Мой грех под кожей

      Химавари открыла глаза, ощущая тёплый солнечный свет, мягко касающийся её лица; уже утро, и даже сквозь плотно закрытые окна можно было услышать мелодичное пение птиц, что жили в большом парке. Камата повернулась на бок, смотря сквозь стёкла на верхушки деревьев — лёгкий ветер слегка покачивал острые вершины, будто вековые сосны вели диалог между собой. На лице девушки сама собой расцвела беззаботная улыбка — Химавари счастлива, по-настоящему. Она снова может чувствовать себя живой, способной любить — те самые крылья снова расправились за спиной, сияя первозданной белизной. Сейчас девушка чувствовала себя так, будто горы способна свернуть и всё это благодаря одному человеку — Рану. Он сумел сделать то, что самой Камате уже казалось невозможным — научил её снова чувствовать, а главное — любить. Любить так сильно, что порой становилось страшно от глубины чувства, которое девушка питала к Хайтани.       — Спасибо тебе, — Химавари зажмурилась, продолжая улыбаться — её переполняли счастливые положительные эмоции, которые буквально били через край. Камата в каком-то смысле чувствовала себя батарейкой, которая могла зажечь весь мир вокруг себя; вот только для неё отныне весь мир сократился до одного единственного человека, без которого Химавари не могла теперь жить. Девушка мельком глянула на часы, уже предвкушая сегодняшнюю встречу с Раном, а потом поднялась с постели и проследовала в ванну, мурлыча себе под нос какую незамысловатую мелодию.       Прохладная вода смыла остатки сна, и Камата выпрямилась, смотря в небольшое зеркало над раковиной — подарок за улучшение самочувствия: им были не положены зеркала. На губе была не зажившая ранка, которую девушка потрогала кончиком языка, ощущая лёгкий укол боли. Ниже шеи всё пестрело яркими пятнами засосов и укусов, оставленных Раном. Химавари доставляло удовольствие смотреть на них, как на знак того, что она принадлежит Хайтани. Она — его. Тонкие пальцы касаются синяков; даже жаль, что нужно их скрывать под кофтой, чтобы персонал клиники не заметил.       За дверью слышится какое-то копошение, а потом шаги.       — Камата, живее давай! Иначе пойдёшь на свой сеанс голодной, — в голосе медсестры сквозит раздражение и злость, но Химавари это никак не трогает, потому что теперь вокруг неё будто образовался тёплый защитный круг, не подпускающий к девушке всю негативную энергетику. Камата застёгивая молнию и выходит из ванной. — Наконец-то, пошли.       Возможно, это восприятие окружающего мира через призму влюблённой девушки, но сегодня всё выглядело иначе — живее, ярче, добрее. Камате искренне хотелось, чтобы окружавшим её пациентам стало также хорошо, как и ей; чтобы они могли излечиться от своих недугов и боли, с которыми попали сюда. Как бы банально это не было, но старая мудрость оказалась правдой — любовь всё излечит. Ведь она настоящая.       Во время завтрака медсестра-цербер стоит позади Химавари, цокая языком и тяжело вздыхая, будто каждая секунда, проведённая рядом с Каматой, впивается ей в тело острым кинжалом. Девушка на это ехидно улыбается, специально как можно медленнее пережевывая пищу — она ведь помнит, как эта самая медсестричка пыталась подкатить к Рану. Увы, все попытки изначально были провальными.       — Я закончила, — приторным голосом произносит Химавари, специально беся женщину. Она встаёт из-за стола и следует за медсестрой, про себя злорадствуя от глухого раздражения работницы, что витало в воздухе, ощущаясь, как удушливое облако. Однако, у Камата был иммунитет.       — Желаю удачи, дорогуша, — неожиданно произносит медсестра, тормозя около белой двери, за которой был кабинет Рана. Женщина поворачивается к Химавари, и та отчего-то напрягается, делая шаг назад. На белом халате прикреплён золотистый бейджик с именем — Велиара. — В ближайшее время она тебе понадобится.       Медсестра три раза ударяет кулаком по двери, а потом открывает её перед Химавари, усмехаясь.       Камата шустро проскальзывает мимо неё, чувствуя внутреннее напряжение от действий женщины. Ей хочется скорее оказаться около Рана, чтобы почувствовать спокойствие и умиротворение, которые он дарил девушке. Химавари захлопывает дверь, прислоняясь к ней спиной, поднимает глаза к столу и застывает.       — Юная леди, — произносит противный мужской голос, будто ногтями по стеклу ведёт. — За вами там гнались, что вы так испуганно жмётесь к двери?       — Кто вы? — непонимающе произносит Химавари. На память она, конечно, не жаловалась и без труда узнала того плешивого урода, что приходил к ней в палату в первый день в клинике. — Где Ран?       — Ран? Какой ещё Ран?       — Что значит «какой»? — Камата чувствует, как утреннее хорошее настроения стремительно тает, будто снег под апрельским солнцем; словно вода, стремительно выкипающая на слишком сильном огне. Вместо него появляется глухое раздражение и — пока на самом краю сознания — тревога и беспокойство. — Доктор Ран Хайтани, у которого я лечилась.       Мужчина, сидящий за стол, становится похож на огромную лягушку. Он выпучивает от удивления глаза, а за счёт толстых линз в очках — они кажутся в четыре раза больше; Камата бы рассмеялась от того, как забавно мужчина ими моргает, вот только смеяться не хочется.       — Химавари, — голос у врача меняется, становясь слишком мягким. — Ты что-то путаешь, в нашей клинике никогда не работал врач с таким именем и фамилией. Ты, с первого дня пребывания здесь, наблюдалась у меня.       Внутри будто бы лопнула тонкая леска, разделяя жизнь Каматы на до и после. Ей показалось, что она находится на съемках какого-то дурацкого шоу про неудачные розыгрыши. Слова врача, сидящего перед ней, были абсолютным и полнейший бредом!       — Что значит «никогда не работал»? Я что, по вашему, сумасшедшая и у меня случилась длительная галлюцинация? — Химавари сжала руки в кулаки, больно впиваясь ногтями в мягкие ладони.       — Никто не стал бы называть тебя сумасшедшей, но, Химавари, я уверяю тебя — никакого Рана среди врачей нашей клиники никогда не было! Если не веришь мне, то можешь посмотреть вот сюда, — он указывает на экран ноутбука, стоящего на столе. — Здесь список всех врачей, что на данный момент работают в больнице.       Ноги становятся ватными, а в ушах раздаётся звон, мешающий сосредоточиться. Химавари поднимает руку, стискивая кофту на груди, в надежде удержать расползающуюся там дыру — чёрную и бездонную, как тартар в древнегреческих мифах. Ей всё ещё кажется, что это розыгрыш; очередная идиотская агрессивная терапия в стиле Рана, вот только врач, сидящий за столом Хайтани, не может быть настолько хорошим актёром.       — Постойте, — Камата цепляется за мысль, пришедшую ей в голову, как за спасительную соломинку. — Не я одна видела Рана!       — В самом деле? — вежливо изумляется Вакуи. Он никак не может понять, что за ночь произошло с пациенткой, которая вчера почти здорова, а сегодня пришла на приём с какими параноидальными мыслями. — И кто же ещё мог лицезреть этого загадочного доктора Рана Хайтани?       Издевательские нотки в голосе врача приводят Химавари в ярость, граничащую с нарастающей истерикой от происходящей здесь несуразицы. Почему Вакуи здесь? Почему он уверяет девушку, что Рана никогда не существовало? Почему так жалостливо смотрит на неё, словно она — душевнобольная, но при этом явно раздражён её поведением?       — Медсестра, что привела меня сюда! Она разговаривала с ним не один раз! — Химавари отходит от двери, чувствуя надежду на спасение. Девушка неоднократно становилась свидетелем коротких бесед между Раном и Велиарой — медсестра ведь так отчаянно пыталась завладеть вниманием Хайтани.       — Что ж, не вижу причин не позвать её сюда и не спросить про этого Рана, — Вакуи поднимает телефонную трубку и набирает внутренний номер поста медсестёр. — Аяме, здравствуй, будь любезна, пригласи ко мне в кабинет Велиару. Хочу задать ей пару вопросов.       Он кладёт трубку, а потом смотрит на Химавари.       — Ты что-то принимала помимо прописанных тебе лекарств?       Вопрос Вакуи не сразу доходит до Каматы, и она никак не может сообразить зачем он это спрашивает. Девушка чувствует, что её неотвратимо начинают накрывать паника и ужас от происходящего, потому что Рана нигде нет; более того — Химавари заявляют, что его никогда и не было!       — Я не понимаю вас, — девушка смотрит на мужчину, хмуря лоб. — В каком смысле принимала что-то помимо своих лекарств?       — Психотропные средства, ты что-то употребляла?       Когда до Каматы доходит, что под этим подразумевает Вакуи, почва выбивается из-под ног, и девушке кажется, что ей в спину воткнули тысячу острых клинков, проткнувших все органы. Он думает, что она наркоманка!       — ЗА КОГО ВЫ МЕНЯ ПРИНИМАЕТЕ? — Химавари отшвыривает от себя стул, что стоял перед ней. — ЗА НАГЛОТАВШУЮСЯ НАРКОТИКОВ ДЕВЧОНКУ, КОТОРАЯ СЛОВИЛА ОТ ЭТОГО ГЛЮКИ?!       — Я всего лишь задал тебе вопрос, — спокойный тон его голоса раздражает Камату даже больше, чем весь вид мужчины: снисходительный и елейный. Да, с душевным здоровьем у Химавари изначально было не всё в порядке, когда она попала сюда, но это в прошлом. Сейчас же из неё пытались сделать не просто больную, но ещё и наркоманку. — Никто не собирается тебя в чём-то обвинять, к чему такая бурная реакция?       В дверь стучат. Этот звук — отрывистый и звонкий — звучит, как похоронный набат для Каматы. Девушка не понимает откуда в ней взялась эта уверенность, но всё вокруг вдруг блекнет, выцветая, как старая плёнка.       — Войдите.       Скрип. Шаги. Чужое дыхание сзади — будто злая бешеная собака, что преследовала свою жертву и наконец-то загнала её в угол. По спине проходит дрожь, и Химавари стискивает свои плечи руками, боясь, что рассыпется в любой момент. Тронь её сейчас и разлетится на миллиард осколков, которые безжалостно растопчут, стирая любое воспоминание о девушке.       — Вы хотели видеть меня, Вакуи-сан? — голос Велиары настолько сладкий, что у Химавари заныли зубы. Она зажмурилась, осознавая — медсестра ей не союзник. Вся происходящая ситуация какой-то сюрреалистичный сон, почему-то ставший явью.       — Да, хочу задать вам пару вопросов, — Вакуи переводит взгляд с пациентки на медработницу и обратно. — Скажите, вы слышали когда-нибудь о… как его звали, Химавари?       «Ты знаешь как, тупой ублюдок,» — Камата открывает глаза, злобно глядя на врача, что вежливо улыбался.       — Ран Хайтани.       — Да, именно, спасибо! Так вот, Велиара, вы что-нибудь слышали о таком враче в нашей клинике?       Время застыло. В спину Химавари будто воткнули железный штырь, и только благодаря ему она ещё не упала — ноги дрожали. Внизу живота затянулось ужасное неприятное ощущение, от которого на коже выступил холодный пот, а во рту пересохло. Камата хотела и не хотела услышать голос медсестры, вот только коварное сознание уже знало каким будет ответ. Совсем скоро Химавари умрёт.       — Нет, кто это? — в висках застучала кровь, а в груди наоборот — всё застыло, стремительно покрываясь толстым слоем инея, настолько ледяного, что он обжигал холодом изнутри, вымораживая все чувства.       — Химавари утверждает, что все те недели, что она проходила у нас лечение — именно Ран был её лечащим врачом, — милостиво поясняет Вакуи медсестре.       — Что? — Велиара издаёт смешок — слишком наигранный, но Камата не слышит его, — и сразу же пытается скрыть его за кашлем. — Но ведь её лечащий врач — вы!       — Враньё, — вдруг тихо произносит Химавари, а потом поворачивает голову к медсестре, впервые рассматривая её как следует: длинные чёрные волосы сколоты заколками на затылке, от чего основная масса напоминала блестящих чёрных змей, яркие зелёные глаза смотрели злобно и хитро, а полные губы, накрашенные красной помадой, изгибались в ехидной улыбке. Демон, а не человек. — Ты знаешь его! Ты говорила с ним при мне!       — Химавари, — расплавленный сахар вместе с тягучим мёдом — от голоса медсестры хотелось блевать. — Ты заблуждаешься, я никогда не знала никого по имени Ран, ты не ударялась головой?       — СУКА! — сознание застелила красная пелена, наполняя вены гневом и яростью вместо крови. Камата не поняла, как это произошло, но под пальцами вдруг ощутила чужую кожу и горячую кровь.       Крики. Топот ног. Грубые руки, с силой отшвыривающие девушку назад. Боль от удара в затылке и спине. Какие-то люди вокруг, а потом уж совсем инородный звук — смех, громкий, заходящийся, вот только совсем несчастливый, а какой-то надрывный. Химавари никак не может определить источник, пока не понимает — это она смеётся, пока работники клиники заламывают ей руки, а Велиара прижимает платок к глубоким царапинам на щеке.       Вместе со смехом приходят слёзы; горячие крупные капли стекают по щекам, и смех медленно прекращается, перерастая в истерику — она набирает обороты, будто лавина, упрямо несущаяся вперёд и уничтожающая всё на своём пути. Камата не в силах справится с ней: она кричит, вырывается, пытается драться, ощущая себя диким животным, которого окружила стая охотников — они пахнут опасностью и смертью; они хотят погубить Химавари, ещё не зная — она уже умирает, разлагаясь изнутри. В долине с бесконечным морем зелени и прекрасно пахнущих цветов наступает вечная ночь, беспощадно губя нежные растения — убивая душу девушки. ***       Эту боль невозможно описать; нельзя подобрать эпитетов, чтобы охарактеризовать хотя бы часть того, что обрушилось на Химавари. Она была мёртвой снаружи, не реагировала ни на какие внешние раздражители, но внутри… Внутри был не замолкающий ни на секунду крик. Кричала душа девушки, истекая кровавыми слезами. Камата честно не могла понять, почему и за что ей снова это? Порой на лице, что теперь больше напоминало посмертную маску, возникала сумасшедшая ухмылка — плохой знак. Очередная истерика не за горами. Химавари думала, что хуже того, что она испытала в первый раз, быть уже не может. Жизнь преподнесла ей один из самых жестоких уроков — всегда — всегда, блять, — может быть хуже.       На короткие недели девушка была самой счастливой на всём свете, а потом её снова предали! И она умирала от этого: не хотелось есть, пить, двигаться, дышать! Просыпаясь по утрам, первой мыслью было: «Зачем всё это?»       Камата осознавала, что врачи клиники, собравшиеся на консилиум после её первой истерики, не понимали в чём причина такого резкого и внезапного ухудшения. По их мнению девушка никогда не выказывала признаков психического заболевания, связанного с расстройством мозга такой силы, поэтому найти первостепенную причину ухудшения не представлялось возможным.       «Вы все мне говорите, что Рана никогда не было», — его имя отдаётся болью во всём теле, но это единственное, что осталось у девушки. Очередным ударом стало то, что, как выяснилось, никто не видел засосов на теле Химавари, как и ранку на губе, которую девушка могла нащупать языком. Она не понимала, что происходит, но чувствовала — в этом мире у неё больше нет друзей, любимого, тех кому она дорога.       Даже родители отвернулись, когда узнали, что случилось в клинике. Явное разочарование в глазах матери стало ещё одним гвоздём в крышке гроба Каматы.       — Мы думали ты взялась за голову, — голос Соры режет по живому, оставляя новые глубокие шрамы на теле Химавари. Этого нельзя увидеть на лице девушки — эмоции с него исчезли совсем, но слова матери скручивают все внутренности, разрывают нервы на мелкие ниточки, которые нельзя будет сшить воедино уже никогда. — А ты выдумала себе какую-то новую любовь! Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя?       Больше Химавари с родителями не виделась, погружаясь на дно чёрной бездонной ямы. Все стены были сотканы из отчаяния, боли и абсолютного кристального одиночества. Вот удел Каматы — всегда одна. Но вот странность: в первый раз столкнувшись с таким, Химавари винила парня, ненавидела его, но Рана… Она по-прежнему любила его; на этот раз любовь была настоящей, и от этого становилось ещё больнее. Там, за грудиной, что-то треснуло, впилось острыми иглами туда, где раньше было сердце. Каждый его удар ощущался, как очередная вспышка боли, потому что ход сердечной мышцы означал одно — Камата всё ещё жива. Вот только какой смысл у этой жизни, если Рана в ней нет?       Через какое-то время Химавари перестала есть и пить. Она и до этого не выходила за пределы своей комнаты, на сеансы к Вакуи её тоже не вызывали, а всё в клинике слишком напоминало о Ране, а потом девушка решила, что нет смысла и в приёме пищи — вкуса еды она всё равно не чувствовала, а ходить в столовую надо — лишнее и ненужное телодвижение. Добрые сочувствующие медсестры пытались накормить Камату, но после нескольких бесплотных попыток бросили это дело; теперь в ход пошёл назогастральный зонд, и это была очередная пытка! Девушку держали несколько санитаров, пока медсестра вливала ей в желудок питательную смесь. Стоило персоналу исчезнуть — Химавари всё выблёвывала.       В какой-то момент девушке стало нечем плакать, и глаза пекло от жуткой сухости; боли было плевать, она ширилась внутри тела и сознания Каматы, уничтожая всё, до чего могла достать. Это было невыносимо, и тогда Химавари снова задумалась о самоубийстве — и плевать на то, что говорил ей Ран. Его не было рядом, так не всё ли равно? Даже если Хайтани на самом деле был всего лишь плодом воображения Химавари, она не видела смысла жить без него. Хоть сердце и билось в груди, принося жуткий дискомфорт, оно было мертво.       Боль. День.       Боль. Ночь.       Боль. Отныне только она была единственным постоянным спутником Каматы, и её было столько, что казалось ей нет конца и края. Боль бесконечна, как необъятный космос — такая же холодная и безжалостная к слабому человеческому существу. На этот раз Химавари не соберёт себя заново никакими способами — так почему бы не покончить со всем этим, даря себе освобождение?       Камата с трудом заставила свой мозг хоть как-то абстрагироваться и начать обдумывать план действий. Острых и колющих предметов не достать — всю еду в столовой ели исключительно ложками. Таблетки так же отпадали — выдавали их строго по нужной дозировке, а медсестры следили, чтобы пациент выпил лекарства. В случае с Химавари медикаментозная смерть вообще не вариант — её дозу просто растворяли в питательной смеси.       Химавари лениво перевела взгляд наверх, оценивая потолок комнаты. Повеситься здесь тоже было не на чем — лампы были встроены в потолок. Спрыгнуть из окна тоже не вариант: во-первых, решётки и рамы без ручек, а, во-вторых, второй этаж. Худшее, что грозит в этом случае Камате — хребет себе сломает и будет до конца своих никчёмных дней прикована к постели, а это участь была сейчас хуже всего!       Однако, девушка была стойко настроена на самоубийство. Рано или поздно, но Химавари найдёт для этого способ! Может, стоило бы снова выходить гулять? Можно было бы рискнуть прыгнуть в пруд, но девушка не знала его точной глубины; опять же был шанс того, что её успеют спасти, а после случившегося — поместят в мягкую комнату, предварительно накачав успокоительными седативными средствами и нарядив в смирительную рубашку.       Мысли снова вернулись к местной столовой. Еду им не привозили, готовили здесь же — на кухне точно есть ножи. Значит, надо каким-то путём украсть один. Взгляд остановился на двери в ванную. Самым подходящим вариантом сейчас казался именно этот — банально перерезать себе вены в тёплой воде. Жаль только, что зеркало забрали. Если бы Камата разбила его, то у неё было много острых осколков!       Совершить задуманное нужно было между ночными обходами палат. К тому моменту, как Химавари обнаружат, она уже будет мертва.       Теперь главное — достать нож.       Медицинский персонал немало удивился, когда на следующее утро лицезрел похудевшую бледную Камату, что сидела за одним из длинных столов, вяло ковыряя ложкой свою кашу. На голову был натянут капюшон, маленькая сгорбленная фигурка казалась совсем одинокой — рядом с девушкой никто не садился, но ей это было даже на руку. Химавари следила за небольшим окошком, откуда была видна кухня и думала, как ей туда попасть. Дверь работниками открывалась при помощи ключа-карты, значит — он тоже ей нужен.       Вот только достать ключ было ещё большей проблемой! Он висел на цепочках, пристёгнутых к форме, что носили санитары и медсестры — так просто не стащишь при всём желании, а проскочить незаметно на кухню вслед за кем-то тоже не вариант — выйти без ключа так же нельзя. Химавари стала отчаиваться после трёх дней просиживания в столовой и отчаянных поисков выхода из этого ситуации.       Девушка отодвинула от себя поднос, не проглотив ни куска, и пошла к себе, тяжело переставляя ноги. Смотрела в пол, чтобы не рассматривать окружающее пространство — всё здесь напоминало о Ране.       В груди запекло от разгорающегося пожара очередной агонии. Сдерживать все эмоции в себе были слишком тяжело, это разрушало до основания, и Химавари держалась из последних сил — лелея мысль об избавлении. Что будет, если задуманное она не сможет реализовать, старалась не представлять; почти тоже самое, что остаться лежачим инвалидом на всю оставшуюся жизнь.       Химавари зашла к себе в комнату, закрывая дверь, и прошла к постели, сворачиваясь там в комок — хоть так сделать видимость, что не рассыпается на части. Ещё рано! Девушка вытянула одну руку, просовывая её под подушку.       Глаза широко распахнулись, когда пальцы наткнулись на инородный предмет, которого не должно было быть здесь. Камата резко села, так что даже голова закружилась, отбросила в сторону подушку, глядя на…       Нож.       Длинный, острый, сталь красиво блестела под электрическим светом ламп, а ручка была украшена языками пламени, вырезанными прямо на деревянной поверхности. Под вещицей лежал маленький лист бумаги, сложенный пополам. Химавари вытянула его, пока не касаясь «подарка».       «Хоть сдохни с достоинством на этот раз. Твоя В.»       — Велиара, — произносит тихо Камата, глядя на аккуратный красивый почерк, а потом сжимает в кулаке бумагу и смотрит на нож. Значит, эта ядовитая сука поняла для чего девушка торчит в столовой и решила ей помочь таким образом? — Хоть какая-то от тебя польза. Значит, сегодня. ***       Химавари сидела на постели, держа нож в руках и глядя, как заходящее солнце отражается в отполированной стали; какой символизм — словно солнце её жизни, медленно стекающее золотыми лучами по холодному металлу, навсегда закатывается. На белую простынь изредка капали багряно-красные капли: Камата порезала указательный палец, проверяя нож на остроту. С губ сорвался циничный смешок — Велиара будто бы специально заточила нож до хирургической остроты; никаких проблем с рассечением кожи не возникнет.       Наверное, в такие моменты большинство самоубийц задумывались о своей жизни, взвешивая ещё раз все «за и против»; Химавари сомневаться не приходилось — жить ей больше не зачем. Она до сих пор не могла найти ответ на произошедшее. Ран был слишком реален, чтобы казаться простой иллюзией, рождённой фантазией Каматы, в тоже время никто, оказывается, в клинике его не видел. Но если Хайтани всего лишь плод воображения Химавари, то почему оставил её? Она готова была бы жить в этой иллюзии вечно! Теперь же… Девушка отчетливо понимала, что само её существование бесполезно и не нужно никому; ей — в первую очередь.       Когда солнце село, погружая природу в черничные сумерки, а в больнице всё затихло, Химавари поднялась с кровати и направилась в ванную комнату. Яркие электрические лампы осветили широкую белую ванну — могилу Каматы. Девушка положила нож на широкий бортик и осторожно коснулась керамики пальцами, ощущая холод и гладкость. Здесь она найдёт тот самый покой, который ей так необходим. Желания бороться за свою жизнь не возникало совсем; вместо него внутри тела жила абсолютная и беспощадная обречённость, толкавшая Химавари в объятия смерти.       Камата повернула кран, наблюдая, как из него пошла горячая вода, медленно заполняющая чашу ванной. Возможно, Химавари хотела бы заплакать от бессилия что-либо изменить и огромной обиды, что именно ей выпала такая жестокая судьба, вот только девушка понимала — она сама выбрала путь, усыпанный острым колющим стеклом, больно впивающимся в стопы. Она могла бы выбрать иной путь; собрать последние силы и идти дальше, но смысла в таком существовании — не было. На совсем короткий промежуток времени Химавари была самой счастливой, она любила и была любима, девушка точно знала, что больше никогда полюбить не сможет. Ран украл её сердце.       Когда вода набралась до половины, Химавари залезла в ванну прямо в одежде, сняв с себя только толстовку, оставаясь в майке и штанах. На мгновение погрузилась в тёплые объятия жидкости, наслаждаясь ощущением невесомости, а потом облокотилась головой о бортик и взяла в руку нож. В большинстве дешёвых мелодрам, где главная героиня убивается из-за несчастной любви и решается на самоубийства — вены она режет поперёк, в том месте, где были так называемые «браслеты судьбы», красиво, но не слишком эффективно. Камата же собиралась резать вдоль: от сгиба локтя до запястья, создавая большую раневую поверхность.       Химавари поднесла лезвие к коже, надавливая концом сильнее, распарывая верхние слои эпидермиса и выпуская наружу капли алой крови, что расплывались в воде, словно цветы ликориса. Сначала единичные, а потом всё больше разрастающие, окрашивающие воду в нежно-розовый, а после — насыщенно красный цвет. Лезвие вошло глубже, уверенно ведомое пальцами девушки, что вела ножом вниз, глубоко разрезая собственную конечность. Саму рану — её края — в горячей воде ощутимо щипало, но сильной боли не было. Однако, Химавари понимала, что вероятность разрезать себе также красиво вторую руку, крайне мала. Но с таким обильным кровотечением, Камате хватит и этого разреза; она извлекла острый нож из раны, и вода тут же смысла с него алую кровь девушки. Орудие самоубийства легло обратно на бортик — абсолютно чистое.       Медленно, секунда за секундой — будто песчинки в часах, тело и голова наполнились лёгкостью, стало клонить в сон, и Химавари про себя поблагодарила Велиару за столь ценный дар, подкинутый ей под подушку. Надо было сразу так поступить, а не глотать таблетки — тогда не пришлось бы испытывать всей той боли, что свалилась на Камату позже, даже Атлант, держащий небо на своих плечах, не испытывал такого количества страданий, как это может делать один человек. И всё же, если бы девушка поступила так в первый раз, то не встретила бы Рана. Плевать, настоящий он был или выдуманный измученной психикой, которая искала любой способ справиться с болью — Химавари была счастлива рядом с Раном эти недели. Она испытала всю гамму глубоких пронизывающих чувств, которыми одарил её Хайтани, и это было потрясающе!       Сознание угасало, как гаснут огромные звёзды в бесконечно далёком космосе; когда-то их сияние затмевало всё вокруг, даруя миллиардам километров тьмы свет, но всему приходит конец. Жизни Каматы в том числе. Девушка закрыла глаза, чувствуя, как стремительно погружается в блаженную дрёму, после которой последует вечный блаженный сон.       — Душа моя, куда это ты собралась без меня?       Глаза распахнулись, и Химавари увидела склонившегося над ней Рана, что мягко улыбался ей. Мужчина опустил в воду руку, обвивая длинными пальцами запястье Каматы. Кровь, вытекающая из раны перестала течь, а кожу будто обдало морозом, запечатывая боль и порез.       — Милая, этот мир ты покинешь только тогда, когда я решу.       — Ты… — глаза запекло, а застывшее, казалось, сердце обдало волной жара. — Настоящий?       Хайтани усмехнулся, а потом вытянул девушку из ванны, поднимая на руки. Вода обильно стекала на пол, делала одежду сырой и мокрой, неприятно липнувшей к телу, но мужчину это не волновало. Он вышел из помещения, укладывая Химавари на кровать и сел рядом.       — Настоящий, дотронься, — Ран приложил здоровую руку девушки к своему лицу. Ощущение тёплой кожи под пальцами дарило спокойствие и эйфорию. — Я пришёл за тобой.       — Почему ты оставил меня? — облегчение от появления Хайтани навалилось сверху лавиной, и Камата в ужасе представила, чтобы случилось, если бы он не пришел во время.       — Иначе мы не смогли бы быть вместе, душа моя, — усмехается Ран, а потом опускает голову, касается языком раскрытой раны, причиняя боль, пока слизывает кровь с кожи. — Сладкая.       Что-то настораживает Химавари, а потом она понимает — глаза и шея Хайтани. Зрачок в тёмно-фиолетовой радужке был вертикальным, как у кошки, а на шее та самая татуировка из её сна.       — Кто ты?       Ран расплывается в улыбке: дикой и зловещей.       — Что ж, моя милая Химавари, пришло время раскрыть тебе все карты, чтобы ты могла осознать всю картину целиком, — Хайтани выпрямляется, а за его спиной расправляются огромные роскошные крылья. — Я — демон.