Мой грех под кожей

      В первое мгновение Химавари кажется, что всё происходящее — очень реалистичное продолжение её сна; не может же на самом деле произойти такое чудо, что Хайтани обратил на неё внимание в жизни? Вот прямо сейчас. Однако, щеки касаются его волосы, пока Ран целует шею девушки, а плеч — руки, что оставляют в покое спущенные лямки и переходят на талию, мягко поглаживая и уходя на рёбра. Камата смотрит в зеркало, думая, что отражение врёт ей, выдавая желаемое за действительное. Сейчас, при свете дня, девушка чувствует ужасающую волну смущения, что накрывает её с головой и не даёт вырваться наружу её порокам и подлинным чувствам.       — В этом и есть прелесть занятий сексом перед зеркалом, — голос Рана обжигающей вибрацией отдается на тонкой чувствительной коже Химавари, вкупе с влажными поцелуями это ощущается ещё острее и соблазнительнее. — У тебя нет возможности спрятаться от своего партнёра, как и от себя самой — ты увидишь всё в подробностях.       Химавари от такой перспективы приходит в ужас, даже не смотря на то, что в руках Хайтани чувствует себя красивой. Всё это всего лишь игра и притворство, не может Ран желать её по-настоящему. Девушка прикрывает глаза и пытается обнять себя, но попытка успехом не увенчается — Хайтани легко обхватывает её запястья, не давая свести руки на груди. Он усмехается, а потом выпрямляется, с садистским наслаждением наблюдая за лицом Химавари в зеркале. Даже в мешковатой невзрачной одежде она умудрялась оставаться прекрасной и нежной, источающей свет и тепло, как цветок в честь которого получила имя. Ран этот цветок хотел сорвать, присвоить себе, и мужчина точно знал, что пока не добьётся намеченной цели — Камату в покое не оставит. Ему мало завладеть её телом, Хайтани хочет получить абсолютно всё: и сердце, и душу.       — О, нет-нет, мой цветочек, ты зря стараешься, — Ран прижимается вплотную к Химавари, давая ей возможность прочувствовать всю серьёзность своих намерений. Голубые глаза распахиваются, немедля попадая в плен фиолетового взгляда, что гипнотизирует Камату. — Я хочу тебя и получу, ты знаешь это. Я всегда получаю то, что хочу.       Химавари чувствует, как её разум медленно заволакивает возбуждение и любопытство. Сама девушка всё ещё остаётся в чёрном облаке ужаса от перспективы увидеть себя обнажённой рядом с Хайтани при свете дня, но в глубине души Камата знает — она сделает это. Хотя бы по той причине, что готова на что угодно — лишь бы Ран остался с ней. Химавари, не отрывая взгляда от лица Хайтани, впервые с такой чёткостью осознаёт, что любит его; что снова позволила этим чувствам разрастись в своём сердце и теле. Девушка ощущает, как Ран подчиняет её себе, оплетая мысли и желания самим собой; он — единственно важный в жизни Химавари, а если это так, то почему бы не пойти у него на поводу?       Хайтани усмехается, будто способен мысли читать. Его пальцы разжимаются, давая свободу рукам Каматы, и девушка не спешит прикрыть себя, хотя очень хочет это сделать. Они оба знают — защитная скорлупа почти разрушена, ещё совсем немного, и Химавари сдастся на милость победителю, а пока можно и оставить ей мнимое чувство свободы.       — Умница, — горячее дыхание на макушке будоражит. Всё сейчас кажется намного острее и ярче, чем во сне. Химавари ощущает тепло, исходящее от тела Рана, что стоит вплотную к ней, рисуя пальцами узоры на её бёдрах, спрятанных под тканью широких штанов. — Мне нравится твоя кожа — такая нежная, неиспорченная. Хочу искусать её, оставить свои следы.       Химавари не успевает подыскать подходящий ответ на эту реплику, а ей в шею жадно впиваются зубы Рана, оставляя кровоподтёк, который мужчина начинает немедля зализывать. Девушка глухо стонет, зажимая рот ладонью, чтобы их никто не услышал. Этот Хайтани отличался от того, что был в её сне: более резкий, эгоистичный и напористый. С другой стороны, Камата понимала — он знал о её чувствах, так зачем миндальничать? Так было даже лучше, потому что девушка сразу могла увидеть настоящего Рана, со всеми пороками и скелетами в шкафу.       Череда болезненных жарких поцелуев обрушилась на плечи, ключицы и шею девушки, а после Хайтани развернул её на время к себе лицом, смотря голодными потемневшими глазами. Мужчина взял руки девушки в свои и положил к себе плечи, всё ещё скрытые рубашкой. Ран наклонился, так что их с Химавари лица оказались на одном уровне.       — Долго об этом мечтала? — нагло усмехнулся Хайтани, обнимая девушку за талию, вторая рука беззастенчиво сжала ягодицу Каматы. Их тела оказались прижаты друг к другу; прижаты так тесно, что не осталась ни малейшего пространства, словно они стали одним целым.       Химавари ощущает себя кроликом перед опасной и смертоносной змеёй; девушка знает, что в этой схватке победителем ей не выйти, да и не хочется. Камату раздражает собственная нерешительность и страх того, что Ран оттолкнёт её, не желая иметь дело со смущающейся девчонкой, что боится снова доверять другим людям — другим мужчинам. Девушке очень хотелось бы сейчас стать собой из сна, которая не боялась.       — Д-да, — еле слышно, почти шёпотом; из-за бешеного стука крови в ушах, Камате вообще показалось, что она сказала это про себя, и Хайтани не услышал, но по довольному оскалу, что появился на лице мужчины, девушка поняла — её опасения напрасны.       Ран ведёт горячей ладонью вверх, от пояснице к лопаткам, цепляя пальцами застёжку от бюстгальтера, что, по его мнению, был лишним в данной ситуации. Его веселил шикарный румянец на щеках Химавари, как и весь её вид — смущённого испуганного котёнка. Вторая рука ложится на подбородок Каматы, поглаживая большим пальцем раскрасневшиеся губы — медленно и чувственно. Хайтани встречается с девушкой взглядом; он осознаёт, что если заставит её силой, то от этого исчезнет всё удовольствие, а Камата начнёт его бояться, хотя и продолжит испытывать влечение. Он точно знает, что Химавари хочет его, желает всем своим нутром, но эта рана, заноза, застрявшая глубоко в груди не даёт ей избавиться от внутренних комплексов, привитых ей каким-то дауном, что дальше своего носа не видел. Тело — всего лишь оболочка, её можно изменить, а вот душа… Вот настоящее сокровище, завладеть которым не так уж и легко. Камата свою прятала, как и сердце, но Хайтани знал — ему она их отдаст, надо только найти правильный подход.       — Ты нравишься мне, Химавари, — тихо произносит Ран, смотря в чистые голубые глаза. Невинность Каматы — её главный козырь против пороков самого Хайтани, и он не может противиться, желая присвоить девушку себе.       Зрачки расширяются, заполняя собой голубой хрусталик, что становится тонкой каймой вокруг чёрных провалов. Девушке кажется, что она ослышалась; что слова, слетевшие с губ Рана, всего лишь игра воображения. Как она может нравится кому-то хоть отдалённо похожему на Хайтани? С его-то идеальностью и неотразимостью.       — Перестань, Химавари, — Ран кладёт обе руки на щёки девушки, мягко поглаживая высокие скулы. — Ты прекрасна, я от тебя с ума схожу, как ты не понимаешь этого? Думаешь, я пошёл бы на эту авантюру — быть разоблаченным, рискуя потерять работу, если бы ничего не испытывал к тебе? За пределами клиники полно желающих оказаться в моей постели, но я хочу тебя.       Всё тело пронзает дрожь, а по коже бегут мурашки, пока Камата, как заворожённая, слушает Рана. Его голос напоминает ей сейчас мягкое течение воды, что обволакивает, подобно нежнейшей вуали; пение соловьёв ранним утром в лесу; тёплое пламя костра, что согревает. Химавари с восхищением и удивлением слышит в голосе искренность и едва уловимые нотки волнения, будто бы Ран сомневался в реакции девушки. Разве могла она не ответить на его чувства, если уже отдала ему своё сердце, просто он ещё не знает этого?       — Заставь меня поверить в это, Ран, — произносит Камата, касаясь пальцами воротника его рубашки, подбираясь к пуговицам у горла. — Я хочу снова знать, что действительно красива, что могу нравиться тебе.       Хайтани усмехается, потому что понимает — победил окончательно. Химавари сама отдала ему власть над собой, позволяя творить всё, что Рану вздумается.       — Раздень меня, — просит мужчина, убирая руки от девушки. Он выпрямляется и ждёт; следит, как хищник — цепко и внимательно — за действиями своей маленькой очаровательной жертвы. Рану нравится её смущение и то, как Камата преодолевает его, как темнеют её глаза, становясь грозовым небом в летний день — дотронься, и кожу пронзит высоковольтный разряд, доходящий до самых костей.       Возможность раздеть кого-то, кто больше похож на бога, чем на человека, вряд ли выпадает каждому смертному, Химавари же отчего-то повезло, и она вытянула золотой билет. После всего произошедшего с ней, девушка и думать не смела, что когда-нибудь сможет снова касаться мужчину таким образом — избавлять его от одежды. Камата усмехнулась, ощущая себя так, будто подарок разворачивает, избавляя его от красивой упаковки, чтобы ещё раз убедиться — сам подарок в миллион раз роскошнее всего, что она видела за всю свою жизнь. Нет, Ран не Бог, он сам Дьявол, потому что его красота была опасной, запретной, она отравляла Химавари, как яд. Вот только противоядие девушка пить не хотела; Камата хотела захлебнуться в этой сладкой отраве, чтобы она текла вместо крови в её теле.       Мелкие белые пуговицы, казалось, сами вылетали из узких петель, обнажая своего владельца. Тонкая ткань разошлась в стороны, демонстрируя идеальное во всех смыслах тело. Химавари спустила рубашку с плеч Рана, оставляя ту висеть на сгибах локтей, но сам Хайтани сразу же снял её полностью, откидывая на свой стол. Девушка возвела взгляд к плечам мужчины, жадно рассматривая. Она подняла руку, касаясь чёрных мазков татуировки на левой стороне тела Рана, повторяя пальцами затейливый рисунок, что начинался от плеча и уходил за пояс брюк.       — Я набил её, когда мне было тринадцать лет, — Ран следит за выражением лица Химавари, и его самолюбие зашкаливает от влюблённого взгляда девушки, что осторожно касается рисунка на коже Хайтани, будто он хрустальная ваза и слишком сильное нажатие может навредить Рану. Вот только всё тело Хайтани — стальные пруты вместо мышц и фасций, титан — его скелет. Он знает, что идеален.       — Что она означает? — Камата почему-то не решается задать вопрос о том, что татуировка парная и кто носитель второй половины.       — Мою власть, — снисходительно отвечает Хайтани. — Моя очередь.       Горячие губы — пламя в аду холоднее — касаются рта Химавари, утягивая в новый глубокий поцелуй, закрепляющий права Рана на девушку, что льнёт к мужчине, ища защиту и ласку в этих объятиях. В тесном кольце его рук слишком тепло и правильно, будто бы Камата всегда должна быть здесь, тая от властных движений языка Рана в своём рту. Он целует не нежно — резко и страстно, будто пытается выпить Химавари досуха, подчинить её себе, растормошить, чтобы девушка сбросила этот ненужный груз стыда и комплексов. Они всё ещё висели, подобно якорной цепи, на тонких запястьях.       Камата обнимает Хайтани за шею, запуская пальцы в волосы на затылке мужчины и легко перебирает густые пряди, слегка задевая кожу ногтями. Она готова растечься тёплой карамелью по его телу, лишь бы быть ещё ближе. Камате кажется, что чем дольше Ран целует её, тем больше она пьянеет от этого, чувствуя, как тело наливается желание, что концентрируются внизу живота — между ног влажно и горячо. Тело требует Хайтани, и сопротивляться этому невозможно.       Большие ладони ложатся на ягодицы — рывок. Ран подхватывает девушку на руки, и она оплетает ногами мужскую талию, чувствуя член Хайтани, что прижимается к её промежности. Удивительное чувство разливается в груди, будто цветок распускается, испуская вокруг себя сладкий соблазнительный аромат — Ран ярко демонстрирует своё желание обладать Химавари прямо здесь и сейчас, и то, что это происходит не во сне, а наяву — сносит девушке голову; она глухо стонет в губы Хайтани, что запечатывают этот стон между их языков.       Оставив позади чувство смущения, Камата вдруг осознаёт, что их могут поймать, но вот странность — вместо страха чувствует азарт и запретность всего происходящего, которая окутывает их странную пару, делая всё ярче, насыщеннее. Теперь её и Рана будет объединять общая тайна, их сладкий секрет, который сблизит их куда больше, чем если бы они встретились за пределами клиники.       Ран прекращает терзать губы Химавари, опускаясь на тонкую шею, где багровым пятном цвёл его укус; глядя на эту яркую отметку, украшавшую кожу девушки, Хайтани испытывает удовлетворение, а вместе с ним — голод. Его раздражало слишком «чистое» тело Химавари: такая правильная и невинная, хотелось осквернить её, заразить своими пороками, смывая из сознания девушки тупые устаревшие устои, которым там не место. Рамки и запреты придумали глупые ограниченные люди, которые не умели получать удовольствие от жизни, что и без того коротка у человеческого рода. На счастье самой Химавари, её нашёл Ран, и уж он сумеет показать ей всю прелесть их новых взаимоотношений.       Одной рукой обхватив бёдра девушки, чтобы не соскользнула вниз, другой Ран ловко расстёгивает застёжку лифчика — в таких делах он мастер. Белые лямки сползают с плеч Каматы, оголяя небольшую аккуратную грудь с нежно-розовыми сосками, что напоминают два бутона роз, завораживающих своей красотой. Влажные голодные поцелуи оставляют свой след на ключицах и плечах, медленно спускаясь вниз.       — Выгнись, — просит Ран, прикусывая кожу девушки, оставляя после своих зубов новое покраснение — оно ноет, отдаваясь приятной истомой в теле Химавари. Камата делает так, как хочет Ран, легко скидывая бюстгальтер на пол; слышит лёгкий смешок, сквозивший одобрением. — Видишь, ты уже понимаешь мои желания без слов.       Хайтани какое-то время любуется Химавари, думая, что она великолепно смотрится с его засосами и укусами на теле; они украшают её лучше любых побрякушек, напоминая рубины и гранаты, хаотично разбросанные по светлой коже. Ран накрывает губами розовые соски, играя с каждым поочередно; обводит их языком, прикусывает и слегка оттягивает; по хребту идут мурашки, когда мужчина слышит сдавленные стоны Каматы — они кажутся ему ещё слаще, чем было до этого.       Под покровом ночи легче носить маску и быть кем-то другим, но при свете дня сделать это почти невозможно. Химавари уж точно; она была для Хайтани открытой книгой, которую он хотел прочесть залпом, а потом перечитывать ещё и ещё, находя что-то новое. Ран толкнулся бёдрами вперёд, имитируя проникновение, и Камата выгнулась сильнее, а потом подняла голову, встречаясь с мужчиной взглядом. Глаза девушки потемнели, а на дне чёрных зрачков плескалось дикое возбуждение, что затмило здравый смысл и совесть, отбрасывая их прочь, как мусор. Хайтани усмехнулся, а потом притянул Химавари к себе, целуя.       Девушка теснее прижалась к мужчине, обнимая за шею. Быть с ним кожа к коже — что-то фантастическое. В её ночных фантазиях и вчерашнем сне всё ощущалось не так ярко, не так живо, как сейчас, но вот перед девушкой Ран из плоти и крови, глубоко целующий её; Камата чувствует, как он трётся об неё, и становится почти больно, потому что Химавари хочет ощутить Хайтани внутри себя.       — Хорошая девочка, — шепчет Ран, а потом отходит к своему столу, бесцеремонно сбрасывая с него все вещи. Мужчина усаживает на нагретую солнцем поверхность Химавари, продолжая целовать. Он кладёт пальцы на резинку штанов, цепляя вместе с ней и бельё, а потом резко стягивает вниз, оставляя девушку полностью обнажённой, если не считать белых носков. И — блять — этот элемент одежды делает Химавари одновременно и невинной, и самой развратной на свете, потому что она, ещё опьянённая поцелуями Рана, не осознаёт, что полностью голая.       Девушка медленно облизывается, смотря на Хайтани влажными похотливыми глазами, в которых тлеют красные угли жажды; потушить этот разгорающийся пожар может только Ран, и он знает, как лучше это сделать.       Мужчина, ухмыляясь, кладёт ладони на колени Каматы, неспешно ведя ими к своду бёдер, и чем ближе подбирается к заветной цели, тем шире разводит ноги Химавари в стороны, откровенно любуясь тем, как девушка течёт. Ран вклинивается торсом меж женских коленей, не давая возможности закрыться от себя; касается большим пальцем клитора Каматы, и она вскрикивает от резкого всплеска наслаждения, что мощным импульсом прошёлся по телу, заставляя все нервные окончания сойти с ума.       — Тише, милая, ты же не хочешь, чтобы нас застукали? — интересуется Ран, склоняясь к Камате. Они встречаются взглядами. — Тебе нужен кляп?       Хайтани расстёгивает свой ремень, вытягивает его из шлёвок и подносит ко рту Каматы.       — Кусай каждый раз, как захочешь застонать, — конец кожаного кляпа оказывается между покрасневших губ, и белые зубы вцепляются в него. — Умница. Учти, если издашь хоть малейший звук — я прекращу.       Хайтани доставляет удовольствие видеть свирепый огонёк в глазах Химавари, когда он сообщает, что может прекратить. Если бы не тот идиот, привившей девушке комплексы, Ран бы мог намного быстрее сделать из неё идеальную чувственную любовницу, но с другой стороны — её неопытность заводили его не меньше. Ран склоняется ниже, опаляя своим дыханием шею Химавари; смотрит, как девушка откидывает назад голову, давая ему место для манёвра, оголяя беззащитную шею и грудь. Умопомрачительная картина, способная соперничать с шедеврами в мировых музеях. Где все те творцы, отдавшие самое главное за свой талант, принёсший им славу? Вот что достойно быть увековеченным. Хайтани проводит языком по красивым ключицам, смакуя вкус кожи Каматы во рту; спускается короткими влажными поцелуями по хрупкому телу, встаёт на колени меж разведённых ног Химавари. Вот его алтарь, его вера, которую Ран хотел бы проповедовать.       Камата смыкает зубы на ремне, когда чувствует, как Хайтани легонько касается её клитора языком, а потом дует на него — контраст холода и тепла сводит с ума, и девушка выгибается на столе Рана, сжимая руки в кулаки. Кажется, мужчине придётся покупать себе новый ремень, потому что если он продолжит в том же духе, то следы зубов Каматы отпечатаются на дорогой коже. Химавари кажется, что между ног разгорается пожар, стоит Рану начать ласкать её — точнее дразнить. Его движения на грани осязания, но кажутся такими полными и глубокими, что тело сводит судорогой. Мужчина скользит языком у самого края, слегка задевая чувствительную плоть зубами, посасывает; нежно гладить пальцами половые губы, собирая естественную смазку с тонкой кожи, а затем вставляет один внутрь. Химавари чувствует, как из глаз брызнули слёзы — ей мало, хочется больше, чаще и глубже; хочется именно того, чего Ран не даёт, продолжая дразнить.       Вкус кожи отпечатывается на языке, пока Камата сжимает зубы на ремне. Тонкие пальцы впиваются в столешницу с такой силой, что белеют костяшки; если бы Хайтани не удерживал Химавари рукой за бедро, то девушка уже выгнулась бы дугой. Её тело стало сплошным нервов, натянутым как струна, что могла порваться в любой момент от малейшего движения горячего языка или пальцев, трахающих её. Камата не понимала, как Рану удаётся сделать так, чтобы она буквально сходила с ума, прося большего без слов, чтобы бесконечно сгорала и возрождалась в обжигающем пламени похоти, как феникс. Из глаз брызнули слёзы, когда Ран особенно сильно надавил на клитор; по измученному требующему телу прошлась жаркая волна, от которой все волосы встали дыбом, а пальцы на ногах поджались. Химавари была почти на грани — явь оказалась куда ярче и приятнее, чем любое сновидение. Оргазм был так близко, уже касаясь сознания девушки, но у Хайтани были свои планы.       Ран усмехается, понимая, что ему удалось распалить Химавари настолько, что она будет готова на что угодно, лишь бы он позволил ей кончить. Мужчина последний раз обводит языком чувствительный пучок нервов и поднимается с колен, бесцеремонно сдергивает опьянённую Камату со своего стола и разворачивает к себе спиной. Она недовольно стонет, оставляя на гладкой поверхности ремень мужчины.       — Посмотри, — его руки крепко держат девушку за бёдра, пока сам Ран прижимается пахом к её ягодицам. Химавари поднимает взгляд к зеркалу, встречаясь с хитрыми глазами Хайтани. Он медленно скользит языком по своим губам, слизывая смазку; проводит ладонью по узкой спине, заставляя девушку нагнуться вперёд. Химавари опирается о спинку стула, выгибаясь. В отражении она видит не себя, там отражается совсем другая девушка: с безумным взглядом, аллеющими щеками, растрёпанными волосами и абсолютно обнажённая. Незнакомка не стесняется своей наготы, наоборот — это её оружие, как и весь вид, удивительно влекущий к себе, словно к запретному плоду.       Хайтани совершает поступательное движение бёдрами, пачкая брюки в смазке Химавари, но чистота одежды — последнее, что его интересует. Ран склоняет голову на бок, любуясь делом рук своих. Вот настоящая Камата, которую он так хотел увидеть: жаждущая, раскованная и вожделеющая.       Химавари с опасным огоньком в голубых глазах следит за тем, как Хайтани расстёгивает брюки, что множеством складом падают вниз около длинных ног. Он избавляется от обуви и отбрасывает назад мешающую ткань; всем телом прижимается к Камате, кладя ладонь девушке на рот, чтобы заглушить стон восторга. Да, ему и самому нравится быть с ней кожа к коже, тереться о Химавари, размазывая головкой члена обильную смазку по половым губам, дразнить и себя, и девушку. Камата уже не стонет — рычит, как дикое животное.       — Мне нравится видеть тебя такой, — говорит Ран, а потом обхватывает ладонью тонкую шею, заставляя девушку застыть в своих тесных объятиях. Хайтани разводит коленом ноги девушки шире, а потом приставляет член ко входу, слегка проникая внутрь. Всё тело прошибает ток — Химавари чертовски горячая и узкая. Девушка толкается бёдрами назад, пытаясь насадиться на член мужчины, но Ран одёргивает её. — Терпение, детка, я трахну тебя в любом случае.       — Ты — Дьявол, — шипит Химавари, чувствуя, что сейчас просто взорвётся, если Ран продолжит дразнить её. Хайтани улыбается, а потом склоняется к ней, усиливая хватку на шее.       — Во плоти, — резкий толчок, ладонь перемещается на рот Химавари, глуша громкий крик. Ран откидывает голову назад, ощущая, какая Камата узкая и тесная; так хорошо, что хочется продлить это первое мгновение единения. — Смотри в зеркало.       И Химавари послушно смотрела, хотя и хотела бы закрыть глаза, целиком и полностью отдаваясь своим ощущениям. Ран двигался сильно и часто, вбиваясь в девушку, сжимал пальцы на женских бёдрах, где после обязательно останутся следы. Камата закусила губу, любуясь идеальными изгибами тела Хайтани, думая, что нельзя человеку быть таким безупречным, таким внеземным и абсолютно потрясающим.       По организму расползалось наслаждение, заполняя собой каждую клетку тела; сладкие импульсы почти свели с ума все нервные окончания, что могли сгореть от сенсорной перегрузки, но ни Ран, ни Химавари останавливаться не собирались. За стеной сновал персонал и пациенты, и никто из них не догадывался чем сейчас занимался один из лечащих врачей со своей подопечной; какую агрессивную и порочную практику применял, желая добиться положительного результата.       Ран встретился глазами с Химавари, улыбнулся, а потом собрал в кулак копну её волос, открывая вид на тело девушки. Ему нравилось наблюдать за выражением её лица, когда Камата видела саму себя в отражении. Хайтани обхватывает ладонью внутреннюю поверхность бедра девушки и поднимает ногу Химавари так, чтобы она могла видеть, как Ран трахает её, как его член глубоко проникает в тело девушки. Хайтани оставляет волосы Каматы и кладёт пальцы на клитор, массируя его и играя с Химавари. Ему доставляет удовольствие видеть муку на её лице, потому что она не может застонать так громко, как ей хотелось бы; но мужчине нравится чувствовать, как девушка сжимает его, как двигается ему навстречу, эгоистично стремясь получить разрядку.       — Я дам тебе кончить, на этот раз, — усмехается Ран, усиливая частоту толчков. — Но в следующий раз пощады не жди.       Мужчина закрывает Химавари рот ладонью, прижимается к ней всем телом и продолжает ласкать капризный клитор, слушая глухие стоны, вибрацией отдающие в его кожу. Ран чувствует, как Камата начинает сжиматься на нём чаще, а потом запрокидывает голову, упираясь затылком в его плечо. На нежных щеках виднеются дорожки от слёз, и горячий язык проходится по ним, слизывая солёную влагу.       — Кончай, — шепчет Хайтани, и Камата сильно кусает его ладонь, потому что тело обхватывает ослепительная волна, от которой узел внизу живота наконец-то распускается. Химавари часто дышит, ощущая сладкую пульсацию, а потом что-то горячее начинает стекать по её бёдрам — Ран кончает вслед за ней.       Они стоят какое-то время в полной тишине, окутанные послеоргазменной негой, а потом Хайтани подхватывает девушки на руки и валится вместе с ней на мягкую кушетку у стены.       — А ты знаешь, — задумчиво говорит Камата, рассеянно поглаживая затылок Хайтани, что положил голову на грудь девушки. — Хороший метод терапии. Действенный.       — Уже втянулась? — ехидно замечает Ран.       — Да, думаю стоит повторить его.       — Не переживай, Химавари, мы повторим его не один раз, — мужчина оставляет лёгкий поцелуй на груди девушки. — И не только его.       — Ты со всеми пациентками практикуешь подобное? — Ран привстаёт, опираясь на свой локоть, смотрит в лицо Химавари: со щек исчезла болезненная бледность, заменяясь нежно-розовым румянцем, а голубые глаза блестели, но скрыть ревность за насмешкой у Каматы не получалось. Для Хайтани она всегда будет открытой книгой.       — Ты такая милая, когда ревнуешь, — говорит Ран, ласково касаясь лица Химавари пальцами. — Но почему только с пациентками? И с пациентами тоже.       Камата смотрит на него пару секунд, а потом прыскает и смеётся, не видя, как жадно Хайтани впитывает этот звук, будто энергию из него черпает. Он прикрывает глаза, склоняется ниже и наслаждается. Ран почти у цели, и от предвкушения у него всё нутро сводит. ***       С того дня чёрная депрессивная полоса в жизни Химавари начала исчезать, стремительно заменяясь яркими жгучими моментами, и все они были связаны с Раном. Под маской ехидства и сарказма, которым он был напичкан, скрывался тот, кто был способен создать сказку из ничего; для девушки, чьё сердце и душа были искалечены, Хайтани умело воссоздавал новый мир, без боли и слёз, разве что от смеха.       Его самого Камата тоже увидела с другой стороны, хотя эта раздражающая манера отвечать вопросом на вопрос или вовсе уходить от ответа — никуда не исчезли, но стали мягче что ли? Впрочем, Химавари и не хотела, чтобы ей всё и сразу преподнесли на блюдечке. Хайтани и без того сумел вытянуть её из этой чёрной воронки, доказав Камате, что рядом с ним у неё появится желание жить и узнать мир заново. С Раном было интересно, он хоть и был довольно молод для практикующего психиатра, знал много всего и охотно делился этими знаниями. Девушка с удивлением поняла однажды утром, что доверяет ему и не боится этого. Хайтани вытянул этот отравляющий сомнениями шип, засевшийся в груди у Каматы. Вытянул и растоптал, а потом раскрыл для неё свои объятия, где было тепло и уютно.       Теперь глупая счастливая улыбка не сходила с лица Химавари — первое время даже побаливали лицевые мышцы, девушка стала замечать, что к ней вернулся аппетит, что собственное отражение в зеркале больше не отталкивает, а рёбра не торчат так безобразно. Хотя, честно говоря, если Химавари и задирала перед зеркалом футболку, то не для того, чтобы полюбоваться собой. Нет, её взгляд приковывали многочисленные засосы, красовавшиеся на бледной коже. Смотря на них, сиявших в ярком электрическом свете ламп, Химавари чувствовала удовлетворение и лёгкое волнение, быстро перераставшее в возбуждение.       Ран, как она и предполагала, оказался жадным и безбашенным любовником, что мог утянуть её в поцелуй, переходящий в секс, прямо в середине парка около пруда, где они познакомились. Мужчина был удивительно удачлив, потому что их ни разу не поймали, но это ощущение — опасности и запретности — заводило обоих так, что границы приличий стирались, оставляя после себя только голые инстинкты. В его кабинете не осталось ни одной поверхности, которую они бы не осквернили, занимаясь сексом, как помешанные.       В перерывах продолжались разговоры, и хотя говорил вроде Ран, а свои тайны и секреты выдавала Химавари, делясь даже какими-то глупостями из детства, за которые ей было стыдно до сих пор. Если же Камата пыталась задать вопросы, касающиеся жизни самого Рана за пределами клиники, то он умело уходил от ответа, затыкая девушку своим языком. Химавари закатывала глаза, но верила, что однажды он сдастся и расскажет ей всё, что её интересует.       — Какая ты любопытная, — усмехается Хайтани, поглаживая пальцами голую кожу над краем штанов Каматы. Девушка сидит на его коленях, оседлав их. — Ладно, один вопрос — один ответ.       — Невиданная щедрость с твоей стороны, — колко парирует Химавари, на что Ран только усмехается, а по взгляду так и читается: «научил на свою голову». — Ладно, татуировка парная, кто носит вторую часть рисунка?       Хайтани молчит, забираясь ладонями под футболку и подбираясь к застёжке лифчика. Он расплывается в хитрой улыбке, когда замечает, как тяжело начинает дышать Камата; она неосознанно выгибается навстречу Рану, теснее вжимаясь промежностью в пах Хайтани. Мужчина склоняется, осыпая горячими поцелуями шею и ключицы Химавари, зная, что это отвлекает её.       — Мой младший брат, — шепчет Ран, кусая мягкую мочку уха Каматы; она стонет, обвивая руки вокруг шее мужчины. Ей хочется спросить ещё, но она знает — он не ответит, и всё-таки ей отчаянно нужно сказать кое-что ещё, иначе её разорвёт.       — Разве это… мгх, чёрт, — Химавари запрокидывает голову назад, ощущая прохладные дуновения ветра из открытого окна, что прошлись по её груди — уже обнажённой стараниями Рана. Соски дерзко топорщились, и Хайтани ласкал их языком, всячески отвлекая девушку. — Не естественное желание — знать больше о том… ах ты ж, зубастый засранец!       Ран усмехается, оттягивая сосок и продолжая облизывать его языком.       — Знать больше о том, кого любишь? — заканчивает свою мысль Химавари, и Хайтани резко поднимает голову, смотря девушке в глаза. — Хорошо, что сосок мне не откусил. Выражение твоего лица сейчас бесценно.       Ран обхватывает ладонями лицо девушки, поглаживая скулы пальцами.       — Ты любишь меня? — девушке вдруг показалось, что ответ на этот вопрос необычайно важен для Хайтани; словно он для него, как соломинка для утопающего, что цепляется за последнюю надежду выбраться из затягивающего водоворота. Химавари ласково улыбается, дотрагивается пальцами до горячих губ Рана, и он целует подушечки.       — Неужели для тебя это такое открытие? Я не могла не влюбиться в тебя, — Камата чувствует, как его руки сползают вниз, крепко обнимая её за талию и прижимая ближе к телу Хайтани.       — Тогда скажи правильно, милая, хочу это услышать, — он смотрит в глаза Химавари, гипнотизируя глубиной своих фиолетовых омутов, в которых хочется утонуть. Камате никогда не надоест смотреть в глаза Рана, словно в цветные витражи святого храма, отражающего чувства девушки.       — Я люблю тебя, Ран, — голос дрожит, выдавая волнение девушки, но она не ждёт ответного признания, потому что знает — она всегда больше нуждалась в Хайтани, чем он в ней, но со временем это пройдёт. Ран ведь обещал, что не оставит её одну.       — Ты моя, — Камата вскрикивает, когда Ран целует её — яростно и глубоко, а потом ей становится плевать на всё, кроме него.       Итак, сердце и тело Химавари отныне принадлежат Рану Хайтани, но он — собственник и единоличник до костей мозга — не может в полной мере получить удовольствие от этого, пока на всём, что касается Каматы, не будет его имени.       Камату эта черта его характера не пугает, скорее наоборот — завораживает и интригует. Девушка приходит в восторг от мысли, что принадлежит такому, как Ран, что он желает её. Хайтани с каждым днём становился всё более жадным, иногда вылавливая Химавари прямо в коридоре, утаскивая в тёмные закоулки и целуя, шепча ей между глубокими влажными поцелуями, как она нужна ему. Вся она.       Совсем скоро Камата покинет клинику, полностью излечившаяся от ошибок прошлой жизни, и тогда они с Раном смогут быть вместе не прячась, не боясь оков и рамок, в которые были загнаны сейчас. Девушка радовалась, как ребёнок, когда при еженедельных встречах с родителями, больше не притворялась, что идёт на поправку — отныне это стало правдой. Она счастлива. ***       За окном лил дождь сплошной стеной, такой плотной, что было невозможно что-то рассмотреть дальше, чем на два метра. В кабинете Рана было тепло и пахло дорогим парфюмом; Камата лежала на груди мужчины, греясь в его руках и радуясь тому, что она здесь, а не в парке.       Правда было одно «но». Химавари ощущала, что Ран о чём-то думает, и мысли эти его беспокоят. Обычно Хайтани много болтал, рассказывая что-то, затыкался только во время секса и то — ненадолго, потому что обожал свой голос и грязные словечки, как позже выяснила девушка. А сейчас Ран молчал, и это было странно.       — О чём ты думаешь весь день? — пальцы в волосах Каматы застывают, переставая перебирать тяжёлые пряди; раздаётся смешок Хайтани.       — О тебе, конечно, — говорит мужчина, обдавая своим дыханием макушку Химавари. Отчасти она понимает, что он говорит правду, но Рана всё равно что-то гложет. — Всё мои мысли о тебе. Даже выговор получил от главного врача Вакуи-сана, потому что целиком и полностью сосредоточен на тебе, поэтому стал плохо лечить остальных своих пациентов.       — Врёшь же, — скептически говорит Камата, вздыхая.       — Вру, — легко соглашается Ран. — Та бабка с психозом отлично поддалась твоей терапии, правда у неё грудь до колен висит — приходиться на спине завязывать.       — РАН! — Химавари смеётся, прикрывая рот ладонью, чтобы их не услышали, а то та противная медсестра завела дурацкую привычку вламываться в кабинет к Рану без стука. Чудо, что их до сих пор не поймали, потому что Хайтани, как выяснилось, дверь не закрывал на замок. — А если серьёзно?       Девушка привстаёт, смотря на Хайтани; видит, как взгляд мужчины скользит по её обнажённому телу, и ей это нравится, потому что Химавари больше не стесняется себя. Ран касается лица Каматы, нежно гладя пальцами дуги бровей, виски, спускаясь на скулы.       — Ты ведь любишь меня, милая?       — Конечно, люблю. Почему ты спрашиваешь? — Химавари кладёт руку поверх пальцев Хайтани, лежащих на её щеке.       — Может, хочу лишний раз убедиться в этом, — хитро улыбается Ран, привлекая девушку к себе и целуя. Он переплетает их пальцы, крепко сжимая; целует слишком голодно и нетерпеливо, так что прокусывает зубами нежную плоть.       Химавари отстраняется от него, чтобы слизнуть капли крови, что уже стекают по подбородку и шее. Укус болит и саднит, доставляя дискомфорт, но Ран останавливает её, кладя пальцы на губы Каматы, размазывая по собственной коже её кровь. Пространство между ними заполняет густой железный запах.       — Скажи мне, моя девочка, — тёплая влага на пальцах окрашивает кожу в насыщенный красный цвет, Рану он нравится — вся суть жизни людей в его ладони. — На что ты готова, чтобы быть рядом со мной всегда?       Химавари хмурит брови, но видя, как смотрит на неё Ран, решает, что примет любую его странность и пороки, которых в нём, наверняка, полно. Кто из них не без греха?       — На всё, ты ведь знаешь это.       — Даже душу свою продать? — он наклоняет голову, и девушке кажется, что зрачки Хайтани отливают багряным, становясь вертикальными, как у кошки. Но вот он улыбается, и наваждением спадает.       — Ран, я вся принадлежу тебе, и если для того, чтобы быть рядом с тобой, мне нужно продать свою душу — я сделаю это.       — Продашь мне свою душу, чтобы быть со мной?       — Да.       Хайтани усмехается, а потом жадно слизывает кровь девушки со своих пальцев, переходит на её шею и наконец снова накрывает губы Каматы своими. Это болезненный поцелуй, но Химавари не может отказать Рану, чувствуя вкус собственной крови на языке Хайтани, что ласкает её.       — Твоя душа моя, детка, — раздаётся его голос, а потом Ран оказывается сверху, придавливая Камату к кушетке и вклиниваясь торсом между её ног. — Теперь ты вся моя. Наконец-то!       — Я всегда буду твоей.       Рай оказался сладок на вкус, и Химавари знает точно одно — ад в её жизни закончился.