Мой грех под кожей

      После того дня у пруда вся жизнь Химавари снова сделала резкий поворот, и случилось это почти сразу же, как рука Рана легла ей на талию. В то мгновение Камата не осознала, но тепло мужской ладони стало катализатором для заторможенных чувств и реакций в теле девушки. Когда Химавари подняла взгляд от собственного отражения в воде на пейзаж вокруг — у неё заболели глаза: настолько ярким ей показался окружающий мир.       Девушка помнила это чувство, что окрашивало всё вокруг радужными цветами; оно было запрятано на самое дно её души, потому что было слишком сладким и запретным. Влюблённость. Та самая, что давала надежду и окрыляла. Камате даже показалось, что она ощущает жжение в районе лопаток и тяжесть за спиной, где снова начинали расправляться крылья.       Но.       «Но» отныне в жизни Химавари будет всегда. Как она могла теперь довериться другому человеку, снова открыть своё сердце и поверить, что её любят? Любят по-настоящему, без игр и лжи, без притворства, чтобы поиметь что-то для своей личной выгоды? История с бывшим мудаком оставила неизгладимый след и огромные, просто гигантские проблемы с доверием. И если худо-бедно наладить общение с Раном девушка смогла, и то — больше с его подачи и стараний, чем исходя из собственного желания, то с остальным она справиться не могла.       Это страшно на самом деле — больше не мочь, а главное — не хотеть доверять людям. Даже в каких-то мелочах, потому что начинаешь задумываться о любой ерунде, сказанной как-то не так или не тем тоном — а вдруг обманывают, хотят воспользоваться или использовать выведанное против тебя. Жизнь превращается в сплошную паранойю. Начинаешь видеть везде тайны и интриги, желание окружающих навредить тебе и обмануть. Снова и снова, по долбанному кругу, из которого нет выхода. Химавари считала, что если когда-нибудь найдётся человек, который решится завоевать её доверие, то ему потребуется огромное количество времени, нервов и сил.       Второе «но» было связано непосредственно с огромной пропастью между ней и Раном. О каких вообще отношениях может идти речь, если это попросту неэтично? Ну, хорошо. Камата могла признаться самой себе, что вопрос этики её заботит в последнюю очередь. Все эти ярлыки, навешанные обществом, она хотела срезать острыми ножницами и разорвать в мелкие клочки. Как ей быть, если глупое влюблённое сердце плевать хотело на то, что Хайтани её лечащий врач? Эту проблему Химавари могла легко перешагнуть.       Эту могла. Да.       Самым главным оставалось другое. Это же было и самым обидным для девушки. Хоть Ран и сказал, что она привлекательная, это совсем не означает, что она нравится ему как девушка. В конце концов, эти разговоры — часть терапии, чтобы вернуть Химавари её уверенность в себе. А может, слова Рана вообще не искренние, и он так говорит только потому, что вынужден это сделать. Это его работа. Это — невозможность Каматы доверять другим людям.       Химавари свернулась в комок на кровати, смотря на тёмный прямоугольник окна. Было давно за полночь, и вся клиника погрузилась в сон. Камате же не спалось, потому что её мозг был перегружен мыслями, которые не давали девушке спокойно уснуть и наконец-то увидеть объект своих фантазий. Хотя смысл, если они встретятся завтра утром, и Химавари снова будет ощущать себя глупой влюблённой дурочкой?       Она вообще была склонна думать, что Хайтани, с его проницательностью, давно её раскусил и теперь просто издевается: то дотронется, как бы совершенно случайно, то заправит за ухо локон волос, при этом специально задевая кончиками пальцев кожу Каматы, от чего внутри девушки расходились сладкие электрические импульсы, а ещё он завёл привычку говорить ей, какая она красивая, и в такие моменты Химавари была готова под землю провалиться. Ран же смеялся, уверяя, что она совершенно очаровательно краснеет.       Правда или ложь?       Этот вопрос Камата задавала себе каждый раз, стоило ей оказаться рядом с Хайтани. Он действительно считает её красивой или врёт, желая побыстрее добиться желаемого результата, чтобы Химавари свалила из клиники, а Ран мог добавить в свой послужной список ещё одного выздоровевшего пациента?       Иногда она ловила на себе его взгляды, когда они сталкивались в коридорах клиники или находились в его кабинете. И смотрел Ран вот совсем не как врач на свою пациентку, но потом внутренний голос — до скрежета противный и бесячий — ехидно вещал Химавари, что она успешно выдаёт желаемое за действительное: «Как такая, как ты, вообще может кому-то понравиться? Всё, для чего ты годна, это пользовать тебя, а потом выкидывать, как истрепавшуюся игрушку. Посмотри на него хорошенько, Химавари. Видишь, какой он? Уверенный в себе, сильный и красивый. Зачем ты ему? Думаешь, не будь это работой Рана, он бы возился с тобой? Не будь смешной. Ты. Никому. Не. Нужна!»       Химавари повернулась на другой бок, до боли стискивая пальцами свои предплечья; она зажмуривает глаза до ярких бликов под веками, чувствуя, как защипало в носу. Вот только слёз ей сейчас и не хватало для полной картины. Если Камата сейчас начнёт реветь, то утром встанет опухшая и ещё более ужасная, чем вообще возможно.       Почему иногда в жизни всё так сложно? Почему просто нельзя быть счастливым с кем-то, кто тебе дорог? Порой ответ слишком очевиден — ты не нравишься этому кому-то, или он спорит на тебя, не подозревая, что своей злой и жестокой игрой убивает в тебе всё светлое и чистое, делая твою жизнь беспросветным мраком, выбраться из которого самостоятельно равносильно одному из подвигов Геракла. Это и чужой-то помощью сложно, самому — практически невозможно.       Химавари всё-таки уснула, беспокойно и на грани сна с реальностью. Ей даже в какой-то момент показалось, что когда она приоткрывала глаза, чтобы лечь поудобнее, в углу увидела Рана, что мягко усмехался. И во сне видела всё то же. Точнее — того же. Ран привычно был объят чернотой, только глаза светились в темноте, и девушка шла к нему, чувствуя, как в груди становится тепло, а тело наполняется лёгкостью и надеждой.       Хайтани раскинул руки в стороны, слегка улыбаясь, и Химавари в очередной раз ощутила трепет от этого. Ей до безумия нравилась его хитрая улыбка, даже если днём девушка убеждала себя в том, что это ложь и Ран бесит её.       Сегодня сон чуть изменился, потому что обычно Камате никогда не удавалось доходить до Хайтани; сколько бы Химавари не пыталась — она не могла дотронуться до Рана. Он оставался близко и далеко одновременно, это заставляло Камату грустно усмехаться днём, когда она вспоминала свои сны. Всё, как в жизни. Ран сейчас ближе всех, при этом бесконечно далёк и недосягаем для девушки. Словно какое-то божество, к которому хочется прикоснуться.       Камата подняла руку, чтобы попытаться дотронуться до Хайтани, и удивлённо вскрикнула, когда Ран неожиданно оказался рядом; он сам обнял Химавари, крепко прижимая к своей груди, и тогда девушка смогла ощутить, какой жар исходит от тела Хайтани. Словно обнимаешь открытое пламя, которое обволакивает тебя со всех сторон, и в нём хочется сгореть.       — Ты могла бы сделать это намного раньше, — шепчет ей Ран на ухо, и от звука его голоса по коже идут мурашки.       — Что сделать?       — Сказать мне прямо, что хочешь коснуться меня, — он улыбается. Камата не видит эту улыбку — чувствует. Внутри неё расцветает сияющая тёплым светом надежда. Это же сон, правда? — Да, милая, просто сон.       Химавари поворачивает голову, смотря на Рана. Взгляд фиолетовых глаз гипнотизирует, вытаскивая наружу все тайные желания и фантазии, что стали посещать девушку всё чаще в последнее время. Она опускает взгляд ниже, смотря на красивые приоткрытые губы, что слегка изгибались в улыбке.       — Давай же, ты не узнаешь, пока не попробуешь, — Хайтани усмехается, а потом медленно проводит языком по своей нижней губе, приглашая.       Сердце бьётся в груди, как сумасшедшее. Камате кажется, что этот стук можно услышать за много километров вокруг, и он выдаёт её волнение с головой. Но при этом, Химавари как никогда хочет сделать то, на что подбивает её Ран.       «Давай же, сделай это, тебе же так этого хочется. Я не оттолкну тебя!»       И когда уже Химавари сдалась, обнимая одной рукой Рана за шею, смешивая их дыхание в одно, её сон резко оборвался, потому что в комнату бесцеремонно вошла та самая медсестра, что открыто подкатывала к Хайтани при пациентке.       — Подъём, твой лечащий врач решил сегодня перенести ваше свидание на пораньше, — она выплюнула это с такой порцией яда в голосе, что Химавари, резко вырванная из сна, ощутила едкие брызги почти на коже. Либо же — это была слюна, не менее ядовитая.       — Что? — не сразу поняла девушка, ещё плавая в остатках сна. — Сколько сейчас времени?       — Восемь утра, вставай. Он велел привести тебя как можно скорее.       Химавари почти свалилась с кровати, запутавшись в одеяле, а пока была в ванной, медсестра громко топала ногой и сопела за дверью, явно раздражённая такой задержкой.       — Что ты всё копаешься? Лучше уже не будет.       «Вот сука», — Химавари дёргается от её слов, внутренне всё же соглашаясь, что да — в её случае, что ни делай, а краше уже не будет в любом случае.       Девушку почти вталкивают в кабинет Рана, захлопывая за её спиной дверь. Камата фыркает, как рассерженная кошка, а потом поднимает голову, встречаясь с хитрым взглядом Хайтани. Ран усмехается, облокотившись о свой стол, и внимательно смотрит на Химавари.       — Выспалась? — интересуется он, склоняя голову набок.       — Нет, — буркнула девушка, поправляя на плече кофту. Она в спешке надела не свою привычную толстовку, и сейчас без капюшона чувствовала себя практически голой. Особенно остро это ощущалось под взглядом Рана: слишком пристальным, въедливым, словно он проникает даже не под кожу, а в самую душу, выискивая там самые тёмные и грязные секреты.       — А ты, я смотрю, в своём лучшем расположении духа, улитка, — Химавари хотелось залепить ему рот скотчем. Её раздражало умение Хайтани одной фразой выводить любого из равновесия; он всегда действовал агрессивно, не заботясь о чувствах других, своих пациентов — особенно. Это Камата прочувствовала на собственной шкуре.       Девушка отвернулась от Рана. Зря. Взгляд тут же зацепился за инородный предмет, которого в кабинете раньше не было. По спине пошли мурашки, а всё тело сковало ужасом.       Зеркало.       Красивое, большое, в изящной позолоченной раме с орнаментом из цветов и дикого винограда. Оно не вписывалось в общую атмосферу кабинета, скорее — ярко выделялось на фоне остальных предметов, притягивая к себе взгляд.       — Нравится? — горячий шёпот обжёг ушную раковину, но Химавари впервые не подумала о том, как близко Ран находится; не смутилась, полностью поглощённая монстром, что висел на стене, издеваясь над ней.       Сам вид зеркала кричал о том, что в нём может отражаться только прекрасное: люди, вещи, явления. И Химавари в этот список не вписывалась совсем, оставаясь блеклой, как пожелтевшая страница в романе, что давно пылится на верхней полке, куда не дотягивается рука.       — Зачем? — голос сел, но Хайтани и без этого знал, что Камата в ужасе. Она сделала шаг назад, упираясь затылком в плечо Рана. Куда угодно, лишь бы не видеть саму себя. Особенно — рядом с Хайтани. Ещё раз увидеть такой контраст — сердце не выдержит.       Тогда, на пруду, Химавари всё-таки больше была сосредоточена на прикосновениях Рана и его словах, на нём самом, чем на отражении в воде. Уже позже она мельком поймала их отражение в оконном стекле, и это было большой ошибкой — продолжить смотреть.       Они были из разных вселенных. Или скорее, Ран был богом, а она — жалким человеком, как вообще они могли оказаться рядом? И дело здесь было даже не во внешнем виде, хотя и от него хотелось вздёрнуться. Хайтани вёл себя так, словно весь мир — пыль у его ног, что не достойна даже взгляда. Он чувствовал себя хозяином везде, куда бы не пошёл. Это притягивало, завораживало и восхищало, но в тоже время… Химавари было тошно и смешно от самой себя, от каких-то глупых фантазий о любви, вообще от самой мысли о том, что Ран обратит на неё своём внимание не как на пациентку. И даже те странные взгляды она легко списала на агрессивную терапию, которая как раз была в стиле Хайтани.       — Хочу, чтобы ты наконец-то рассмотрела себя как следует, — Ран не даёт ей возможности отстраниться, вместо этого он обхватывает плечи Каматы руками — словно в стальной кокон — и подводит ближе к зеркалу. Ухмыляется, когда видит, что Химавари зажмурила глаза. — Солнечная девочка, если мне придётся, то я разожму тебе веки пальцами. Открой глаза сама.       — Нет, — шепчет девушка, цепляясь за предплечья Рана, словно он — то единственное, что помогает ей держаться на плаву. Она чувствует, что её начинает бить крупная дрожь, а стены вокруг давят, желая раздавить Химавари, сломать окончательно — теперь и физически.       — Это просто отражение, милая, — Хайтани наклоняет голову, тихо нашёптывая слова почти на ухо Каматы. Длинные пальцы медленно поглаживают плечи девушки. — Оно не кусается, и это оно должно бояться тебя. Только ты можешь диктовать своему отражению, каким оно должно быть.       Химавари никогда не поймёт, как Рану это удаётся: его слова лились не в уши, а сразу в сознание, создавая эффект того, будто бы девушка сама дошла до этой мысли. Камата распахивает глаза, встречаясь взглядом с Хайтани. Он не улыбается, внимательно смотря в голубые очи.       — Ты смотришь не в то зеркало, — произносит Ран. — Посмотри на себя, Химавари. Давай же, раскрой свои прекрасные глаза, твой разум затуманен, но взгляд — нет. Это твоё подсознание подсовывает тебе мысль, что с тобой что-то не так, что ты не такая. Странная защитная реакция, чтобы больше не подвергать нервную систему таким колоссальным нагрузкам. Но если ты не разобьёшь скорлупу вокруг себя, так и останешься в этой тьме.       — А если я хочу в ней остаться? — слова — ложь, и Камата точно знает, что Ран понимает это. От него невозможно спрятать что-то, на длительный срок уж точно; да и актриса из девушки была весьма посредственная — сейчас точно.       — Если бы хотела, улитка, то не открыла бы глаз. Где-то глубоко внутри тебя всё ещё живёт прежняя Химавари — сильная и дерзкая, и я хочу увидеть её, — Ран отнимает одну руку от плеча девушки и кладёт ей на шею, медленно ведя вверх, пальцы ложатся на нижнюю челюсть, гладят контур. — Посмотри же.       Камата переводит взгляд с лица Хайтани на их отражение. Никогда ещё ей не казалось сходство Рана с дьяволом таким явным. Может, это освещение сыграло с восприятием злую шутку, но именно сейчас фиолетовые глаза светились точно так же, как во снах Химавари. По телу разлилось тепло, расходясь до кончиков пальцев, а на щеках заалел румянец.       — Да, — шепчет Хайтани, склоняясь ещё ниже, так что его губы слегка касаются виска Химавари. — Посмотри на себя, увидь себя по-настоящему, милая. То, что отражается в зеркале сейчас, — маска. Ты совершенно другая.       Камата ощущала себя так, будто её окунули в ведро с ледяной водой, держа там какое-то время, а потом выдернули, и лёгкие больно обожгло кислородом. В зеркале была она и не она одновременно: вместе с румянцем, что придал всему внешнему виду девушки ощущение жизни, появился блеск в голубых глазах, от него изменился взгляд — он стал игривым и дерзким.       Пальцы Рана снова пришли в движение. Слегка надавили на нижнюю губу Химавари, и та стала яркой от прилившей к ней крови. Создавалось впечатление, что Хайтани своими руками вырисовывает Камату заново, передавая ей краски через свою кожу.       — Видишь? — рука касается волос, снимая с них резинку, и светлые пряди рассыпаются по плечам Химавари и груди Хайтани. — Я же говорил, что ты похожа на эльфа.       Дело было не только в росте и миниатюрном телосложении Химавари. Смотря сейчас на себя в зеркало, девушка действительно увидела красоту, и это была её красота, а не Рана, как было обычно. Неужели именно так она выглядела до своей бесполезной депрессии?       Камата склоняет голову набок, всё ещё остро чувствуя пальцы Рана на своём лице. Они мягко поглаживают кожу девушки, и это кажется таким правильным и естественным — как дышать. А может такое впечатление от собственной внешности создавалось именно из-за Рана? Создать сказку и волшебство буквально из воздуха — это он тоже умел, в те моменты, когда не язвил.       — Смотри, вот ты настоящая, — Хайтани усмехается, а потом поворачивает голову Химавари к себе, придерживая за подбородок. Они встречаются взглядами. — Нравится?       — Да, — и это чистая правда. Химавари уже забыла это ощущение, когда смотришь на себя в зеркало и получаешь от этого удовольствие; когда уверена в себе и своей внешности, зная, какой козырь имеешь на руках благодаря удачным генам.       — Тогда продолжим? — хитро улыбается Хайтани. — Это было самым простым, улитка.       — В смысле? — всегда так: стоило Камате решить, что вот сейчас она сделала всё правильно и до конца, как Ран спускал её с небес на землю, заявляя, что это — только начало.       — Ты прекрасна вся, милая, — Ран отходит чуть назад, чтобы окинуть взглядом девушку с ног до головы. Мужчину смешит, когда он видит, как Химавари обнимает себя руками. — Что такое?       — Я не буду этого делать!       — Химавари, — тон Хайтани меняется, как и взгляд. Камата знает, чем это может ей грозить. — Ты же знаешь, что я всегда добиваюсь того, чего хочу, да? Если словами до тебя достучаться не получается, значит — буду делать это действиями.       — Ран, пожалуйста, — Камата чувствует, как глаза увлажняются, и весь мягкий флёр радости от собственного отражения в зеркале — исчезает мгновенно.       — Нет, ты сделаешь это.       Химавари закусывает губу, смотря в — сейчас абсолютно пустые — глаза Рана. Хайтани жесток, и даже если знает о слабости, психологической травме или проблеме никогда не будет действовать более мягко или нежно. Его чужие чувства не заботят вообще — своих пациентов в том числе. Возможно, что это неэтично, непрофессионально, и узнай о методах Рана другие врачи — его бы уволили, но почему-то на все выходки закрывали глаза. В конечном итоге важно только одно — результат.       — Ты же не станешь рвать на мне одежду? — с сомнением произносит Камата, хотя под взглядом Хайтани она уже ощущает себя голой.       — Нет, я придумал кое-что более интересное, — с дьявольской усмешкой произносит Ран, а потом медленно стягивает с плеч белый халат. Глаза Химавари становятся размером с блюдца. — Чтобы всё было честно, улитка. Мы оба окажемся обнажены.       «Нет, не делай этого, Ран! Так барьер в моей голове совсем исчезнет», — однако Камата жадно смотрит на Хайтани, что с хитрой улыбкой ослабляет галстук, а потом снимает его и отбрасывает на кушетку.       — Давай так, милая: я снимаю рубашку, ты — свою кофту, идёт? — согласия он ждать и не думает. Знает, что выбора у Химавари нет. Рядом с ним — никогда.       Во рту пересыхает, а язык внезапно становится как наждачная бумага, что больно царапает мягкое нёбо и щёки. Химавари чувствует, что ей сложно дышать, но это не паническая атака, не страх — возбуждение. Оно отпечатывается не то что на коже, сразу на костях, расплавляя их. Ран перед ней, и ловкие длинные пальцы быстро расправляются с пуговицами на рубашке. Хайтани усмехается, а потом разводит ткань в стороны, с мучительной медлительностью снимая вещь с себя. У Химавари в жизни бы не хватило столько терпения, когда перед ней раздевается тот, о ком она мечтает последние недели.       Ещё одно подтверждение тому, что Ран — существо внеземное. Иначе девушка не может объяснить его абсолютную идеальность, что в лице, что в теле. Он вылеплен как бог. На фоне Рана Адам получил бы комплекс неполноценности. У Хайтани широкий разворот плеч и острые стрелы ключиц, по которым хочется провести языком, всю левую сторону тела занимает большая чёрная татуировка; явно, что парная, она исчезает за поясом брюк, и Камате хочется увидеть весь рисунок целиком. Под светлой кожей перекатываются мышцы каждый раз, как Ран двигается или вдыхает.       «Хочу касаться», — единственная связная мысль в голове Химавари. Да и кто бы на её месте мог устоять против Рана? Полуголый, он стал источником греха катастрофической силы.       Хайтани выпрямляется, а потом подходит к Камате, и та ощущает себя так, будто она зайчишка перед огромным волком, что может перегрызть ей хребет за раз. Мужчина протягивает руку и берёт Химавари за подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза.       — Твоя очередь.       Девушка не может пошевелиться, продолжая стоять на месте, а потом Ран наклоняется. Он оказывается так близко, что их дыхание смешивается, и Химавари сходит с ума от ощущения того, что уже видела это. Ночью, в своём сне.       — Попроси, — шепчет Ран, хотя в кабинете они одни, в полной тишине. Даже странно, потому что из коридора не доносится ни звука. Вакуум.       — Ч-что? — взгляд фиолетовых глаз гипнотизирует, лишает воли к сопротивлению, как и возможности мыслить трезво.       — Я могу помочь, если не можешь сама, — усмехается он, а потом облизывается. Камата этот жест видит будто в замедленной съемке, как влажный язык проводит мокрый след по верхней губе, и его хочется повторить. — Повернись к зеркалу, сам тебя раздену.       Это звучит так… волнующе, что у Химавари внутри всё скручивается от накатившего желания. Только вот она знает, что они вкладывают разный смысл в контекст сказанных Раном слов, а Камате так хотелось бы, чтобы Хайтани раздевал её не из-за странного способа психотерапии, а потому что сгорал бы от страсти точно так же, как и Химавари.       Ран сам разворачивает девушку к зеркалу, обхватывает тонкие запястья и поднимает её руки вверх, а потом — садистски медленно — ведёт пальцами вниз, очерчивая и оглаживая Камату, задерживаясь на плечах, талии и бёдрах. Хайтани поддевает край кофты и резко поднимает вверх, но не снимает до конца. Руки девушки от локтя и до кистей остаются в рукавах; Ран заводит их (руки) Камате за голову, а после — на своё плечо, и Химавари приходится прижаться к нему, чтобы сохранить равновесие. Жар его кожи и дыхание в волосах — самый сильный афродизиак на свете, и Камата находится в сильнейшем наркотическом дурмане.       — Смотри.       Химавари послушно поднимает взгляд к зеркалу. На фоне широкоплечего Рана она выглядит тонкой и ещё более хрупкой, чем есть на самом деле, но… Дыхание спирает, потому что Камата, что так невзлюбила своё тело, вдруг видит в отражении красивую женственную фигуру, и думает, что это обман зрения. Химавари никогда не была такой привлекательной. Казалось, что даже та страшная худоба и торчащие рёбра исчезли, а кожа не натягивалась, как сухой пергамент; она сияла здоровьем и жизнью. Наверняка всему виной было присутствие Хайтани позади.       «Хочешь сказать, что он...Что, магией владеет? Серьёзно? Тебе и правда лечиться надо, только не от депрессии, а от шизофрении с такими мыслями», — бесячий голос из-под сознания брызжет ядом. — «Просто ты сама не замечаешь, как в его присутствии ешь, пока он упражняется в красноречии, чтобы отвлечь тебя!»       — Что ты видишь? — спрашивает Хайтани, и девушка поднимает глаза к его лицу в зеркале, чтобы увидеть то, от чего ей становится безумно жарко, а между ног влажно. Взгляд Рана жадно скользит по телу Химавари, и внутри фиолетовой радужки — жажда, и её нельзя перепутать ни с чем другим. Никогда так чётко и ясно Камата не осознавала, что это не обман зрения, не выдуманная картинка в её голове — это реальность. Казалось, что у Хайтани даже голос стал тише.       — Нас.       Это вырвалось раньше, чем девушка поняла, что именно сказала; сердце в груди трепыхнулось, когда Химавари увидела мягкую усмешку на губах Рана.       — А должна видеть то же самое, что и я — себя, Химавари. Давай же, присмотрись повнимательнее, — Хайтани обхватывает пальцами сразу два тонких запястья, чтобы Камата и не думала опускать руки вниз, в попытке спрятаться. Свободной же рукой Ран медленно очерчивает шею, плечи, талию и живот девушки. — Неужели ты не видишь, как ты прекрасна?       «Вижу, но совсем не в зеркале. Я вижу это в твоих глазах», — взгляд Химавари не отрывается от руки Хайтани, что без какого-либо стеснения скользит по её телу и коже. Ран не показывает — изучает. И Камате хочется, чтобы это не заканчивалось; прикосновения Хайтани слишком нужные, как наркотик. Если он прекратит, то девушка погибнет, увянет в беспросветной тьме, что окружала её.       — Нет, — Химавари говорит это специально, но ей плевать; Ран моментом считывает ложь, улыбаясь.       — Что ж, мы закрепим этот урок, солнечная девочка, — мужчина наклоняет голову, а потом словно молния ударяет в самое сердце Каматы — горячие губы касаются её плеча, оставляя быстрый поцелуй. — Но в другой раз.       Ран умел спускать с небес на землю? Скорее — давал пинка, да такого, что пока будешь падать, переломаешь себе все конечности. Камата ощутила себя брошенной и абсолютно голой, когда Хайтани резко отпрянул и отвернулся, чтобы надеть обратно рубашку. Девушка прижала руки к груди, в жалких попытках закрыть себя, потому что стоило исчезнуть опоре в лице Рана, как собственное отражение в зеркале показалось самым уродливым на свете.       — Одевайся, улитка, иначе нас могут застукать и неправильно понять, — как ни в чём не бывало говорит Ран, затягивая на шее галстук. — Решат ещё, что мы нарушаем правила клиники, тогда меня уволят.       Химавари ощутила, как внутри всё съёживается от обиды и едкой горечи, что разлилась на языке. Она схватила свою кофту, быстро натянула её и бросилась к двери, но успела услышать последнюю фразу Рана, брошенную ей в спину.       — А я бы нарушил его с тобой.       Дверь захлопнулась. ***       — Нет, быть не может, — Камата лежала в своей постели, смотря в окно. Правда, мало что можно было рассмотреть там ночью. — Мне наверняка послышалось, или я не расслышала там «не». Как же, стал бы Ран ради меня правила нарушать.       Химавари была так вымотана сегодняшним сеансом с Хайтани, что после него никуда не выходила из комнаты. Мозг опух от мыслей, но именно это мешало девушке заснуть — новые теории и развития событий так и лезли в сознание, мешая спокойно видеть сны.       Стоило закрыть глаза, как под веками возникал образ Рана без рубашки; Хайтани мягко улыбался и звал Химавари к себе, разводя руки в стороны. Камата так и не поняла, в какой момент оказалась в этом столь реалистичном сне или фальшивой реальности, но Ран уже притянул её к себе, запуская пальцы в волосы на затылке, чтобы Химавари не могла отстраниться.       — Давай продолжим то, что не закончили сегодня, а, солнечная девочка? — горячие губы жадно накрыли рот Каматы.       Слишком сладко, чтобы стать реальностью, но Химавари думает, что у этой истории будет счастливый финал.