Пазл

Поселок у моря, будто решив отдохнуть от суеты, погрузился в мягкую тишину. Воздух был наполнен запахом соли, свежего хлеба и чего-то тёрпкого от нагретых за день камней. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в глубокие персиковые и сиреневые оттенки. Отец предложил заглянуть в местный магазин пластинок — старое заведение с вывеской, где буквы давно облезли от времени. Там пахло винилом, старой бумагой и сладким морским бризом, что пробирался внутрь сквозь приоткрытую дверь. Лилия тут же нашла несколько старых итальянских баллад, Густаво же с энтузиазмом искал французский джаз, а Эрнесто, ничего не найдя, выскользнул наружу. Он уже по пути сюда приметил небольшой книжный прилавок. Здесь были книги на разных языках — старые романы, пожелтевшие путевые заметки, сборники стихов и какие-то забытые дневники. И все они лежали на стареньком деревянном столе, покрытым потёртой клеёнкой с цветочками. За ним сидела бабушка в вязаной шали и в старых очках, напоминавшая персонажа из сказок. — Любишь книги, молодой человек? Эрнесто улыбнулся краем губ, беря в руки очередную книгу. — Особенно те, что никто больше не читает. В них есть своя тайна. Если можно так сказать. Старушка понимающе кивнула и, покопавшись, протянула ему тонкий блокнот в кожаном переплёте. На обложке золотыми буквами значилось: «Письма к себе» Эрнесто взял книгу, перелистал несколько страниц, усеянных изящным почерком и в сердце кольнуло что-то странное, будто эти строки давно писали именно для него. — Звучит интригующе… Сколько с меня? — За любовь к чужим историям не платят, милый. — Нет, что Вы… Так не делается… Он уже собрался достать несколько купюр, как вдруг почти неслышный голос прозвучал за спиной: «Хороший выбор» Эрнесто вздрогнул, обернулся — и сердце на миг пропустило удар. Перед ним стоял тот самый незнакомец, но теперь на его носу были очки в тонкой оправе, а в руках — старая книга с вытертым переплётом. — Не ожидал снова тебя встретить. Так ещё и здесь. Тоже решил что-то почитать? Эрнесто сжал книгу, как будто древний том мог защитить от нарастающего странного ощущения. — Я просто… Гулял. Незнакомец кивнул и, подходя ближе, показал свою книгу. — «Сонаты забытых теней» Слыхал такую? Старый сборник рассказов. О людях, которые больше всего боятся того, что носят внутри себя. Интересно с точки зрения психологии. Я часто поражаюсь тому, как много люди носят в себе, и чаще всего это бессмысленные мысли. На секунду их взгляды встретились, и Эрнесто поймал себя на мысли, что не может отвести глаз, но ему пришлось это сделать. — Я… Мне пора, — тихо пробормотал, делая шаг назад, но в этот момент за спиной послышались знакомые голоса. — Вот ты где, сынок, — крикнула Лилия. — А мы уже тебя потеряли! Больше не уходи вот так не предупредив. Хорошо, что ты ушёл недалеко. — О, Артур! Какое совпадение! Эрнесто, познакомься, это наш постоянный посетитель. Тот, сняв очки и убрав их в карман плаща, легко улыбнулся, протягивая руку в ответ. — Густаво, синьора, рад видеть. Где ж ещё взять такой вкусный миндальный тарт, как у вас? Даже в Неаполе таких не найти. Густаво довольно хмыкнул и, хлопнув того по плечу, пригласил: «Слушай, раз уж встретились, заходи к нам! Кофе — за наш счёт. Поболтаем! Я как раз хотел спросить про одну книгу, что ты мне как-то советовал» — С удовольствием, если никто не против. — Конечно мы не против! — отозвалась Лилия, приобняв хмурого Эрнесто за плечи. — Чем больше людей — тем веселее. Но Эрнесто молча пошёл прочь.

***

Густаво зажёг старую лампу над стойкой и поставил на проигрыватель одну из новых пластинок. По комнате потекла бархатная музыка — лёгкий джаз с нотками итальянских мотивов. Эрнесто протяжно выдохнул и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, и никто его не стал останавливать, только Артур наблюдал за ним с абсолютно пустыми глазами, словно весь его план только что перечернили и выбросили в мусор. В своей комнате Эрнесто мысленно помолился, чтобы его никто не трогал, начал читать книгу. Страницы пахли старыми чернилами, а текст, написанный изящным, чуть наклонным почерком, увлекал, будто открывал двери в другой, забытый временем мир: «Я любила его… Любила всем своим сердцем. Люблю до сих пор. Буду любить всегда. Во время жизни и даже после смерти. Он был моим началом и моим концов. Мои чувства к нему искренние. Я готова была терпеть от него всё. Мне всего лишь хотелось, чтобы он был со мной. Но почему он не хочет меня?» Эрнесто швырнул книгу в сторону, не намереваясь читать эти сопли. Под деревянным полом доносился мягкий треск пластинки и бархатный голос старого итальянского певца. Эта песня напомнила ему, как он сидели возле камина, и Майкл погружал его в мир своей любимой музыки. Мужчина сидел на кресле, попивал коньяк и смотрел, нет, прожигал взглядом, ожидая реакцию. А Эрнесто просто сидел и наслаждался. Это, наверное, был один из немногих случаев, когда он ощущал себя спокойно и умиротворённо рядом с этим психопатом. И как бы Эрнесто его ненавидел, как бы не говорил себе «он тебе не нужен. Он ублюдок. Забудь его», сердце болело так, что казалось вот-вот остановится, а конечности выкручивало в разные стороны. Он не просто скучал. Он хотел его аромат, хотел услышать его сердцебиение, увидеть его лицо, услышать его хриплый прокуренный голос и снова вот так безмятежно сидеть возле камина. Эти чувства были невыносимы. Словно поддавшись необъяснимому зову, Эрнесто аккуратно погладил Арчи по холке и сказав себе, что он точно об этом пожалеет, спустился на первый этаж. Музыка мягко лилась из старого проигрывателя, словно обнимая комнату невидимым, но тёплым покрывалом. Густаво что-то рассказывал о старой итальянской поэме, которую читал ещё в молодости, а Артур, откинувшись в кресле, слушал его с лёгкой полуулыбкой, покручивая в пальцах пустую чашку, где пару минут назад ещё были остатки кофе. Лилия же ушла в спальню, смотреть любимую передачу, оставив мужчин наедине. Когда Эрнесто спустился, то проницательный взгляд Артура нацелился прямо на него, заставив невольно замереть. — У нас гость, — сказал он, улыбнувшись. — О, сынок, решил к нам присоединиться? — Нет. Я лишь хотел спросить. Ты рассказывал когда-то про дневник одной женщины. — Хм… Ты говоришь про «Письма к себе»? Это я читал ещё в молодости. Бедная женщина, полюбила ублюдка и так не смогла его отпустить… Кристина, вроде её звали, если я не ошибаюсь. — А кто она? Случайно не знаешь? — Мне даже уже не вспомнить… А что? — Это случайно не её? — Где ты это нашёл? Это же такой раритет! Никогда себе подумать не мог, что снова буду это держать. Это тебе случайно не тётушка Мария подарила? Она раньше в библиотеке работала. Такая хорошая женщина. Я потерял эти записи ещё давно… Думал, что их смыло течением или просто ветром унесло. Как же я рад, что ты их нашёл! — Забирай, я читать это не хочу… — Почему? Не нравится? — А про что там? — поинтересовался Артур, переведя взгляд с Густаво на Эрнесто. Парень отвёл взгляд, тяжело вздыхая. — Неразделённая любовь. Одержимость. Нездоровая оценка реальности и не любовь как ни к себе, так ни к окружающим. Человек, который по-настоящему любит не будет так себя вести. Он примет отказ. Примет то, что человек не хочет быть с ним и будет двигаться дальше. Жить ради себя. Но она приняла решение угнетать себя и каждый раз раскрывать раны, которые никак не могут зажить. Мне такое не интересно. Густаво приоткрыл рот, прижимая к себе листки, которые в миг показались ему чужими, словно ему открыли только сейчас глаза на тяжёлую правду. Ему раньше казалось, что эти письма написала влюблённая одинокая женщина, которая жаждала любви. Но сейчас до него дошло: она хотела не любви, она хотела контроль. — Прости, я не хотел рушить твоё понимание этого текста. Она… Она любила, но по-своему, — попытался смягчить углы, но видимо не особо получилось. — Прости… — Эй, всё хорошо! Ты открыл мне глаза. Любовь такая сложная штука. И я рад, что ты так тонко уловил ту суть, которую я не смог. — Можно мне прочесть? — спросил Артур, протягивая руку и когда бумага коснулась его пальцев, принялся быстрым взглядом читать текст. Через несколько минут он задумчиво ответил: — Мне кажется, что здесь нет кого-то правильного или неправильного. Каждый диктует данную историю по-своему. Кому-то она кажется невероятно романтичной, а кому-то невероятно больной. — А вы как считаете? — неожиданно резко даже для самого себя спросил Эрнесто. — Я считаю, что данная историю рассказывает о женщине… Точнее не история, а ее пересказ истории… О её понимая мира. Она глубоко несчастная. У неё в душе пустота, пустота, которая ничем невозможно наполнить. Они хочет лишь одного — любви. Чтобы кто-то признал её ценность. В этом тексте не говорится о любви. Здесь говорится о душевных страданиях… — Я не это хотел услышать. Как вы считаете: она любила его или это была одержима? — Одержимость это и есть любовь. Ты хочешь человека. Ты его желаешь, ты не можешь думать ни о ком другом, кроме него. Ты хочешь видеть только его глаза. Ищешь его в толпе. Хочешь слушать только его голос, его сердцебиение. Всё остальное тебе чуждо, как бы ты себя не заставлял. Эрнесто напрягся и в голове закопошились мысли, словно личинки в гнилой плоти. — Я лучше пойду в комнату, — но не успел подняться, как Артур надавил на плечи. — Что вы делаете? — Посиди с нами, — похлопал по плечу. — Мне интересен твой ход мыслей. — …Только не долго. Густаво принёс три чашки: крепкий кофе, сладкий ромашковый чай и обычное латте. Эрнесто сделал первый глоток чая и ощутил, как тело окутало тепло, наконец-то позволяя разуму расслабиться и сказать «всё хорошо» И атмосфера вмиг стала более уютной, будто по мановению волшебной палочки. Разговор был непринуждённым: книги, живопись, кофе. Эрнесто многое знал об отце, но никогда себе подумать не мог, что он в молодости занимался живописью и пытался продавать свои картины. Но мир не признал такого великого художника и ему пришлось идти работать в кофейную к отцу, которая в итоге перешла ему по наследству. Артур же не спешил о себе рассказывать, да и не мог, ибо Густаво перенимал на себя всё внимание. А никто и не был против. Через полчаса Густаво бросил взгляд на часы, которые тикали над дверью, протёр глаза и, поднявшись из-за стола, хлопнул Эрнесто по плечу. — Ладно, мальчишки, я спать. Завтра с утра к печи вставать. Вы ещё посидите? — Не откажусь, — ответил Артур. — Сынок, проведёшь затем нашего гостя? Или ты хочешь остаться на ночь? Место есть. — Интересно где же? — саркастично спросил сонный Эрнесто. — У тебя в комнате. От сонливости не осталось и следа, и парень уже захотел что-то сказать, как услышал смех старших. — Не стоит так смущать мальчишку. Я через тридцать минут пойду домой. Но спасибо за приглашение. — Ну что ж, доброй вам ночи. Нальешь ему ещё кофе, если попросит. — Благодарю. — Спокойной ночи, пап… Эрнесто невольно потянулся к чашке. Ему хотелось поскорее допить чай и уйти в свою комнату, но это было бы слишком грубо с его стороны, поэтому решил всё же сделать вид, что ему интересно здесь находится. — Ты часто читаешь? — неожиданно нарушил тишину Артур, внимательно рассматривая как длинные пальцы обхватили чашку и как Эрнесто слизывает жидкость с губ. — …Раньше больше. Но сейчас снова начал. — К книгам возвращаются, когда начинают искать в них не ответы, а самих себя. Эрнесто не знал, что ответить, потому что это попадало слишком близко к сердцу. — Мне кажется, я просто… Устал от людей. — Люди — утомительные создания. Они слишком много требуют, слишком много ждут, а сами редко дают что-то взамен. Но книги… Они хотя бы честны. Там всё просто: либо правда, либо вымысел. — Вы философ? — Тебе нравятся мои мысли? — Да, они интересны. — Я учился на кафедре философии и психиатрии. А теперь расскажи мне о себе. — Зачем? — Может, я ещё что-то умное расскажу. — У меня уже есть психиатр, больше мне не нужен. — Ох, я не буду тебя анализировать, я хочу узнать тебя как… Друга? Эрнесто цокнул языком, но в его глазах мелькнул интерес. — Друзья обычно не задают столько вопросов. — Настоящие друзья задают именно такие вопросы, — и наклонился вперёд, голос стал тише, почти шёпотом: — Ты когда-нибудь чувствовал, что кто-то смотрит на тебя так, будто видит тебя насквозь? Эрнесто напрягся, его взгляд стал настороженным. — Что вы имеете в виду? — Просто интересно, как ты реагируешь на такие вещи. Настоящий специалист видит тебя насквозь. Эрнесто молчал больше минуты. — Вы говорите, что не хотите меня анализировать, но ваши вопросы звучат как из учебника по психологии. — Иногда вопросы — это просто способ узнать человека получше. — А если я скажу, что хочу узнать вас? Артур слегка приподнял бровь, но остался невозмутимым. — Это возможно, если ты готов слушать. — Расскажите мне что-нибудь, чего вы обычно не рассказываете. — Мне нравится пить горячий шоколад со сливками. Эрнесто подавился чаем, начав кашлять, и Артур подскочил к нему, похлопывая по спине. И тут же после кашля раздался смех. Сначала смеялся только Эрнесто, а Артур недоумевая смотрел на него, но потом тоже начал смеяться. — Ты же просил рассказать о том, что я обычно не рассказываю. Или ты думал, что я серийный маньяк и у меня в подвале трупы? Я обычный человек. Со своими странностями. Кто бы мог подумать, что такой взрослый мужчина такое любит, да? — Да! Я совершенно это не ожидал! — Рад, что я тебя рассмешил, — потянулся, чтобы потрепать по волосам, как Эрнесто напрягся. — Что ж, мне уже пора. Приятный был сегодня вечер, ты так не думаешь? — Весьма. — Надеюсь, что не последний. Спокойной ночи, Эрнесто. Ничего не ответив, парень закрыл за ним дверь и неожиданно для себя ощутил пустоту.

***

Тьма была плотной, пропитанной запахом гнилого мяса. Лёгкие горели, будто он только что проглотил куски раскаленного угля, а тело била крупная дрожь. Под ним не было мягкого матраса, только холодная, шершавая поверхность, царапающая кожу. В голове звенел пронзительный, скрежещущий визг, будто кто-то царапал стеклом по стеклу. И самое страшное было то, что этот звук был не из сна. Он был извне. Медленно, с нарастающим ужасом, Эрнесто приоткрыл веки. Он лежал в своей постели, в своей спальне, но что-то было не так. Воздух был слишком холодным, слишком затхлым. И этот запах… Становился сильнее, и в следующую секунду в ноздри ударил едкий, металлический смрад крови, смешанный с ароматом чего-то сладковато-приторного, похожего на разлагающийся фрукт. Это всё сон… Это всё сон… Никто не стоял в тёмном углу, никто не висел над потолком, готовясь пригнуть, никто не лежал под кроватью и не тянулся длинными когтями схватить на оголённую из-под одеяла лодыжку. Всё было спокойно. Эрнесто зажмурился как можно сильнее, проглотил ком в горле и с трудом приподнялся на локти. Его подмышки, спина и волосы были мокрые от пота с характерным кислым запахом, как после ночного запоя, когда организм выводит токсины. И сев на край кровати зарылся пальцами в волосы, повторяя себе, что это был очередной кошмар. Эрнесто осмотрел комнату, которую освещал еле-еле заметный свет от фонарей, и заметил, что Арчи не было нигде, хотя обычно он всегда спал между ног, положив морду на ляжку. Эрнесто сфокусировал своё внимание на шкафчике, а точнее на небольшом зеркале, что висело на нём. Он смотрел на своё отражение: тёмные глаза, бледная кожа, тонкие губы, впалые щёки. Он смотрел на себя ещё несколько минут, совершенно ни о чём не думая, как одна деталь в этом безжизненном лице заставила ужаснуться — два совершенно здоровых глаза смотрели словно сквозь него. Это было не отражение. Это была чёрная, извивающаяся масса, которая медленно пульсировала, словно живое существо. Из этой массы тянулись тонкие, костлявые отростки, которые, казалось, тянулись к нему, чтобы схватить и утащить в глубины ночного кошмара. И внутри этой массы… Он увидел Лукаса. Его лицо было искажено гримасой ужаса. Глаза — пустые, бездонные колодцы — смотрели прямо. Рот был приоткрыт в беззвучном крике, а по шее тянулась багровая борозда, почти отделяя голову от шеи. — Нет… Нет! — закричала гримаса и по её бледным щекам потекли чёрные слёзы, капая на пол и образовывая лужи. — Не дай ему меня убить, Эрнесто! Не дай ему убить нас! Эрнесто вывернуло наизнанку — едкая, жёлчная рвота смешалась с чёрной нефтяной жижей, которая уже обживала пол. Эта субстанция не была просто жидкостью; она пульсировала, как единый огромный орган, извергая из себя миазмы. И с утробным хлюпаньем она начала карабкаться по ножкам кровати. Эрнесто забился в угол, подтянув колени к подбородку, но матрас под ним внезапно стал болотом. Простыни намокли, пропитываясь этой чернотой, которая жадно тянула к нему свои незримые склизкие пальцы. — Не трогай! Эрнесто вскочил, и его босые ступни погрузились в ледяной холод. Жижа мгновенно обвила его лодыжки, поднимаясь к коленям. Она была тяжелой, как свинец, и пахла сырой землей, которой засыпают гробы. А изо всех углов, из самых щелей потолка, разрывая пространство, несся голос Лукаса. Это не был крик живого человека — это был предсмертный хрип существа, которому медленно перерезают связки. В панике Эрнесто рванулся прочь. Каждый шаг давался с трудом, ноги вязли в этом чёрном киселе, который с чавканьем отпускал его плоть. Он вылетел в коридор, где мрак стал почти осязаемым. Жидкость заливала дом, поднимаясь всё выше, превращая привычное пространство в чёрный океан. На первом этаже, перед лестницей, прямо в воздухе застыла огромная, дрожащая капля этой жижи. В её глубине, под слоями вязкой тьмы, медленно вращалось лицо Лукаса — синюшное, с выпученными глазами и ртом, забитым чёрным илом. Его пальцы, обтянутые мертвенно-бледной кожей, скребли по внутренней поверхности этой водяной тюрьмы. Чёрная капля начала содрогаться, её поверхность натянулась, как гнилая кожа, готовая лопнуть от внутреннего давления. Эрнесто застыл, не в силах даже закрыть глаза, когда из вязкой тьмы, с влажным, хлюпающим звуком, начало вываливаться Оно. Это был не человек. Это была насмешка над самой идеей жизни — чудовищный симбиоз, со сочленениями, которые не должны существовать. Сначала из кокона высунулась рука — обычная, крепкая мужская ладонь с короткими ногтями, покрытая густым волосом, но следом за ней, сросшись в области плеча, вывернулась вторая конечность — бледная, иссохшая, с длинными пальцами, напоминающими паучьи лапы. Затем голова. Точнее, две головы, сросшиеся затылками, но пытающиеся смотреть в разные стороны. Одна сторона лица была искажена посмертной судорогой, кожа обвисла серыми лоскутами, а единственный уцелевший глаз безумно вращался в глазнице, а другая половина была неподвижной, как восковая маска, и лишь уголок рта подергивался в ритмичном тике. Их тела были впаяны друг в друга в районе грудной клетки. Сквозь полупрозрачную, липкую мембрану, заменявшую им общую кожу, было видно, как под рёбрами бьётся одно огромное, угольно-чёрное сердце. А из живота этого существа, словно кишки, свисали куски человеческой плоти, сшитые между собой грубой рыболовной леской. Существо перевалилось через край кокона и с тяжёлым костным хрустом приземлилось на ступени. Оно двигалось хаотично: ноги, принадлежащие разным телам, не слушались друг друга, заставляя монстра извиваться в жутком танце. Существо подалось вперёд, преодолевая сопротивление собственной сросшейся плоти. Звук его движения был невыносим — влажный хруст отделяющихся друг от друга тканей и чавканье жижи под тяжёлыми ступнями. Эрнесто попытался дёрнуться, убежать от этого ужаса, но его ноги были намертво затянуты в этом болоте. Две головы замерли в миллиметре от лица Эрнесто, и от их взгляда он почувствовал не просто холод — он почувствовал абсолютное отсутствие жизни. Вечная мерзлота, проникающая сквозь кость прямо в мозг, стирающее его личность, его волю, его «я» В ту же секунду чёрная жижа, словно получив приказ, рванулась вверх. Она забилась в уши, липкой лентой запечатала рот, не давая вырваться последнему крику, и заполнила нос тухлой кислой вонью. Мир сузился до пульсирующего кокона. Ноги оторвались от ступеней; гравитация исчезла, сменившись весом толщи воды. Его лёгкие совершили последний, судорожный глоток, впуская внутрь густую тьму вместо воздуха. И в тот момент, когда сознание должно было окончательно погаснуть, тьма вдруг взорвалась ослепительной белизной. Эрнесто открыл глаза. Над ним не было потолка — только небо, затянутое низкими тучами. Вокруг него стеной стоял зимний лес. Снег под ним не был холодным — он казался мягким, накрахмаленным саваном, который бережно принимал изломанное тело в свои объятия. Весь мир превратился в монохромную тишину, где само время замерзло. Эрнесто погрузил пальцы в сугроб, чтобы приподняться, но ощутил что-то твёрдое. Там покоились они.