Пазл

Часы на стене тикали мерно, отсчитывая время, но в помещении, кажется, никто этого не слышал. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным напряжением. Белый неоновый свет безжалостно освещал каждый излом морщинистого лица Андерсона, сидящего напротив Майкла. Андерсон был совсем не похож на преступника. Щуплый старик, чуть сутулый, с тонкими, дрожащими пальцами, которые без конца переплетал друг с другом, словно пытаясь собрать в ладонях собственное беспокойство. Его очки сползали на переносицу, и он нервно дёргал плечами, время от времени смахивая пот со лба. — Пожалуйста… Я не знаю, почему я здесь. Я… Я ничего не сделал. Майкл сидел напротив, спокойный, собранный, сложив руки на столе. Его лицо было непроницаемым, а глаза пристально изучали собеседника, фиксируя каждое движение, каждый жест. — Андерсон, — голос был ровным, но с едва уловимой тенью усталости, — Ты понимаешь, почему тебя задержали? Тот нервно сглотнул, оглянулся, будто надеялся, что кто-то за него ответит. — Я… Да, то есть… Нет! Нет, не понимаю! Майкл чуть склонил голову, словно проявляя сочувствие. — Ты преподаёшь криминалистику, не так ли? — Д-да. — Значит, должен знать, как работает следствие. — Конечно… Но… Я не понимаю… — Тогда давай я тебе объясню, — выпрямился и с лёгким стуком положил на стол тонкую папку с документами. — У тебя есть фотографии убитого мальчика. Откуда они у тебя? К тому же… Фотографировать студентов… Эрнесто… Не очень хорошее хобби, знаешь ли. Андерсон резко вздрогнул, и его очки снова съехали вниз. — Ч-что?! Какие ещё фотографии? Майкл раскрыл папку, вытащил несколько снимков и, не говоря ни слова, разложил их. На глянцевых поверхностях застыли моменты чужой жизни. Убитый мальчик был запечатлённый в различных позах, в подвале, лишённом жизни и надежды. Даже в смерти он был похож на Эрнесто — до пугающего, болезненного сходства. Но среди этих кадров были и другие — более «безобидные», но от этого не менее тревожные. Вот Эрнесто выходит из университета, вот он сидит в автобусе, глядя в окно, вот идёт по улице, не замечая взгляда, скрытого за объективом. Но самая жуткая фотография была последней. На ней он сидел в своей комнате, по подоконнике, раздетый после душа, погружённый в чтение. Андерсон от такого зрелища подавился воздухом. — Н-но… Это не значит, что я… П-простите, но вы сами понимаете, как это абсурдно звучит?! Я не убийца! Я преподаватель! — Ты любишь искусство? — Что?.. — Искусство. Картины, скульптуры… Эстетику? Андерсон моргнул несколько раз, его дыхание сбилось. — Д-да, конечно. А что… — Студенты рассказывали, что ты мог часами говорить о красоте форм, о художественной выразительности… О том, что в смерти есть определённая красота. Точнее не всем рассказывал, а только парочке, и в их числе был Эрнесто. Ты часто проводил с ним время, и кажется, этот мальчишка тоже к тебе тянулся. Как ты к нему относился? Как отец? Или же как к объекту обожания? — Это… Это неправда! Они неправильно меня поняли! Я говорил о криминальной реконструкции… — Хорошо, допустим, но, — он ударил по столу и на его лбу выступили вздутые вены. —Чем тебя привлёк Эрнесто? Старик сжался, его пальцы побелели от напряжения. — Я… Я просто… Он был единственным, кто выжил. Это феномен… Я… — Феномен? — в его голосе мелькнула тень чего-то ледяного. — Я не одержим им, если вы к этому ведёте… — Тебе нравится наблюдать за ним? — Ч-что?.. Майкл не отрывал взгляда. — Тебе нравится видеть, как он живёт после того, что с ним произошло? — Я не убийца… Я… Я просто… — Просто что? Майкл наблюдал за Андерсоном с холодной, хищной сосредоточенностью, напоминая зверя, который выжидает, когда жертва окончательно обессилит. Андерсон дрожал. Его пальцы, бледные и напряжённые, судорожно вцепились в край стола, словно это была единственная преграда между ним и бездной, которая распахнулась прямо перед ним. Капли пота стекали с его висков, пряди слипшихся седых волос липли к лбу, а дыхание сбивалось, становясь всё более прерывистым. Он пытался сохранить достоинство, пытался держаться, но его тело выдавало страх. Майкл видел всё это, чувствовал эту слабость, этот панический ужас, который медленно, но верно окутывал старика. Ему хотелось надавить сильнее, дожать, заставить его сломаться прямо здесь, прямо сейчас. Но он знал, что если зайдёт слишком далеко, то потеряет контроль над ситуацией. А контроль — это самое важное. — Скажи мне причину, может я пойму, — расслабленно бросил и откинулся на спинку стула, раздвинув ноги. — Признаю, Эрнесто особенный и крайне интересный… Мальчишка. — Я просто хотел понять… Почему он? Почему он выжил? Он хороший парень, да и к нему все относились предвзято, а я… Я просто хотел стать для него… Другом. Майкл сжал челюсть, затем медленно наклонился вперёд. — Пятидесятилетний мужчина и двадцатилетний мальчик? Очень интересная парочка, не находишь? Ты же понимаешь, как абсурдно это звучит, а?! Он с силой толкнул стол и фотографии разлетелись в разные стороны. — Ладно, — картинно вздохнул, поднимаясь со стула, — я ещё могу понять твоё желание фотографировать красивые тела. Молодые тела. Но зачем ты отдал эту папку Эрнесто? С какой целью? Чтобы что? Хотел посмотреть на его реакцию? Хотел, чтобы он тебя понял? Но ты же знаешь, что он больше всех не любит убийц. Андерсон растерянно замотал головой. — Я ничего не фотографировал! У меня даже фотоаппарата нет! — Ложь. Мы обыскали твой дом и нашли очень много фотографий: животных, людей, книг про искусство… Ты ведь прекрасно знаешь, что Пазл — это как раз человек, который одержим искусством. Андерсон стиснул зубы, его руки теперь сжимали колени. — Я не… Я вообще месяц Эрнесто не видел из-за перелома! Майкл наклонился вперёд, его голос стал медленным, почти ласковым: «И тебя это так расстроило, что ты решил убить мальчика, похожего на него?» — Нет! В той папке… Я хотел отдать Эрнесто материалы, которые сам написал и исследовал. Я хотел, чтобы он сдал на отлично экзамены… Поделиться с ним своими знаниями. Я часто так делал… Я не знаю откуда там эти фотографии! В комнате воцарилась гнетущая тишина. — Мы проверили все улики, Андерсон. И проверим все остальные… И, если ты виновен, суд примет высшую меру наказания, — улыбнулся и приставил к виску два пальца. — Смерть. Больше не став ничего говорить, Майкл вышел из комнаты для допросов, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем следовало. В коридоре было душно, и воздух, казалось, пропитался напряжением, оставшимся после затянувшегося разговора. Он провёл пальцами по виску, словно пытаясь стереть неприятное ощущение, а потом коротко махнул двум полицейским в сторону двери. — Забирайте. Через мгновение послышался приглушённый голос Андерсона, полный усталости и паники. Ему что-то приказали, что-то рявкнули в ответ, а потом началось движение: скрип стула, шаги, позвякивание наручников. Но Майкл этого уже не слушал. Он шёл по длинному коридору к своему кабинету. Его шаги отдавались эхом, но в голове звенела тишина. Весь мир сузился до ощущений: прохладная дверная ручка, тяжесть дверного полотна, глухой щелчок замка. И как только дверь закрылась, глубоко вдохнул и задержал воздух в лёгких, пока в груди не стало жечь. Затем медленно, очень медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение сползает с плеч. Поясница натолкнулась на край стола, и он позволил себе расслабиться, прислоняясь к нему. Стук сердца ещё был слишком громким, мысли слишком быстрыми, но он уже не ощущал ярости. Только странную, глухую усталость. Губы прикусила привычная судорожная усмешка. Секунды тянулись вязко, как мёд, наполняя пространство тягучей тишиной. И вдруг, словно прорвав плотину, из его груди вырвался смешок. Он быстро прикрыл рот ладонью, но не смог сдержаться. Смешок перешёл в тихий смех, а затем в настоящий, судорожный хохот. Он смеялся, запрокинув голову, чувствуя, как мышцы на лице сводит от этого смеха. Смеялся, потому что всё это было нелепо. Потому что этот пугливый старик, Андерсон, так смешно отбивался, так жалко лепетал оправдания. Потому что мир всегда плясал под его дудку, и даже сейчас, когда его собственная тень вставала за спиной, он всё равно выигрывал. Потому что никто, никто из них не знал, что на самом деле он смотрит на совсем другую фигуру на шахматной доске. Его плечи подрагивали, а пальцы сжались на краю стола. Он глубоко вздохнул, пытаясь остановить себя. Смех ещё какое-то время вибрировал в его горле, пока, наконец, не утих, оставив после себя звонкую пустоту. Майкл провёл ладонью по лицу, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо и уставился на пол. Глаза стали стеклянными. Всё складывалось не так гладко, как ему хотелось бы. У него были подозрения, были намёки, были ниточки, ведущие к «истине», но не было самого главного — весомых доказательств. Андерсон был идеальной мишенью. Его странная одержимость Эрнесто, тяга к искусству, нервозность, излишняя пугливость — всё это ложилось в нужную картину. Но одной картины недостаточно. Достаточно ли было одной подложенной папки с фотографиями? Нет. Этого мало. Слишком мало. Если бы было хоть что-то ещё. Хоть одна улика, способная поставить точку… А пока что он мог лишь сидеть здесь, взаперти собственного кабинета, гадая, как дожать Андерсона. Поделиться знаниями? Старый подонок, на кой чёрт ему нужны твои знания, если я с ним? Зачем я ему тогда? Тупой… Вечно все хотят учить моего щеночка. А ведь только мои команды он должен знать и выполнять. Только. Мои. Да и зачем ему вообще быть умным? Зачем ему учиться? Зачем? У него есть я. Я, тот, кто может обеспечить ему всё самое наилучшее! Ему незачем вообще переживать! Так нет же, он упрямый мальчишка, который хочет независимости! Хочет показать, что он сам чего-то может добиться. Ты можешь только отсосать у меня, а всё остальное сделаю уже я. Твоё дело только сидеть и ждать меня как послушный щеночек… Махать хвостиком и показывать язык. Сука… Поскорее бы увидеть твой язычок… Майкл сжал пальцы в кулак, ритмично постукивая ими по краю стола, словно пытаясь заглушить гул собственных мыслей. В груди поселилось нечто дикое, почти болезненное — неутолимая жажда, разъедающая его изнутри. Он скучал. Не просто скучал — его разрывало от этого чувства, разъедавшего сознание, как кислота. Всё, что он делал, всё, чем пытался занять себя, было лишь тщетной попыткой сбежать от образа, что не покидал разум. Он забивал себя работой, уговаривал себя, что должен сосредоточиться, но стоило хоть на мгновение замешкаться, как перед глазами вспыхивал этот образ — мягкие, чёрные волосы, нежная кожа, печальные глаза, что всегда прятали за собой нечто большее. Он видел его везде. Запах Эрнесто преследовал его, появляясь в самых неподходящих местах, заставляя сердце срываться в бешеный галоп. Его голос звучал на грани восприятия, шёпотом разносился в толпе, заставляя судорожно оборачиваться, всматриваться в прохожих, искать… Искать того, кого не было. Каждый раз, когда он резко разворачивался посреди улицы, в напряжённой надежде поймать знакомый силуэт, его встречала лишь пустота. Безжалостная, холодная пустота, что вонзалась в него ледяными иглами. Ничего. Никого. Ему казалось, что это наказание. Что, лишившись возможности видеть его, касаться его, он обречён гореть в этом безумии, задыхаться в одержимости, которая уже давно стала вторым дыханием. Это карма с выше? Нет, он сам виноват, что всё так случилось. И выходом было поскорее посадить Андерсона, даже если он не виноват, плевать, главное поскорее встретиться.

***

Майкл тяжело опустился на кровать, чувствуя, как тепло после горячего душа пробирается под кожу, расслабляя каждый напряжённый мускул. Полотенце небрежно обвивало бёдра, но он даже не задумывался о том, чтобы одеться. Неделя, проведённая в холодных стенах кабинета, наконец-то подошла к концу, и впервые за долгое время ощущал комфорт. Его тело было готово уступить сну, но разум не позволял. Воспоминание вспыхнуло резко, без предупреждения, как вспышка молнии в тёмной комнате. Эрнесто. Маленькое, хрупкое тельце, покоящееся на этой самой кровати. Светлая кожа, спокойное дыхание. Одни лишь боксеры прикрывали худощавые бедра, обнажая длинные, тонкие ноги. Как же спокойно он спал тогда... Майкл помнил, как стоял в дверном проёме, невидимой тенью наблюдая за этим зрелищем. Ему не нужно было касаться — он чувствовал всё: напряжение, дрожь, ощущение опасности, которое смешивалось с чем-то ещё… Чем-то более глубоким, более необъяснимым. Но теперь его кровать была пуста. Он глубоко вдохнул, прикрыв глаза, но картина не исчезала. Напротив, становилась ещё отчётливее. Он резко сел, провёл ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с себя эти мысли, но они не уходили. Тело больше не казалось расслабленным. Напротив, внутри разливалось напряжение — тягучее, вязкое, не дающее покоя. Не в силах больше терпеть, Майкл достал из-под кровати чемодан, в котором хранил фотографии Эрнесто, покрывало, испачканные боксёры. И стоило ему только вдохнуть родной аромат, как по телу прошёлся разряд, член встал колом, а яйца готовы были вот-вот взорваться от накопившегося за столько недель семени. Майкл упал на спину и оголил пах, положив боксеры себе на лицо. Грубая ладонь натирала головку с такой силой, что казалось сотрет до крови, запах был настолько манящий, а образ в голове настолько реалистичным и извращённым, что кончил себе на живот горячей длинной струей. Но этого было мало. Толком не отойдя от оргазма, с затуманенным взглядом голодного зверя, он перевернулся на локти, боксеры надел себе на член и стал тереться о кровать резкими, жесткими движениями, а на подушке разложил фотографии. Но ему приходилось включать ещё фантазию, потому что те фотографии были не настолько извращённые, как ему хотелось. В своей голове Эрнесто был полностью голый с ошейником на шее, и припавший к его ногам, умоляющий не делать больно. Ему хотелось видеть его страх, покорность. Он хотел завладеть им, хотел сделать полностью своим, чтобы он даже не мог думать ни о ком другом, чтобы, когда закрывал глаза, то видел его, а если посмеет представить кого-то другого, даже свою мать, то запереть в клетке. Ибо никто другой его не понимает, никто другой не любит, никто другой не готов отдать всё ради него. Но взамен Эрнесто тоже должен отдать всё, и единственное, что так хотел Майкл забрать — его покорность. Мужчина поставил обе ладони на кровать и начал интенсивно тереться, рыча как разгорячённый зверь. Пальцы сжали простыню, вены на лбу и руках вздулись, и он гортанно простонал, изливаясь на кровать, пачкая боксеры. Не в силах устоять на дрожащих руках, упал на кровать. Член пульсировал, головка была раздражена из-за трения, но ему хотелось большего, он не мог успокоиться. Стоило лишь закрыть глаза — и он появлялся. Как будто прочно отпечатался на внутренней стороне век. Лицо, голос, тот особый изгиб губ, когда он улыбался неуверенно, будто извинялся за своё существование. Всё всплывало разом — обрывками, ярко, невыносимо близко. Он ходил по комнате, будто не знал, куда себя деть. Садился, вставал, проходил мимо зеркала и не узнавал отражение. Лицо было жёстким, взгляд тяжёлым. Но внутри всё пылало, разрываясь на части. В груди сжималось от абсурдного чувства — тоски, боли, желания. Майкл сжал виски ладонями. Он ненавидел это. Ненавидел себя за то, что позволил этому мальчику прорости в нём чем-то таким, что невозможно вытравить. Эрнесто был повсюду: в пустых кружках, в складках простыней, в тех неестественно долгих паузах между делами. Даже в воздухе, которым он дышал. Он не знал, что хуже — воспоминания о нём или их отсутствие. Словно в безмолвной панике, он схватил куртку, ключи, кошелёк, и, даже не оглянувшись, вышел из дома. Бар — единственное место, где можно найти утешение в алкоголе. Майкл припарковал машину вдали и сразу же закурил, неторопливо шагая по улицам бедного района. Он всматривался в лица молодых людей, пытаясь найти кого-то уязвимого, кого-то похожего на Эрнесто, но не найдя подходящего, решил иначе выпустить пар, по старинке: возле дерева увидел девицу. Худая, с размазанной помадой, в рваных колготках и дешёвом пальто, из которого торчала худенькая ключица. Она смеялась неестественно звонко, хотя возле неё никого не было. Идеальная жертва, но убивать нельзя, это слишком рискованно, хотя очень хотелось. — Сколько стоишь? — сухо спросил Майкл, доставая из кармана несколько купюр. — Столько пойдёт? — Какой ты грубиян, — недовольно отозвалась, но перечить не стала. Всё же не часто ей попадаются такие клиенты — красивые, богатые, солидные. — А я тебя, кажется, знаю… Ты был в газете. Неужели полицейские тоже любят шлюх? Майкл посмотрел на неё настолько холодным взглядом, что она в миг замолчала и по её спине прошёлся ледяной холод. — Хотя… Мне кажется я обозналась… — Заткнись и делай что должна делать. Но тут он заметил в далике более манящее тело. Молодой парень, худой, почти мальчик, прижался к стене. Свет от лампы едва освещал их, но хватило одного взгляда, чтобы у Майкла перехватило дыхание. Что-то в силуэте было до боли знакомым, настолько знакомым, что, не думая двинулся к ним. Однако стоило рассмотреть поближе, как огонь в глазах пропал — нет, это не он. — Что-то не так? — спросил незнакомец, нацелив на него холодный взгляд. — …Ночной патруль… Майкл, отодвинув девку, ждущую продолжения ночи, направился в сторону своей машины, не желая больше никого видеть и слышать.