устройстве твоего мира.       — С чего ты взял, что я хочу что-то узнать об этом?       — Ты захочешь, — говорит Ран, и у Химавари бегут мурашки по загривку от его тона. — Поверь мне, после встречи со мной ты захочешь жить и знать всё и обо всём, что тебя окружает.       В ту ночь Ран впервые приснился Камате и больше её не покидал, стоило девушке закрыть глаза. Её сон был наполнен яркими образами, но центральной фигурой оставался Хайтани, объятый темнотой, только фиолетовые глаза ярко светились, словно маяк, дающий надежду не утонуть или не напороться на подводные рифы-проблемы, что непременно утянут на дно. В этом сне у Химавари даже не возникло желания сопротивляться, и она покорно шла к Рану, даже если дорога была усеяна осколками стекла, что ранили ступни. Камата знала, что он — её спасение. ***       Первый их сеанс был странным, наполненный долгими монологами Рана, что действительно любил болтать — слушать себя, как и сказал до этого. Но. Это чёртово «но». В какой-то момент девушка поймала себя на том, что она отвечает на вопросы Хайтани, не о своих проблемах, да он и не настаивал на этом, понимая, что стоит сейчас поднять эту тему, как Камата схлопнется, прячась в своей уютной раковине, но на какие-то отстранённые — да. Девушка по-прежнему видела в Ране врага, что пытался добраться до её внутреннего мира и доломать окончательно, но Хайтани ловко обходил острые углы. И всё же Химавари чувствовала — он медленно, но верно вытягивал из неё то, что ему нужно.       Был спасением во сне и угрозой — наяву.       Когда они встречались в его кабинете — минималистичном, в отличие от остальных пыточных здешних врачей, что стремились приблизить пациента к ощущению, что тот беседует с другом, Камата чувствовала себя в ловушке и раскрывалась даже для ничего не значащих бесед с неохотой. Хайтани был терпеливым, даже слишком, и он всегда — всегда — добивался своего в конечном итоге.       — Улитка, как ты смотришь на то, чтобы прогуляться? — Камата вскинулась, смотря на Рана, что сидел напротив неё. — Помнится, что в нашу первую встречу ты была более дружелюбно настроена. Может, на открытом пространстве тебе станет легче?       Девушка поджала губы, её откровенно бесили прозвища, которыми её наделял Ран, а ему нравилось. Химавари всегда считала, что все психотерапевты и психологи плюс-минус одинаковы в своих подходах к пациенту. Хайтани эту теорию опроверг на корню, потому что он всегда действовал нестандартно. Может, именно поэтому смог проделать трещину в доспехах Каматы? Не сразу, но ему это удалось. Однажды утром, собираясь на очередной сеанс, Химавари вдруг поняла, что ждёт этой встречи.       Самым отвратительным стало то, что девушка начала привязываться к Рану, хотя и продолжала относиться к нему с опаской; грань между врачом и кем-то более близким стиралась медленно, но верно. Химавари полагала, что в любой момент сможет это остановить, потому что… Да тут и причин особо не нужно — она сломанная кукла, блеклая и невзрачная, чего ей теперь ждать от жизни? Но Хайтани, что всё также приходил к ней во снах, сам стал солнцем, и рядом с ним — наяву в том числе — было тепло.       Они вышли из здания и неспешно двинулись вглубь парка, к тому самому пруду, где впервые увиделись; тогда Химавари ещё думала, что Ран очередной пациент клиники. Даже смешно сейчас становилось, что она могла подумать, будто такому, как Хайтани, потребуется помощь. Он шёл рядом, насвистывая какую-то мелодию, засунув руки в карманы брюк, и был абсолютно уверен в том, что весь мир — просто пыль у его ног.       — Что, налюбоваться никак не можешь? — насмешливо спрашивает Ран, и Химавари отворачивается, чувствуя, как к щекам приливает жар. Камату откровенно раздражало, что Хайтани так легко удаётся выводить её на эмоции, тем более на такие… живые? — Да брось, смотреть на то, что нравится, совершенно естественно.       — Да, если это неодушевлённый объект, но человека это может смутить и напрячь.       — Меня не напрягает, — усмехается он, сворачивая к пруду. Камате не остаётся ничего другого, как последовать за Раном. — Ты слишком большое значение уделяешь ощущениям другого человека, когда на первое место должна ставить себя. Свой комфорт, свои прихоти и желания. Миром правят уверенные и наглые люди.       — Простите, Ваше Величество, вам, кажется, корона артерии и вены передавила, — фыркает Химавари, и Хайтани смеётся. Его смех — чистый и громкий — словно горный ручей, льётся так же естественно и красиво. Девушку приводит в замешательство их общение, потому что она не чувствует, что он её врач. Друг? Брат? Слишком свободно и фривольно, на «ты» с первой же встречи.       «Нет», — ехидно шепчет подсознание, обхватывая острыми когтистыми пальцами трепещущее сердце Каматы. — «Ты видишь его совсем не другом!»       Химавари ёжится от этого голоса, что появился вместе со снами. Там, под покровом абсолютной темноты, куда не проникает ни один луч света, Химавари давно покорилась своим демонам, признавая полное и безоговорочное поражение — Ран ей нравится как мужчина, и с этим влечением Камата ничего не может поделать. Или — не хочет. Но стоит ей открыть глаза, взглянуть мельком в зеркало, как происходящее в жарких ночных видениях кажется бредом и глупостью. На Химавари никогда уже не посмотрят как на девушку. Тем более с её багажом ментальных проблем.       — Ты слишком много думаешь, — вдруг раздаётся голос Рана прямо над ухом Каматы. Она дёргается, когда чувствует горячее дыхание на своей щеке, и от него по коже идут мурашки.       — Как ты там оказался? Был же впереди.       — Я же сказал, что ты слишком много думаешь. Из-за этого становишься невнимательной и рассеянной, — Хайтани хитро улыбнулся, а потом взял Химавари за руку и повёл к воде. — А то свалишься ещё в пруд и утонешь.       — Какая радость, — голос чуть охрип, потому что всё мироощущение было сконцентрировано на тёплой ладони Рана, что чувствовал себя, как обычно, в своей стихии. Камата же забывала дышать через раз, стоило его большому пальцу пройтись по её коже, легко поглаживая.       — Ты меня расстроишь. Хочешь, чтобы я испортил одежду и намочил волосы, пока буду вытаскивать тебя из этой огромной лужи?       — Умеешь ты поддержать, — буркнула Химавари.       — Так тебе же это не нужно, — ехидно заметил Ран, поворачиваясь к девушке и расплываясь в улыбке. — Или всё-таки нужно, улитка?       Камата подняла голову, смотря ему в глаза. Она вдруг чётко поняла, что они здесь одни — сейчас было не время общих прогулок, и парк абсолютно пуст. Ей показалось, что её сердце, забившееся галопом, сейчас пробьёт грудную клетку; от этого становилось больно, потому что Химавари думала, что больше никогда не сможет испытать хоть какую-то положительную эмоцию. Однако там, внутри, на огромном пепелище появлялись молодые зелёные ростки, а небо начало светлеть.       — Для чего?       — Чтобы жить, например. Действительно думаешь, что жизнь заканчивается на одном недалёком придурке, который воспользовался тобой? Это сделало тебе больно, но не убило — значит, ты можешь идти дальше, — Хайтани вздыхает. — Послушай, Химавари, ваше общество — блядские потребители, которые хотят только брать, но не отдавать. Редко сейчас встретишь человека, что способен абсолютно искренне отдавать что-то, не прося ничего взамен, но, если уж тебе повезёт такого встретить — в него нужно вцепляться ногами и руками, даже если от этого больно.       — Сомневаюсь, что найду такого, — отвечает девушка, отводя взгляд от лица Рана. Его нахождение рядом вдруг становится ей в тягость, потому что… Потому что она нашла того, в кого хотела бы вцепиться, только вот зачем она ему? Сломанная, некрасивая и безжизненная.       — В чём причина твоей уверенности?       — Ран, посмотри на меня, — вдруг говорит Химавари, едко усмехаясь. — Хорошенько посмотри и ответь мне, кому я такая нужна?       — Какая «такая»?       Химавари захотелось ему врезать. Её временами бесила эта манера Хайтани не отвечать прямо на заданные вопросы. К примеру, она как-то из интереса спросила, когда у него день рождение, и этот поганец, сладко улыбаясь, ответил: «Весной».       Она подсознательно понимала, чего Ран хочет этим добиться, но его уроки были уж слишком жестоки порой. Всё просто — скажи прямо, что тебя волнует, чего ты хочешь. Стань со мной откровенной, и я отвечу тем же. Возможно.       Девушка опустила голову, смотря на их ноги. Даже в обуви можно было заметить контраст: его туфли блестели и сияли новизной, её мягкие тапочки износились и были кое-где испачканы грязью и травой. Химавари усмехнулась, чувствуя огромный ком в груди. Вроде это так легко — озвучить свои мысли вслух, рассказать о том, что тебя волнует и чего ты хочешь. Это же так просто, надо всего лишь рот открыть; если мозг и речевой аппарат функционируют — вообще никаких проблем. Да, никаких, особенно, если сказать это надо человеку, от которого у тебя мурашки по коже и дыхание спирает.       «Да, Ран, никаких проблем. Сейчас, только волосы расчешу!»       Камата касается своего небрежного хвоста, подцепляя пальцами прядь волос; всё ещё приятных на ощупь, но уже не таких ухоженных, как раньше.       — Пустая, — слова даются тяжело, словно их достают из глотки раскалёнными щипцами. — Изломанная, проблемная и…       — И? — Ран ждёт какое-то время, а потом тяжело вздыхает и берёт Химавари за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Какая ещё, солнечная девочка?       Он старается сдержать улыбку, видя, как тяжело ей произнести это последнее слово. Они встретились две недели назад, на этом самом пруду, и Хайтани не составило труда «прочесть» девушку и всё её проблемы. Ран слепым не был и теперь точно знал, что гложет Химавари больше всего, даже её боль от разбитого сердца отходила назад — ей подобрали правильную дозировку препаратов, поэтому вылечить депрессию было делом времени и техники, а их разговоры были больше формальностью, но без них Камата не сможет победить главный комплекс, подаренный этим мудаком.       Химавари смотрит в лицо Рана, жадно впитывая это мгновение в себя, запоминая каждую черту, потому что это первый раз, когда они находятся так близко друг к другу. Она понимает, что врёт самой себе, потому что... может, а главное — хочет снова чувствовать. И чувства её, такие волнующие и сладкие, проявились к самому неподходящему человеку — отношения между врачами и пациентами были под запретом. Когда только Камата узнала об этом правиле, первым порывом было покрутить пальцем у виска, потому что кому вообще в здравом уме захочется каких-то любовных отношений с местными психиатрами?       Ей захочется, и сейчас она понимает это как никогда чётко.       Так же чётко, как и тот факт, что Ран никогда не посмотрит на неё как на девушку. И это её волнует даже больше, чем то, что Химавари боится снова довериться другому человеку, боится предательства до дрожи в кончиках пальцев, боится быть использованной, но соблазн слишком велик. Девушка должна бы забыть об отношениях вообще, с её-то разбитой вдребезги душой, но она не может этого сделать; не может, когда Ран так близко, и Камата чувствует его дыхание на своей коже. Оно сладкое и греховное, слишком соблазнительное.       — Скажи же мне, — Ран склоняется к ней так, что их губы почти соприкасаются. Хайтани читает её как открытую книгу и чувствует, что внутри всё сводит от азарта и желания, а он так давно не чувствовал чего-то подобного к девушкам.       — Я... — она сглатывает и проводит языком по пересохшим губам, замечая, как расширяются зрачки Рана. — Некрасивая.       Вот оно! То самое, чего так ждал Хайтани — возможность подтолкнуть Химавари к чему-то, что навсегда изменит её жизнь, и он ей поможет.       — Глупышка, — усмехается Хайтани, выпрямляясь и еле сдерживаясь, чтобы не начать улыбаться, как безумный. — Кто тебе это сказал?       Обида и разочарование в голубых глазах Каматы — как бальзам и подпитка для самолюбия Рана.       «Давай, рыбка, плыви ко мне!»       — Никто, — отвечает Химавари, чувствуя, как внутри всё снова сковывает толстой коркой льда. На что она вообще рассчитывала сейчас? Что Ран поцелует её, ответит на чувства? Даже звучит как полный бред. — Это было и необязательно после того, что со мной произошло.       — Ты так заблуждаешься, улитка, — усмехается Ран, подводя Камату к краю пруда. — Посмотри на себя.       Они оба садятся на корточки и склоняются над водой, при этом Ран обнимает Камату за талию, чтобы она не свалилась в пруд, решив там всё-таки утопиться. Девушка нехотя переводит взгляд на почти прозрачную гладь, но цепляется не за своё отражение, а за Раново. Он улыбается ей, кивая девушке, мол, смотри на себя. Химавари послушно смотрит на себя, видя всё то же, что и утром: бледная, осунувшаяся и совершенно непривлекательная.       — У тебя красивые глаза, — вдруг раздаётся голос Рана. — Они цвета летнего неба, знаешь? И волосы такие мягкие и длинные, словно серебро трогаешь. Ты мне напоминаешь маленького эльфа — такая же утончённая, миниатюрная и хрупкая, но я знаю, что внутри тебя есть стержень, и он не сломан. Борись же.       Химавари понимает — пропала окончательно, потому что влюбилась в своего лечащего врача, который обнимает её и говорит, что она привлекательная.       Разве может быть эта история со счастливым концом?